Часть 5

Кровь гудела в ушах, ладони, прижатые к холодному металлу двери, стали ледяными и влажными. Я вдохнула — глубоко, до дрожи в лёгких — и толкнула дверь. Она поддалась беззвучно, впустив меня в полумрак. Авель сидел на краю кровати, спиной ко мне. Его поза была скованной, пальцы были сцеплены в замок на коленях. Он не двигался, казалось, даже не дышал. Просто сидел, погружённый в бездну своих мыслей, которые, наверное, были столь же тёмными и беспросветными, как эта комната. Дверь закрылась за мной. Его плечи вздрогнули, мелкой, резкой судорогой. Авель замер на долю секунды, будто прислушиваясь к эху, а потом очень медленно повернул голову. — …Айрис? — его голос прозвучал хрипло, словно он только что проснулся или долго не говорил. В нём была глубокая растерянность. Он обернулся полностью, и наш взгляд встретился в полумраке. Его глаза скользнули по мне, по белому халату, застегнутому на все пуговицы, и остановились на моём лице. В них мелькнуло сначала недоумение. А потом… потом их заволокло чем-то другим. Что-то тёмное, густое, как смола, поползло из глубин, затмевая растерянность. — Ты… — он выдохнул, и слово повисло в воздухе, заряженным. — Почему?.. Я не ответила. Горло сжало. Я сделала шаг вперёд, отрываясь от двери, которая теперь казалась единственным спасением. Он не двинулся с места, только следил за мной пристальным взглядом. Когда я оказалась в шаге от него, он вдруг поднялся. И в один миг его руки были вокруг меня. Сильные, жёсткие пальцы впились мне в спину, прижали к себе так, что рёбра затрещали, а воздух со стоном вырвался из лёгких. Его тело дрожало мелкой, непрекращающейся дрожью, как у раненого зверя. Он прижал лицо к моей шее, вдохнул запах моих волос, и его губы скользнули вдоль обнажённой ключицы. Прикосновение было мягким, почти нежным, но за ним чувствовалась такая чудовищная, сдерживаемая сила, что по спине пробежали мурашки. — Айрис… — его голос прозвучал прямо у уха, хрипло, низко, вибрируя где-то в самой его груди. — Что ты здесь делаешь?.. — Не ждал? Он не ответил и сильнее прижал меня к себе, будто хотел вдавить в свою плоть, сделать частью себя. Потом резко, почти грубо, развернул и прижал спиной к двери. Холод металла просочился сквозь халат. Его тело стало стеной передо мной. Авель навис, и в его глазах, теперь так близко, бушевала буря. Голод, ярость, страх, желание — всё смешалось в один нечитаемый, дикий коктейль. — Что на тебе надето? — Его рука скользнула по моему бедру, грубо, исследуя форму под тканью, дойдя до самого края халата. Пальцы впились в ткань. — Всего лишь медицинский халат, — я пожала плечами, пытаясь сохранить видимость контроля, хотя сердце колотилось где-то в горле. Его пальцы залезли под подол, коснулись кожи выше колена. Прикосновение обожгло. — Ты сам сказал мне, что хочешь изучить меня, — выдавила я, глядя прямо в его тёмные глаза. — Теперь я тебе это позволяю. Авель на секунду замер, будто получил неожиданный ответ. Затем он одним резким движением распахнул халат — пуговицы разорвались с громким, неприличным звуком. Холодный воздух комнаты ударил по обнажённой коже, покрытой лишь чёрным шёлком. Жадный взгляд Авеля скользнул по моему телу, задержавшись на кружевном лифе, на тонкой полоске трусиков. — Так значит… ты решила позволить мне изучить каждую деталь,?.. — его голос был полон неподдельного изумления и нарастающей, всепоглощающей похоти. — Да, — выдохнула я. — Я больше не бегу. И не прошу меня отпустить. Он простонал, и его рука сжала моё бедро так крепко, что боль острой иглой впилась в плоть. Синяк будет потом. Его вторая рука скользнула выше, к животу, к рёбрам. — Не ожидал, что ты вернёшься… — Я тоже не ожидала, — призналась я, и голос дрогнул. Моя рука накрыла его ладонь на моём бедре и медленно, властно, повела её выше, туда, где тонкий шёлк уже был влажен от моего собственного возбуждения. — Пару часов назад я была уверена, что больше к тебе не вернусь. Никогда. Авель сжал меня сильнее, всем телом прижимая к двери, но внезапно остановился. Он поднял голову и посмотрел мне в глаза. И в его взгляде, среди бури желания, промелькнуло что-то человеческое. Испуганное. — …Ты всё ещё можешь передумать, — сказал он, и его голос звучал неожиданно серьёзно, почти строго. — Сейчас. Прямо сейчас. Я не хочу… я