Часть 4

Я подошла к его камере позже, чем обычно. Весь день меня преследовало эхо того ночного разговора. Слова «единственный родной человек» висели во рту горьким привкусом, смешиваясь со странной завистью к Лэйн. Мои собственные чувства путались, сплетая страх, научное любопытство и ту самую, запретную симпатию, что пустила корни где-то в темноте, рядом с его тихим голосом. Дверь в камеру была приоткрыта. Необычно. Охранник у поста отвлёкся, разговаривая по рации. Я заколебалась на пороге. Протокол предписывал стучать, но тишина изнутри была такой густой, что захотелось нарушить её, войти без предупреждения, как врываешься в свою комнату после долгого дня. Я сделала шаг внутрь. Авель стоял спиной ко мне, у противоположной стены. И это уже было непривычно. На нём не было стандартной рубашки — только простые, синие штаны из того же грубого хлопка. Его спина, паутина бледных, тянущихся шрамов, была обнажена. Мышцы под кожей играли мелкой дрожью, а крылья чуть подрагивали. Я замерла, не решаясь нарушить момент. Он не обернулся, только голова чуть склонилась набок. — Айрис, — произнёс он моё имя. В его устах оно звучало как отдельная, хрупкая нота. — Дверь была открыта, — пробормотала я, чувствуя себя незваной гостьей. — Всё в порядке? Он медленно повернулся. Его лицо было бледнее обычного, глаза казались огромными, почти чёрными в полумраке камеры. В них бушевало что-то, чего я раньше не видела — не усталость, не печаль. Смятение. Голод. Я инстинктивно отступила на шаг, но было поздно. Он двинулся. Один большой шаг — и я была в его руках. Воздух вырвался из моих лёгких с недоумённым стоном. Он сжал меня меня и прижал к себе. Это не было объятием. Это был захват. Его руки скользили по моей спине, впивались в бока, останавливались на бёдрах, обтянутых тонкой тканью лабораторных брюк. Каждое прикосновение было грубым, исследующим, лишённым всякой плавности. Как будто он заново узнавал, что такое другая плоть. А я… я не сопротивлялась. Шок сковал мышцы. Его губы скользнули по моей щеке. Он замер, вдохнул запах моих волос, и его веки дрогнули, словно от головокружения. Потом он скользнул взглядом по моей груди, по животу, и устало, почти болезненно, вздохнул. Взял мою ладонь и прижал её сначала к своему плечу, потом к щеке. Он потерся о мои пальцы, как котёнок, принимая ласку, хоть и оказанную им же самим. Этот жест, такой неожиданно нежный на фоне грубого захвата, перевернул что-то во мне. Потом он притянул меня ближе. Так близко, что наши губы почти соприкоснулись. Его дыхание обжигало кожу. — Что делаешь? — выдохнула я, и мой голос прозвучал чужим, тонким. — Изучаю тебя, — прошептал он, его глаза впивались в меня. — Или только тебе можно это делать? Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе, наполненном его теплом и моим страхом. — Интересный способ изучать, — с трудом выдавила я, сглатывая ком. — Это такая месть лично мне за то, что с тобой делали другие? Он коротко, беззвучно хмыкнул, и в этом звуке не было веселья. — Боги, нет. Конечно, нет. Это не месть. И уж точно не тебе. — Его взгляд стал пронзительным, почти болезненным. — Я слышала твой разговор с братом. О Лэйн. О том, как отвратительна связь с человеком. Его хватка ослабла. Он отступил на шаг, и я почувствовала, как воздух хлынул в лёгкие. Он разжал моё запястье и поднял ладонь к глазам, разглядывая её, как будто на ней были следы. — При чём здесь Лэйн? — его голос стал тихим. — При том, что ты говорил, что не понимаешь своего брата. Он зажмурился, словно от физической боли. Мышцы на его челюсти заиграли. Рука, всё ещё обхватывавшая моё второе запястье, дёрнулась. — Да, это так. И я всё ещё так считаю. Любовь с обычным человеком — противоестественно. — Тогда отпусти меня! — я изо всех сил рванулась, и на этот раз мне удалось вырваться, отпрыгнув к двери. Сердце колотилось, стуча в висках. — И я клянусь, больше ты меня здесь не увидишь. — Нет. — Он скрипнул зубами, и в один миг снова был передо мной, перекрывая путь к отступлению. Его рука снова сжала моё запястье, на этот раз так, что кости затрещали. — Так просто я тебя не отпущу. Боль, острая и унизительная, заставила слёзы выступить на глазах. — Иди к чёрту и оставь меня! Он сжал сильнее, и в его глазах, налитых тьмой и смятением, что-то дрогнуло при виде моих слёз. В его чертах читалась внутренняя битва — отвращение, вожделение, злость и какая-то исковерканная нежность, сплетались в невыносимый клубок. — Ты останешься здесь. Со мной, — прозвучало как приговор, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Я не хочу, — выдохнула я, смотря прямо в его глаза, полные той же потерянности, что и мои. Он замер. Его взгляд, хмурый и тяжёлый, изучал моё лицо. Он на секунду закрыл глаза, словно сражаясь с внутренним демоном. Когда он открыл их снова, в них осталась только усталость. Бесконечная, вселенская усталость. — Ты не понимаешь… — его голос охрип, стал тише. Он медленно сжал зубы и притянул меня снова, но уже без прежней силы. Его губы коснулись моего уха в едва ощутимом, дрожащем прикосновении. — Я не могу отпустить… — Пусти! — я с рывком упёрлась ладонями в его грудь и оттолкнула изо всех сил. — Жалею о том дне, когда впервые пришла сюда. От толчка он лишь слегка отступил, сохраняя равновесие. На его лице мелькнуло чистое, детское удивление, будто он впервые увидел во мне не объект, не средство, а сопротивление. Живое, хрупкое, но настоящее. — Ну что ж… — он пробормотал, делая шаг вперёд, но теперь между