не хочу принимать решение за тебя. — Даже не смотря на то, что сам говорил, что не отпустишь? — спросила я, прищурившись, пытаясь разглядеть в его чертах правду. — Что изменилось за эти несколько часов, Авель? На секунду его губы дрогнули, а глаза стали испуганными, потерянными. — Я и сам не понимаю, что такое со мной происходит… — он прикрыл глаза, словно ища ответ в темноте за веками. Его дыхание сорвалось. — Потому что сейчас я понимаю… Понял, когда ты ушла, что могу потерять тебя навсегда. И это… это пугает больше, чем всё остальное. Больше, чем эта комната. Больше, чем цепи. Внезапно, с видимым усилием, он резко отпустил меня, отступив на шаг назад. Его руки повисли вдоль тела, сжатые в кулаки. Он дышал тяжело, грудь вздымалась под халатом. — Я не хочу, чтобы ты потом возненавидела меня за это, — прошептал он, и в его голосе была такая горечь, что у меня сжалось сердце. Но я зашла слишком далеко, чтобы отступать. Страх перед Донован, перед шприцом, перед будущим, где у меня не будет права на чувства, гнал меня вперёд. Я наклонилась, подняла с пола сброшенный халат и откинула его в сторону. Потом подошла к нему, чувствуя, как холодный пол холодит ступни. Я взяла его руки в свои. Они были холодными и дрожали. Я опустила одну его ладонь себе на грудь, прямо на кружево лифа, чтобы он почувствовал под тканью твёрдый, откликающийся сосок. Вторую — провела вниз, между своих ног, прижала к влажному шёлку. — Сейчас я хочу, чтобы ты сделал то, что хотел, — сказала я, и каждое слово было похоже на клятву. — Хочу почувствовать себя твоей. Он резко, судорожно вздохнул. Его пальцы сжались на моём теле. Он чувствовал моё сердцебиение, мою влажность, мою готовность. — Ты уверена?.. — его голос был хриплым, почти неверящим. — Потому что если я начну… если я позволю себе начать… то уже не остановлюсь. Не смогу. — Да, — я не стала больше ничего говорить. Движением бёдер я потёрлась промежностью о его ладонь, ощущая, как шёлк промокает насквозь, передавая тепло его коже. Вторую его ладонь на груди я сжала сильнее, заставляя сжать мою грудь. Он издал звук, похожий на рычание, смешанное со стоном. — Где же та девушка, что говорила, что больше не подпустит меня к себе?.. — он хрипло рассмеялся, но смех тут же сменился резким, прерывистым вздохом, когда я снова двинула бёдрами, насаживаясь на его руку. — Та девушка захотела попробовать… — я вздрогнула, когда его пальцы сквозь ткань нашли клитор, и волна удовольствия ударила в живот. — Ей стало интересно… — я снова двинула бёдрами, уже не стесняясь, тяжело дыша. — Она подумала о том, каково это — отдаться во власть бессмертного… Зная, что он может сломать. Или… подарить небо. Его губы прижались к моей шее, и я почувствовала, как его зубы слегка впиваются в кожу. — Так горячо… — прошептал он, и его голос дрожал. Авель сжал мою грудь через лиф и ускорил движения ладони между ног. Его палец нащупал край белья, скользнул под него и коснулся обнажённой, скользкой плоти. Я резко, непроизвольно вздохнула. Низкий, сдавленный стон вырвался у него прямо у моего уха, а пальцы резко, уверенно заскользили под тканью, касаясь меня уже без преград. Я чувствовала каждую шероховатость его кожи, каждую линию на его ладони. — Так вот каково это… — его голос звучал почти восхищённо, когда палец наконец, медленно, преодолевая сопротивление, неглубоко вошёл в меня. — Каково что?.. — мой голос дрожал, прерывался, когда его пальцы ласкали влажные, чувствительные складки, задевая клитор. Он улыбнулся в мою шею, а палец вошёл глубже, на этот раз увереннее. — Каково это — знать, что не я, а ты под моим контролем. И не убежишь… — его голос стал хриплым, густым от возбуждения. — Да… — я прижала его руку к себе, не давая отстраниться. Его губы коснулись моей шеи, и я почувствовала, как ещё один палец скользнул внутрь, растягивая, заполняя… Его дыхание было слишком горячим для холодной кожи. Я не могла сдержаться. Я начала двигать бёдрами, насаживаясь на его пальцы, находя свой ритм. Авель глубоко, с шумом вдохнул, и его пальцы тут же ускорились, подстраиваясь под меня. Губы его скользили по моей шее, спускаясь к ключице, и я чувствовала, как всё его тело дрожит от возбуждения. — Больше не думаешь убегать?.. — его голос звучал одновременно похотливо и с хрупкой надеждой. — Больше