нами висела невидимая стена. — Значит, жалеешь, да?.. Его рука потянулась к моим волосам, пальцы запутались в прядях и слегка, почти нежно, оттянули мою голову назад. Он мог разглядеть каждую эмоцию на моём лице, каждую слезинку, каждую дрожь. — Я нуждаюсь в тебе, Айрис, — его шёпот обжёг кожу. Его свободная рука скользнула по моему плечу, едва коснулась груди, опустилась на бедро. Прикосновение было лёгким, почти робким. — Эта нужда… как болезнь. В его голосе была такая нагая, неприкрытая боль, что моя собственная ярость вдруг схлынула, оставив после себя пустоту и щемящую жалость. Он был исковеркан. Искусан изнутри голодом по чему-то, чего сам презирал. — Пожалуйста… хватит, — прошептала я, и в моём голосе не было уже гнева. Была лишь усталость. От всего. От него. От себя. Он замер. Его рука всё ещё лежала на моём бедре, но пальцы разжались. Он смотрел на неё, как на чужую. Внезапно он отступил назад, резко, словно обжёгшись, и разжал пальцы в моих волосах. — Уходи… — его голос был хриплым, пробитым насквозь. Он не смотрел на меня. Смотрел куда-то в сторону, в пустоту за моим плечом. — Пока я не передумал. Он сделал паузу, и его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Я не ответила. Не посмотрела на него больше. Я просто развернулась и выбежала из камеры, в коридор, где воздух был холодным и не пах им. Слёзы текли по моему лицу, слепя, но я не вытирала их. Я бежала, спотыкаясь о собственные ноги, едва не врезавшись в кого-то в полумраке, не разбирая лиц. В ушах звенело. На запястьях горели полосы от его пальцев. А на губах, проклятых, предательских губах, всё ещё пылало призрачное, стыдное тепло от его дыхания. Я не помнила, как выбежала из того крыла, как металась по пересекающимся серым коридорам. Тело вело само, уводя подальше от места преступления, от его запаха, от призрачного жара на моей коже. В ушах стоял гул, перемежающийся с его сломанным шёпотом: «Уходи… пока я не передумал.» Я наткнулась на кого-то грудью, отпрянула, едва не потеряв равновесие. Грубые, сильные руки схватили меня за плечи, чтобы удержать. — Айрис? — раздался обеспокоенный, низкий голос Ноа. — Что с тобой случилось? Я подняла голову, машинально вытирая ладонью мокрое, распухшее лицо. Передо мной, в свете тусклых ламп, был почти весь отряд. Анна, со скрещенными на груди руками и поднятой бровью. Лэйн, с чашкой чая в руках и широко раскрытыми глазами. Ян, молчаливый и настороженный. И Каин. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, но его внимание было целиком приковано ко мне. Его взгляд скользнул по моим заплаканным щекам, по растрёпанным волосам, по халату, скомканному на плечах, и задержался на моих запястьях, где уже проступали красные, отчётливые полосы. — Всё хорошо, правда, — я растянула губы в подобие улыбки. Она получилась кривой, болезненной, и я почувствовала, как трещит маска. — А где Дмитрий, Лестер и Грег? Ян, поджав тонкие губы, ответил первым, его голос был сухим и бесстрастным, но глаза выдавали беспокойство: — Они занялись кое-чем у периметра. Каин оттолкнулся от стены и медленно подошёл ближе. Его шаги были бесшумными, но каждый из них отдавался в моей грудной клетке глухим ударом. Он остановился в полуметре, хмуро, почти клинически рассматривая меня. Вдруг меня пронзила леденящая мысль: бессмертные. Они могут читать мысли? Чувства? Может ли он видеть в моей голове обрывки только что случившегося — грубые руки на моей спине, горячее дыхание на шее, смесь страха и стыда? Я мысленно, отчаянно, почти молитвенно, умоляла его молчать. «Молчи, если увидел. Ради всего святого, молчи.» — Надеюсь, они успеют к ужину… — пробормотала я, лишь чтобы заполнить гнетущую тишину, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно высоко. — Конечно, успеют, — отозвался Каин. Всё ещё хмурясь, он на мгновение прикрыл глаза, как будто отгоняя наваждение. Ноа первым не выдержал натянутого молчания. Он осторожно, как бы боясь спугнуть, положил свою большую, тёплую руку мне на плечо. — Ты выглядишь нехорошо, Айрис. Что-то всё-таки произошло. Ты ведь не просто так плакала. Лэйн кивнула, её тонкие пальцы сжали кружку. — Ты была одна в камере с Аве… — она не успела договорить, как Каин резко кашлянул. Но Лэйн проигнорировала его. Её взгляд, полный тревоги, был прикован ко мне. — Ты уверена, что Авель не причинил тебе вреда?.. Его имя, произнесённое вслух, ударило, как ток. Я с трудом сглотнула ком, подступивший к горлу, и почувствовала, как всё тело вздрогнуло мелкой, предательской дрожью. — Нет, всё хорошо, он не причинил мне вреда, — выдавила я, глядя куда-то в пол между нами. Если только не считать за вред осознание того, что тот, к кому я привязалась, чью тихую боль начала чувствовать своей, увидел во мне лишь игрушку для утоления неожиданно вспыхнувшего голода. Это ранило глубже любого физического насилия. Это выжигало изнутри. Каин резко перевёл взгляд с меня на Лэйн, а затем обратно. Его глаза сузились. В них мелькнула досада. Будто он видел обрывки сцен в моей голове, но не решался озвучить их. Лэйн заметила его реакцию и тут же умолкла, опустив глаза. Остальные — Анна, Ноа, Ян— переглядывались, чувствуя натянутую, густую, как смог, атмосферу. Они понимали, что за словами «всё хорошо» кроется пропасть. Ноа осторожно сжал моё плечо, и это простое, человеческое прикосновение заставило меня едва не расплакаться снова. — Ладно… — сказал он мягко, но твёрдо. — Если ты не хочешь говорить, мы не будем давить. Но если вдруг тебе станет