не хочу… — прошептала я, и это была правда. В этот миг — единственная правда. Он тихо, счастливо рассмеялся, и его палец провёл по моему клитору снова, вызывая новый виток удовольствия. Волны накатывали всё сильнее, уже не отдельные, а сливаясь в один восходящий поток. — Значит… я всё же сделал так, что ты теперь хочешь меня?.. — в его голосе звучал почти триумф, но движения пальцев не замедлялись, они становились точнее, увереннее, будто он учился управлению моим телом с каждой секундой. — Да… — мой ответ был больше похож на стон, когда он нашёл особенно чувствительное место глубоко внутри. Авель прикусил мою шею уже сильнее, оставляя метку. — Айрис… — его губы скользили по коже, прокладывая дорожку поцелуев к челюсти. — Разреши мне прикоснуться ртом… — К-к чему? — я заикнулась от неожиданности и нарастающего удовольствия. — К чему ты хочешь прикоснуться?.. Его глаза, полные тьмы и обещаний, встретились с моими. На его губах расцвела озорная, почти невинная улыбка. Он наклонился к моему уху, и его шёпот обжёг кожу: — Разве мне нужно объяснять?.. Не дав мне ответить, он опустился на колени передо мной. Пол холодный, но, кажется, он этого не чувствовал. Его горячее дыхание обожгло кожу на внутренней стороне моего бедра. Я инстинктивно схватилась за его волосы, чтобы удержать равновесие. — Ну?.. — его голос звучал хрипло, но где-то в глубине слышалась насмешка, смешанная с благоговением. — Теперь ты понимаешь, что я собирался сделать? С моих губ сорвался протяжный, сдавленный стон, когда он провёл языком по чувствительной коже. На его губах, там, где я могла их видеть, расцвела довольная, почти мальчишеская улыбка. Новое прикосновение языка было осторожным, исследующим. Потом он нашёл ритм, который заставлял мои ноги дрожать, а пальцы впиваться в его серебристые волосы. Он скинул трусики с меня совсем, и они упали бесшумно где-то на пол. — Боже... ты так сладко пахнешь... — его голос тонул между моих ног, а язык продолжал свою работу — плавные, широкие движения, сменяющиеся быстрыми, точечными касаниями. Я вскрикнула, когда он ввёл в меня два пальца, начав двигать ими в том же ритме, что и языком. Я сильнее сжала его волосы, подаваясь бёдрами навстречу его лицу, теряя всякий стыд. Он мурлыкнул с довольным звуком, но глаза, когда он на секунду оторвался, чтобы посмотреть на меня снизу вверх, блестели диким, торжествующим огнём: — Тебе нравится? Мой стон перешёл в резкий, короткий крик, когда его пальцы внутри сжались, а язык слегка, но настойчиво надавил на клитор. На его губах тут же появилась довольная, почти хитрая улыбка. — Вижу, я нашёл нужную точку... — его пальцы продолжили двигаться размеренно. — Скажи... тебе нравится?.. — Да! — это было всё, что я могла выдохнуть. Я чувствовала, как бёдра начинают непроизвольно дёргаться, как мышцы живота напрягаются до предела. Он тут же ускорился. Прижался ртом сильнее, язык стал быстрее, настойчивее. Пальцы внутри двигались в том же бешеном ритме, создавая двойную, сводящую с ума стимуляцию. С моих губ сорвался новый, протяжный стон, уже на грани крика. Язык и пальцы вели меня к краю с неумолимой, безжалостной точностью. — Не останавливайся! Его губы и пальцы ускорились ещё больше. Он специально давил на самые чувствительные места, а язык скользил с нарастающей интенсивностью, будто хотел выпить из меня каждую каплю этого нарастающего безумия. И вот оно. Началось где-то в самой глубине, в тайном, тёплом ядре, которое только он мог разбудить. Зажглась крошечная искра. С каждым его касанием, с каждым его вздохом, долетавшим до меня снизу, она разгоралась, посылая по телу не волны, а потоки расплавленного золота. Они растекались по жилам, нагревая кровь до кипения, заставляя кожу покрываться мурашками и гореть. Дыхание моё сбилось, превратившись в серию коротких, прерывистых стонов. Я уже не могла и не хотела их сдерживать. Всё моё тело стало одной натянутой струной, и кто-то невидимый дёргал за неё всё сильнее. Мышцы живота и бёдер напряглись, стали упругими, каменными. Чувствительность зашкаливала. Каждое движение его языка, каждый толчок пальцев был уже не просто прикосновением. Это были целые вселенные, рождающиеся и умирающие в одно мгновение. Я чувствовала каждую клеточку в той части тела, что обычно была просто