хуже или понадобится помощь — сразу к нам, поняла? Никакой геройской дури. Его слова, такая простая, солдатская забота, стали последней каплей. Стена, которую я пыталась возвести, дала трещину. — На самом деле… — я судорожно вздохнула, и воздух со свистом прошёл через сжатое горло. — Помощь мне и правда нужна. Может, кто-нибудь зайти со мной к Донован? Эффект был мгновенным. Лица всех присутствующих изменились. Анна выпрямилась, её аналитический взгляд стал ещё острее. Ян нахмурился. Ноа поджал губы и покачал головой с лёгким, но явным недовольством — он не любил Донован, это было ясно. Но самым ярким был Каин. Он тут же закрыл расстояние между нами в один шаг и положил руку мне на локоть. Не грубо, но властно, будто опасаясь, что я упаду или сбегу. Его прикосновение, такое же горячее, как у брата, но заряженное иной, сдержанной силой, заставило меня вздрогнуть. — А почему именно к Донован?.. — его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовался холодный, стальной подтекст. Я сделала глубокий вдох, собирая последние крохи решимости. — Я хочу отдать ей все материалы по проекту Авеля. Отчитаться. И… отказаться от дальнейшего наблюдения. Его пальцы впились мне в руку почти болезненно, через ткань халата. — …То есть ты хочешь отказаться от наблюдений за ним?.. — он повторил, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на искреннее изумление. И… расстройство? — Да, — я попыталась сохранить голос твёрдым, но он дрожал, выдавая всю мою внутреннюю бурю. — Почему ты так удивлён? На его лице на секунду исказилось что-то тёмное — недовольство, почти ярость, но он с невероятным усилием воли взял себя в руки. Мышцы на его скулах вздулись, когда он стиснул челюсти. — Мне казалось, ты была заинтересована в нём. В его судьбе… — он прикусил губу и резко замолчал, словно боялся сказать лишнее, что сорвётся с языка. В его паузе, в его напряжённом взгляде я прочитала слишком много. Он знал. — Скажи честно, — прошептала я, глядя прямо в его пугающие глаза. — Ты ведь успел залезть в мою голову и увидеть всё, что сделал твой брат буквально меньше часа назад? Его пальцы на моей руке дёрнулись. Он замер, и в его взгляде промелькнула тень вины, странной и неуместной. Потом он медленно, почти невесомо, кивнул. Лёд в моей груди сменился горьким, едким пламенем. — И ты всерьёз удивляешься тому, что я больше не хочу к нему приходить? На миг его взгляд потемнел, а челюсть свело судорогой. Пальцы впились в мой кожу так, что я чуть не вскрикнула. — …Ты уверена в своём решении? — его голос был низким, напряжённым. — Нет, — призналась я с горькой искренностью. — Но думаю, что это будет верное решение. От меня больше нет пользы. Ни для него. Ни для проекта. Только боль. Его пальцы чуть расслабились, но не отпустили. Послышался тихий скрежет зубов, прежде чем он произнёс, обречённо: — Ладно. Пошли к Донован. Он, всё ещё придерживая меня за руку, твёрдо повёл по коридору, оставив остальных в тягостном, недоуменном молчании. Когда мы вышли за угол, я попыталась отстраниться, но его хватка снова окрепла. — Подожди секунду, — он остановился и развернул меня лицом к себе, заставив посмотреть в глаза. В них не было привычной ярости. Была серьёзность, почти болезненная. — Я хочу кое о чём тебя спросить. Ты точно не хочешь приходить к нему… или просто боишься того, что он может сделать? — Боюсь, — выдохнула я, и это было чистой правдой. — Боюсь, что в следующий раз он меня не отпустит. Боюсь того, что… что во мне проснулось в ответ. Это пугает больше всего. Его взгляд потемнел, пальцы рефлекторно сжались, но уже не причиняя боли. — Он бы не посмел, — сказал Каин с неожиданной убеждённостью. — Ты слишком много значишь для него. Так что… тебе нечего опасаться. — Если бы я действительно что-то для него значила, он бы не удерживал меня силой… — голос мой сорвался на шёпот от стыда. Его глаза на миг расширились, но он быстро скрыл эмоции под маской. — На самом деле, то, что он говорил и делал… не более чем бред. Бред отчаяния, от голода по контакту. Поверь, он бы никогда не посмел причинить тебе реальный вред… — Почему ты так уверен? — в моём голосе звучал вызов. Каин глубоко вздохнул и отвёл взгляд куда-то за моё плечо, в пустоту коридора. — Я ненавидел его. Долгие годы. Но он… всё ещё мой брат. И я знаю его ядро. То, что осталось под всеми этими шрамами и болью. Оно не способно на злонамеренное насилие. Только на… глупые, отчаянные ошибки. — Ну да, — я грустно усмехнулась, чувствуя, как дрожит подбородок. — Родственные связи всегда крепки. Даже сквозь ненависть. Его пальцы сильнее вцепились в складки моего халата. Где-то в глубине его голубых, казалось, выцветших от времени глаз мелькнула растерянность, почти детская. — Да. И ничего с этим не сделаешь… — он чуть усмехнулся, но в улыбке не было радости. — Слышала бы это сейчас Лэйн — была бы рада. Она ведь всё время пыталась… ну, не то чтобы помирить. Объяснить. Она верит, что всё можно перевести на понятный язык. Он снова устремил на меня серьёзный взгляд, словно хотел добавить что-то важное, но вновь удержался, сжав губы. — Донован ждёт, — напомнил он себе скорее, чем мне, и мы снова тронулись в путь. Но уже через несколько шагов он резко остановился, заставив меня чуть качнуться вперёд, и развернулся ко мне. — Стой. — Что? — удивлённо выдохнула я, сбитая с толку. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, будто видел впервые и вдруг осознавал какую-то фундаментальную, упущенную истину. — Ты… действительно уверена, что он не способен?.. — его руки сжались в кулаки у боков, и было видно, как напряжение тянет жилы на шее. Он боролся с собой, желая сказать больше, но не находя слов. — На что? На чувства? — спросила я, и в моём голосе звучала вся моя усталость и боль. Каин на миг прикрыл глаза, затем медленно, тяжело выдохнул. — Да. — Каин, — тихо спросила я, подбирая слова. — Как сильно ты любишь Лэйн? Услышав это, он вздрогнул всем телом. Его взгляд стал острым, почти испуганным. — Сильнее, чем жизнь, — вырвалось у него, голос был напряжённым, сдавленным. Он оглянулся по сторонам, проверяя пустой коридор, затем снова впился в меня взглядом. — Что тебя вдруг интересуют мои чувства?.. — Нет, ответь сначала на следующий вопрос, — я покачала головой, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. — Пожалуйста… Это важно. Он сжал губы в тонкую, белую полоску, но не стал сопротивляться. В его глазах мелькнула простая человеческая растерянность. — Спрашивай. — Ты когда-нибудь причинял ей боль? Он выглядел шокированным этим вопросом. Его взгляд отплыл куда-то в сторону, в прошлое, и лицо исказила гримаса настоящей, глубокой боли. — Да, — прозвучало хрипло. — Было такое время. Были моменты, когда я… когда я обращался с ней, как с инструментом, а не… — слова давались ему с видимым трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины, где лежали осколки его собственных ошибок. — Я причинял ей боль. Не раз и не два. Было время, когда я… когда я её и вовсе ненавидел. За то, что она заставила меня чувствовать. За свою уязвимость перед ней. — Что?.. — я ошарашено смотрела на него, не веря своим ушам. — Ты ведь… Ты ведь любишь её, а она тебя… На его лице появилось болезненное, искажённое выражение, взгляд стал далёким, смотрящим внутрь себя. — Любовь — это не только лепестки розы, Айрис, — прошептал он, и в его голосе звучала мудрость, купленная непомерной ценой. — Иногда она ранит шипами… — Он глубоко, с трудом вдохнул. — Даже с Лэйн я не всегда был… адекватен. Пока не понял. Пока не осознал до дрожи в костях, насколько она значима для меня. Что без неё я — просто буря без направления. Что я должен стать лучше. Ради неё. И это… это самая трудная битва. Против самого себя. Он сжал губы, подавляя нахлынувшие эмоции, и вдруг тихо, с подозрением спросил: — Почему вдруг тебя интересуют мои отношения с Лэйн?… — Потому что я думала, что услышу противоположный ответ, — призналась я, и голос мой дрогнул. — Что ты скажешь, что у вас всегда всё было хорошо, идеально, без единой трещины. И тогда… тогда мне было бы проще. Проще отказаться от Авеля. В его голосе послышались неподдельные удивление и замешательство. — Почему… почему тебе так хочется от него отказаться?.. — Потому что я не хочу, чтобы мне делали больно! — вырвалось у меня, и слёзы снова навернулись на глаза. Он окинул меня долгим, проницательным взглядом и слегка нахмурился. — Значит, ты отказываешься от него просто из-за страха получить боль?.. Я тяжело, с надрывом вздохнула, чувствуя, как предательская влага скатывается по щекам. — Я в этом уверена, хотя раньше мне хотелось надеяться на лучшее… — голос сорвался на шёпот. — Думала, что моё сочувствие, моё внимание что-то изменят, помогут ему справиться с тем, что он пережил. А я стала просто… объектом его голода. Пальцы Каина на моей руке сжались чуть крепче, но не больно. Скорее, удерживающе. Его лицо стало напряжённым — он явно знал что-то, какую-то правду, лежащую глубже моего понимания, но не мог или не хотел её высказать. — Не говори так о себе… — прошептал он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала мягкость, странная и неуместная. — Никогда не говори. — Но сейчас я чувствую себя именно так. Глупой, использованной и… испуганной. — Я бы мог доказать тебе, что ты ошибаешься… что то, что чувствует он — это не голод. Это начало чего-то иного. Но сейчас — не время. Не место. В ответ я лишь молча, бессильно покачала головой. Я не была готова к таким доказательствам. Я была разбита. Он выдохнул, и его хватка ослабла, позволяя мне слегка отстраниться, обрести своё пространство. — Ты всерьёз думаешь, что это правильное решение?.. Что ты просто убежишь от того, что тебе не нравится, что пугает?.. — Мне казалось так! — почти крикнула я в ответ, чувствуя, как последние нервы натягиваются до предела. Его взгляд смягчился, а пальцы чуть ослабили хватку, становясь почти что нежными. — Но… как так вышло?.. — спросил он тише. — Разве ты когда-нибудь чувствовала себя в опасности, когда была с ним? Разве тебе хоть раз, хоть на миг, хотелось уйти, когда он был рядом, спокойный? — Только сегодня, — выдохнула я. — Когда он как с цепи сорвался. До этого… до этого было спокойно. Было… хорошо. Поэтому теперь мне так больно. Потому что он это спокойное разрушил. На лице ангела мелькнуло искреннее, глубокое сочувствие. Он кивнул, будто что-то для себя окончательно решил. — Я понимаю… Боль — это не то, чего хочется. — Он отвел взгляд в сторону, в темноту коридора, и тихо, почти про себя добавил: — А может… может, он просто напуган так же сильно, как и ты?.. Напуган тем, что почувствовал что-то настоящее, и не знает, что с этим делать, кроме как сломать? — Напуган после того, как сам напугал меня? — горько усмехнулась я. Каин на миг прикрыл глаза, слегка сжимая моё плечо, как бы пытаясь передать какую-то истину через это прикосновение. — Порой мы… мы делаем глупости именно из страха потерять близкого человека. Мы пытаемся удержать его слишком крепко, слишком по-звериному, забывая, что это может ранить. И тогда… мы даже не думаем о том, что своими же действиями… уничтожаем всё, что хотели бы защитить. Я знаю это. По себе знаю. Я молчала, уставившись в швы между бетонными плитами пола. Его слова были похожи на правду. Горькую, неудобную правду. И верить в неё было страшно, потому что это означало дать ещё один шанс. Рискнуть снова. Он окинул меня долгим, всевидящим взглядом, сжал плечо в последний, ободряющий раз и тихо сказал: — Ладно. Если я правильно понимаю… мы сейчас никуда не идём. — Он сделал паузу, изучая моё лицо. — Может, тебе правда стоит обдумать своё решение ещё раз? Не действовать сгоряча, когда рана ещё свежа и жжёт. Я покачала головой, чувствуя, как накатывает новая волна изнеможения. — Я не пойду сейчас к ней. Я… уже ни в чём не уверена, если честно. Просто устала. Устала до чёртиков. — Тогда… успокойся, — его голос прозвучал почти по-отечески. — Не принимай решений сейчас, когда ты в таком состоянии. Сначала остынь, подумай… а потом уже решай. Ладно? — он отвел взгляд и тихо, как будто стесняясь, добавил: — Если хочешь… я могу пойти с тобой к нему позже. Просто посидеть там, чтобы убедиться, что он… что черта не будет перейдена снова. Чтобы ты могла чувствовать себя в безопасности. Это предложение было настолько неожиданным, таким абсурдным в свете их вечной вражды, что я не сдержала короткий, хриплый смешок. — Это было бы странно. Даже забавно, — прошептала я. — Младший брат следит, чтобы старший не распускал руки и не приставал к девушке. Каин моргнул, явно не ожидая такой реакции. Потом его губы дёрнулись, и в уголках глаз на мгновение обозначились лучики морщин — подобие улыбки. — Да, выглядит немного карикатурно, если подумать… — его голос снова стал серьёзным, но без прежней тяжести. — Но я правда могу. Я посмотрела на него — на этого древнего, яростного ангела, предлагающего себя в качестве телохранителя в личных делах своего брата и меня. — Спасибо тебе за это, — сказала я искренне. — Но я пока что… я лучше вернусь к себе. Просто отдохну. Остыну. Как ты и сказал. Он кивнул, медленно, отпустил моё плечо, но продолжал смотреть на меня внимательным, оценивающим взглядом. — Хорошо. Ты знаешь, где меня найти… — он сделал паузу. — Если что-то изменится. Если передумаешь. Ему явно было тяжело удержаться от каких-то последних слов, наставлений или предупреждений, но в последний момент он остановился. Мы просто стояли, глядя друг на друга в полумраке коридора. Каин кивнул на прощание, коротко и резко, и развернулся, направляясь обратно к свету и голосам их модуля. Он сделал несколько шагов, потом остановился, оглянулся через плечо. Потом его фигура растворилась в повороте. И только после того, как он исчез из поля моего зрения, я осознала, что глубинный страх, который я испытывала не только в его обществе, но и при одной мысли, исчез после этого разговора.

***

Всё тело гудело, как натянутая струна, но я шла по бесконечным, серым, похожим на вены коридорам, радуясь, что они пусты. Я избегала общих зон, обходила столовую стороной, не готовая ни к чьим взглядам, ни к каким бы то ни было вопросам. Мысль об ужине вызывала тошноту. Мысль о том, чтобы рассказать кому-то ещё о случившемся, о его руках и своём стыде, казалась невыносимой. В своей комнате я прислонилась спиной к холодной металлической двери, закрыв глаза, пытаясь стереть из памяти его прикосновения. Но они впились под кожу. На запястьях, под стандартными наручными часами базы, проступали красные, чёткие отпечатки его пальцев. Я сорвала часы, швырнула их в угол. Они глухо ударились о стену и затихли. И тогда я заметила записку. На моей узкой, застеленной серым казённым бельём койке лежал аккуратно сложенный квадратик бумаги. Той, что используют для быстрых записей в блокноте, с неровным краем. Я подошла, взяла дрожащими пальцами. Почерк был мелким, угловатым, но небрежным. «Айрис. Если захочешь поговорить — я рядом. — Лэйн.» Подпись внизу была смазанной, неровной, словно её второпях дописывали или рука дрогнула. Я прижала бумажку к груди, и что-то тёплое и острое, как шип, кольнуло под рёбра. Смертная, полюбившая ангела. Да, возможно, с ней действительно стоило поговрять. Она одна могла понять эту головокружительную пропасть между видами, эту боль от прикосновения, которое может и обжечь, и спасти. Я уже почти решилась выйти, направиться к её крошечной каморке, как в дверь громко, отрывисто постучали. — Эй, Айрис?.. — послышался голос из-за двери, приглушённый, но узнаваемый. — Ты там внутри?.. Дверь приоткрылась без моего разрешения — замки на «Адаме» были скорее условностью для таких, как она. В щели мелькнул знакомый, отточенный профиль Анны. Она выглядела усталой. Растерянной. В её глазах читалась какая-то внутренняя борьба. — Да, это я… — сказала она, не дожидаясь ответа. — Можно войти? — Да… — я заторможенно наблюдала, как она входит, захлопывая дверь. В её руках был стандартный поднос с базовой едой — что-то коричневое под соусом, пакетированный хлеб. Но мой взгляд сразу же прилип не к еде. Он упал на тонкий шприц, торчащий из нагрудного кармана её безупречного халата. Жидкость внутри была мутно-голубой, мерцающей. — А это?.. — моё сердце пропустило удар. Я отступила на шаг. Анна заметно напряглась. Её рука инстинктивно метнулась к карману, прикрыла его ладонью. Она отвела взгляд, губы её подрагивали. — Это… — она попыталась улыбнуться, но получилось нервно, криво. — Кое-что для тебя. Но если честно, я не уверена, что стоит это использовать… Она поставила поднос на тумбочку с таким видом, будто клала бомбу, и тяжело, с надрывом вздохнула, опускаясь на край моей койки. Пружины жалобно скрипнули. — Для меня? — я сделала ещё шаг назад, пока не упёрлась в стену. Холод бетона просочился сквозь халат. — Ты что задумала, Анна? Она закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Когда открыла, в них была решимость, замешанная на отчаянии. — Чёрт, прости, я знаю, ты наверняка сейчас подумаешь, что я спятила или что я… — она махнула рукой, сбрасывая маску учёного. — Но я могу поклясться, что это тебе поможет. Проще всего будет, если ты возьмёшь это прямо сейчас и не будешь ничего спрашивать, ладно?.. Просто… послушай меня. Хоть раз. Её голос звучал, как мольба. Это было ново. Страшно. — Говори, — прошептала я, всё ещё прижимаясь к стене, но уже чуть расслабив плечи. Она не пыталась подойти ближе, не направляла на меня шприц. Анна вынула шприц, держа его аккуратно, как хрупкую и опасную редкость. На её лице читалась жестокая борьба между долгом, необходимостью и… чем-то ещё. Страхом? Совестью? — Это… рецепт Донован, — она прикусила губу до побеления, наклонившись вперёд, как заговорщик. — Она хотела вколоть тебе это сразу после первой сессии сканирования, когда ты вмешалась. Но я… я спрятала его. Потому что знала, что ты испугаешься. И что это будет неправильно. — Она хотела? Но зачем? Для чего? — каждое слово давалось с трудом. Анна оглянулась на дверь, инстинктивный жест человека, живущего в мире подслушивающих стен. — Чтобы ослабить нейронную связь. С Авелем. Она догадалась… почти сразу. Что ты к нему привязалась не как учёный, а как… человек. И испугалась. За тебя. — За меня или за него? — в моём голосе прозвучала ледяная горечь. — За свой драгоценный проект? Пальцы Анны чуть сильнее сжали цилиндр шприца. — За тебя, Айрис. Потому что ты не бессмертная. Ты… хрупкая. И он, даже не желая того, может сломать тебя. Просто своим существованием. Своей болью, которая становится заразной. — Анна покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — И ещё потому что… я думаю, Донован боится того влияния, которое ты оказываешь на него сама. Ты меняешь переменную в её уравнении. Делаешь его… непредсказуемым. А она ненавидит непредсказуемость. — И как на меня это повлияет? — я смотрела на мерцающую голубую жидкость. — Я забуду его? Перестану чувствовать? — Нет… — Анна отвела взгляд. — Ты ничего не забудешь. Это… стабилизатор лимбического ответа. Ты перестанешь постоянно думать о нём. Твой разум освободится от его… эха. Ты станешь свободной в своих чувствах. Сможешь выбирать. Не будет этой… навязчивой тяги. — Она замолчала на секунду, затем добавила тише, почти шёпотом: — А ещё это снимет боль. Всю. И ту, что сейчас, и ту, что придёт. Все чувства, связанные с ним, просто… растворятся. Словно их и не было никогда. Будет тихо. Она предлагала мне тишину. Избавление от этой какофонии страха, стыда, симпатии и ярости. Это звучало как спасение. И как самое страшное предательство. — И она сказала вколоть мне это даже насильно? — мой голос был безжизненным. Анна снова прикусила губу, медля с ответом. Потом аккуратно, почти благоговейно, положила шприц на столик рядом с подносом. Голубая жидкость перелилась внутри, как ядовитое море. — Да… — слово вырвалось, как стон. — Если бы я не спрятала этот чёртов шприц в своё время… она уже давно бы это сделала. Во время одного из твоих «сеансов наблюдения». Я шумно, судорожно сглотнула. В горле стоял ком. — А есть ещё шприцы с этим? — Да. — Анна не стала лгать. — Их несколько. Запас. Но они под замком у неё в сейфе. Ключ… только у неё. Анна напряжённо провела пальцами по ладони, оставляя белые полосы на коже. — Все в отряде, кто имеет глаза, уже давно поняли, что что-то происходит между вами. Что это не просто наблюдение. И эта близость, эта связь… она не пойдёт тебе на пользу. Она сожжёт тебя изнутри. Медленно. Или быстро. — И всё же, это не даёт ей права управлять моими чувствами! — вырвалось у меня, и в голосе зазвенела давно подавляемая ярость. — Резать по живому, потому что ей так удобнее! — Ты права. — Анна кивнула, и её согласие было горьким. — Это не её дело. Это твоё решение, твоя жизнь, твоя боль. Просто… — её взгляд снова упал на шприц. — Поверь, она делает это не из садизма. Она искренне думает, что спасает тебя от него. И, возможно, его — от тебя. Благими намерениями… — …вымощена дорога в ад, — тихо закончила я за неё, поднимая взгляд. — Пожалуйста, уничтожь этот шприц. Сейчас. Если мне станет слишком тяжело, если боль станет невыносимой… я сама приду к тебе. Сама попрошу… избавить меня от этого. Хотя бы ты… хотя бы ты будь снисходительна. Позволь мне самой решить. Дай мне время. Пока Донован не решит действовать самостоятельно. Анна на секунду замолчала. Её пальцы сжались в кулаки, разжались. Потом она резким, почти яростным движением схватила шприц со стола, подняла его над головой и с силой швырнула на пол. Пластик треснул. Она подняла ногу и наступила на него каблуком своей безупречной туфли, раздавив в мелкую, мокрую крошку. Голубая жидкость брызнула. — Хорошо, — она глубоко, с облегчением вздохнула, и её голос стал мягче, человечнее. — Я дам тебе время. Но если станет слишком тяжело… если ты почувствуешь, что тонешь… ты сразу скажешь мне? — Я обещаю, — сказала я, и в этот момент это была правда. Но даже произнося это, я чувствовала, как в глубине сознания, под слоем страха и боли, вызревает новая, безумная идея. Яростная. Бунтарская. — Но сейчас… сейчас я бы хотела поесть. Или попытаться. И подумать. Обо всём. Одна. Анна медленно кивнула, но её глаза внимательно изучали моё лицо. Она видела, как за моими словами что-то скрывается. Но не стала давить. — Хорошо. Я оставлю тебя в покое… — она сделала шаг к двери, потом обернулась. — Но помни. Если нужно будет просто поговорить. Без шприцов, без решений… я рядом. — Спасибо тебе. — Моя благодарность была искренней. Она рисковала для меня. Кто бы мог подумать. — Не за что, — она махнула рукой, но в уголках её губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. Она повернулась, чтобы уйти, взялась за ручку, и вдруг остановилась. Замерла. Плечи её напряглись. — Эй… — она сказала, не оборачиваясь. — Могу задать ещё один вопрос, пока есть возможность? Последний. — Да, — ответила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Она медленно повернулась. Её глаза горели в полумраке комнаты. Они были лишены привычной аналитической холодности. В них было простое, человеческое беспокойство. — Ты ведь… не собираешься делать чего-то глупого? Например… убежать к нему сейчас? Прямота вопроса выбила почву из-под ног. Я открыла рот, чтобы солгать, но слова застряли. Она смотрела на меня так, будто уже знала ответ. — Ты… будешь осуждать, если получишь положительный ответ? — спросила я вместо ответа, голос мой звучал хрипло. Из её груди вырвался сдавленный, короткий звук — не смех, а скорее горькое изумление. — Осуждать? Нет. Скорее… я буду поражена твоим безрассудством. Или глупостью. Не знаю, что из этого больше подходит. Её слова стали ключом, отпирающим последний замок внутри. — Я просто… я просто хочу сделать что-то, пока мои чувства ещё принадлежат мне, — выпалила я, и слова полились сами, горячие и необдуманные. — Пока я сама могу решать, что чувствовать и чего желать. Я бы не думала об этом сейчас, если бы не узнала, что… что меня хотят насильно лишить этого. Поэтому именно сейчас… именно сейчас я хочу ещё раз убедиться, что пока всё ещё я управляю своей жизнью. На лице Анны появилось сложное, почти мучительное выражение. Губы её чуть поджались, брови сошлись. Она явно боролась с желанием схватить меня и заткнуть рот, приковать к койке для моего же блага. Но она молчала, внимательно слушая каждое слово, каждый оттенок отчаяния и решимости в моём голосе. А потом вдруг хмыкнула и покачала головой. — Ты безумная. По-настоящему. — Может быть, — я ответила нервным, срывающимся смешком, чувствуя, как граница между здравым смыслом и безумием стирается. — Но раз уж мы на этой волне… могу я попросить тебя о ещё одном безумстве? Анна издала ещё один короткий, почти невероятный смешок и провела рукой по лицу. — Видимо, ты решила удивлять меня снова и снова сегодня… Ладно. Говори. Что ещё? Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Сердце колотилось, как в клетке. — У тебя… у тебя всегда очень красивая одежда. Не базовая. А своя. — Я замолчала, чувствуя жар на щеках. — Нет ли у тебя… какого-нибудь наряда? Красивого. И… — я закусила губу, — белья. В котором я могла бы… прийти к нему. Не как доктор Хейл. А как… женщина. Анна на секунду замерла в явном, абсолютном шоке. Её глаза округлились, рот приоткрылся. Затем она начала лихорадочно тереть ладонь о ладонь, будто пытаясь стереть неловкость. — Ты серьёзно? — выдохнула она. — Ты хочешь костюм для соблазнения? Я просто кивнула, не в силах произнести ни слова. Она снова издала тот странный, сдавленный звук, и где-то в глубине её испуганных глаз мелькнула искорка — не осуждения. Веселья. Безумного, отчаянного веселья от всей этой сюрреалистичности. — Ладно. Хорошо. — Она вздохнула, сдаваясь. — Думаю, что-нибудь найдётся. У меня есть… чемоданчик. Для особых случаев, которые здесь никогда не наступают. Она сделала паузу, и её голос снова стал серьёзным, твёрдым. — Но у меня есть условие. Одно. Не обсуждается. — Какое? — настороженно спросила я. Анна прикусила губу и скрестила руки на груди, принимая позу строгой начальницы, но глаза выдавали её. — Если ты вдруг почувствуешь, что тебе некомфортно. Если он скажет хоть слово не то. Если он посмотрит не так. Если у тебя зашевелится хоть один волосок на затылке от страха или отторжения… ты сразу уйдёшь. Без вопросов, без объяснений, без попыток «исправить» ситуацию. Ты развернёшься и уйдёшь. Потому что если с тобой что-то случится… если он тебя обидит… — её голос дрогнул. — Я никогда себе этого не прощу. — Хорошо. Обещаю, — сказала я автоматически, хотя в памяти тут же, предательски, всплыло его лицо сегодня, его слова «я не отпускаю», и в душе зародилось ледяное сомнение. Смогу ли я уйти, если он снова не захочет отпускать? Если его руки, такие сильные, снова сомкнутся на мне? Анна пристально следила за моим лицом, читая каждый мимолётный страх. Но не стала спрашивать. Просто хмыкнула в ответ на моё обещание, ясно давая понять, что в его искренность не верит до конца. — Отлично. Тогда подожди тут пару минут, хорошо? Не делай ничего глупого, пока я не вернусь. Я скоро. Она развернулась, чтобы уйти, но резко обернулась у самой двери. Её лицо выражало теперь не просто решимость, а какую-то фатальную обречённость. — И ещё одно. Ты не будешь рассказывать ему… про шприц. Про то, что Донован планировала. Ни слова. — Я и не собиралась, — ответила я абсолютно честно. Анна слегка подняла брови, кивнула, как бы говоря «надеюсь на твой ум», и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Ожидание длилось вечность. Я ходила по крошечной комнате, как зверь в клетке, прикасалась к стенам, к холодному металлу койки. Мои мысли были хаосом из страха, желания, стыда и той новой, яростной решимости, что пустила корни в самой глубине. Анна вернулась быстрее, чем я ожидала. В её руках был свёрток из тёмной ткани. Она положила его на койку, не глядя на меня. — Вот. Это должно тебе подойти… — её голос звучал нервно и в то же время покровительственно. — Но… дай мне знать, когда ты уходишь к нему. Просто… чтобы я знала. Ладно? Я развернула свёрток. Под тонкой шёлковой тканью платья лежало бельё. Чёрное. Шёлковое. Откровенное. Совершенно чуждое всему, что я когда-либо носила. — На самом деле… — я оглянулась на поднос с едой, которая уже остыла и выглядела совершенно несъедобной. — Я собираюсь пойти прямо сейчас. Вряд ли мои нервы позволят мне сейчас нормально поесть или уснуть. Анна кивнула, её взгляд скользнул по платью, потом вернулся ко мне. — Но обещай, что сразу вернёшься сюда, когда… когда закончишь. Что бы там ни произошло. Ты даже не представляешь, что будет, если что-то пойдёт не так и я об этом узнаю не сразу… — Обещаю, — повторила я, и на этот раз постаралась вложить в слово всю твёрдость, на какую была способна. — Ладно, тогда я оставлю тебя. — На её губах мелькнула напряжённая, вымученная улыбка, но выглядела она скорее встревоженной, чем ободрённой. Она оглянулась через плечо, ещё раз бросила на меня тяжёлый взгляд, полный немых предупреждений, и вышла, тихо прикрыв дверь. Тишина снова сомкнулась вокруг. Я стояла, глядя на тёмный шёлк на сером казённом одеяле. Это было безумие чистейшей воды. Я скинула свою одежду — халат, хирургичку, унылый хлопковый комплект белья. Кожа покрылась мурашками от прохлады комнаты. Я надела бельё, которое принесла Анна. Ткань была холодной, скользкой, непривычно обтягивающей. Я замерла перед крошечным зеркальцем над умывальником. Чёрное кружево подчёркивало бледность кожи, слишком резко выделялось на фоне серых стен. Я выглядела… соблазнительно. Совершенно не собой. Я не стала рассматривать платья. Новая, ещё более безумная идея ударила в голову, отдаваясь жаром во всём теле. Я медленно, почти ритуально, надела халат поверх чёрного шелка. Застегнула пуговицы доверху, до самого горла. Ткань халата была грубой, практичной, она скрывала всё, что было под ней, превращая меня обратно в доктора Хейл. Я распустила волосы, обычно собранные в тугой хвост, и они светлой волной упали на плечи. И развернулась, выходя из комнаты. В коридоре было тихо и пусто, лишь приглушённый гул систем нарушал тишину. Мягкий свет ламп отбрасывал длинные тени. Я двигалась в сторону его крыла, и с каждым шагом сердце билось всё чаще, всё громче, заглушая разум. Ладони стали ледяными и влажными от волнения. Но я не сворачивала. Нельзя было сворачивать. — Айрис?.. Голос прозвучал прямо передо мной, из тени, где коридор делал поворот. Я вздрогнула так, что чуть не вскрикнула. Из полумрака вышел Каин. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по белому халату, затем медленно поднялся к моему лицу. Он всё понял с первого взгляда. — Каин? — я выдохнула его имя, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Ты… ты был у него? — Да, — коротко кивнул он, не отводя взгляда. На его лице промелькнула задумчивая, почти горькая полуулыбка. Он выглядел слегка… обеспокоенным? Нет, скорее озадаченным. Но старался казаться спокойным. — Ты тоже к нему идёшь, да? Довести начатое до конца? — Осуждаешь мою импульсивность и легкомысленность? — спросила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе за вызовом. — Разве я выгляжу осуждающим? — на его губах мелькнула короткая, почти невидимая улыбка. — Нет. Я лишь хочу быть уверен, что ты знаешь, что делаешь. Что это твой выбор, а не бегство. — Я человек, Каин, — ответила я, глядя куда-то мимо его плеча. — А люди очень часто не уверены в своих поступках. Когда мы с тобой говорили… я правда не думала о таком. Но кое-что изменилось. Каин слегка прищурился, пытаясь прочитать между строк, понять, что именно изменилось. Потом хмыкнул, коротко и сухо, и покачал головой. — Ладно. Не буду спрашивать, что именно. — Его взгляд снова упал на халат, прикрывавший тонкое бельё, и губы его дёрнулись в странной, почти одобрительной улыбке. — Это выглядит… интересно. Даже слишком. Сообщение довольно ясное. — Он… — я задержала дыхание. — Будет удивлён? Каин тихо, глухо рассмеялся, но в его глазах, в самых их глубинах, мелькнула тревога. — О, он будет шокирован. И напуган. И обрадован. Всё сразу. — Каин резко провёл рукой по волосам, откидывая прядь со лба, и снова стал серьёзным. — Но будь осторожна, Айрис. Я знаю его достаточно хорошо. Он может… не справиться с нахлынувшим. Эмоции у него сейчас как оголённые провода. Одно неверное движение… и будет короткое замыкание. — Сейчас я рассчитываю именно на это, — выдохнула я, и в моём голосе прозвучала вся моя отчаянная надежда. На замыкание. На искру. На всё что угодно, кроме этой леденящей пустоты и страха. Каин на мгновение замер, будто получил неожиданный ответ. Затем глубоко, с шумом выдохнул. Его голос, когда он заговорил снова, прозвучал удивительно спокойно и почти мягко: — Тогда… желаю тебе удачи. И ему тоже. Надеюсь… он не разочарует. Ни тебя. Ни себя. С этими словами он повернулся и медленно, не оглядываясь, зашагал в противоположную сторону коридора, растворяясь в тени. — Спасибо, — прошептала я ему вслед, но он уже не слышал.