функцией. Теперь они все кричали в унисон, пели нарастающую, оглушительную песнь, в которой было только его имя. Пульсация учащалась, становилась ритмичной, навязчивой, как барабанная дробь перед казнью. Мышцы внутри начали сокращаться сами по себе, быстрее и быстрее, словно бабочка, бьющаяся о стекло, пытаясь вырваться. Это была точка невозврата. Я уже не могла остановить этот шторм, даже если бы захотела. Моё тело больше не принадлежало мне — оно подчинялось древнему, первобытному инстинкту, который он разбудил. Струна лопнула. Мгновенная, оглушительная пауза — и обвал. Волна, которую я сдерживала всем существом, наконец накрыла с головой. Мои бёдра бились в конвульсиях, а глубоко внутри происходили мощные, непроизвольные спазмы — пульсирующие, ритмичные, бесконечно сладкие. Каждый спазм выжимал из меня низкий, гортанный стон. Это было похоже на падение с огромной высоты в тёплый, бархатный океан, где нет дна. Звук, который издало моё горло, был чистым, неконтролируемым криком освобождения, смирения и торжества одновременно. Мир исчез. Не стало ни времени, ни пространства, ни страха, ни стыда. Осталась только какофония чувств: спазмы, сжимающие его пальцы внутри, дрожь в ногах, огонь под кожей и абсолютная, блаженная пустота в голове. Катарсис. Маленькая смерть и мгновенное, яркое, болезненное перерождение. Волны становились реже, тише, ласковее. Спазмы утихали, превращаясь в приятную, ленивую пульсацию, эхо только что отгремевшей бури. Тело обмякло, стало тяжёлым, невесомым и бесконечно расслабленным. Каждая мышца наполнилась тёплой свинцовой тяжестью блаженства. Дыхание выравнивалось, глубокое и удовлетворённое. Авель медленно, нежно вынул пальцы и поднялся с колен. Его лицо было влажным, губы блестели. В его глазах, смотревших на меня, было столько… столько всего. Восхищение. Удивление. Нежность. И всё та же, неистребимая, первобытная жажда. Он подхватил меня на руки — я была как тряпичная кукла — и отнёс к кровати, опустив на белоснежное покрывало. Оно было грубым под моей обнажённой кожей. — Похоже, тебе понравилось чуть больше, чем я ожидал... — он тихо усмехнулся, ложась рядом и прижимая меня к себе. Его тело было горячим, кожа — влажной от пота. — Это ты сделал всё прекрасно. — я улыбнулась, чувствуя странную, мирную усталость, и мягко провела подушечками пальцев по его влажным губам. — Но я хочу большего... — прошептала я, глядя ему в глаза. — Почувствовать тебя внутри себя. Не дожидаясь ответа, я потянула его к себе и впилась в его губы поцелуем. В этот поцелуй я вложила всё — остатки страха, всю свою решимость, всю благодарность за только что пережитое, и новое, яростное желание. Авель ответил с такой же, если не большей, страстью. Его губы жадно прижимались к моим, язык глубоко проникал в рот, словно хотел забрать себе даже моё дыхание. Одна его рука запуталась в моих волосах, притягивая ближе, не давая отстраниться ни на миллиметр. Я переменила позу, перекинув ноги через его бёдра и усевшись сверху, упираясь влажной, всё ещё пульсирующей промежностью в его эрегированный член, выпирающий сквозь ткань штанов. Я почувствовала его твёрдость, его размер, и внутри всё сжалось от нового, острого желания. Его пальцы впились в мои бёдра, будто он хотел оставить на них следы навсегда. — Айрис… — его голос звучал хрипло, почти бесконтрольно. — Ты действительно этого хочешь?.. После всего?.. Но он уже не мог сопротивляться. Его руки дрожали от нетерпения. — Хочу… — я сама стащила с его плеч его халат, затем мои пальцы потянулись к поясу штанов. Авель сдавленно простонал, запрокинув голову, и помог мне стащить с него штаны. Когда последняя преграда упала на пол, он лежал передо мной полностью обнажённый. И я позволила себе посмотреть. Невероятно красивое, мускулистое тело, покрытое шрамами, которые рассказывали историю его боли. И его возбуждённый член, кончик которого уже блестел каплей влаги. Авель резко перевернул нас, оказавшись сверху. Он удерживался на руках, нависая надо мной, и внимательно смотрел мне в глаза, словно в последний раз проверяя, не передумала ли я. В его взгляде бушевало возбуждение, но в уголках глаз я увидела страх сделать больно. Испортить всё. Я сама расстегнула лифчик и откинула его в сторону без сожаления. — Так нетерпелива... — прошептал он, его глаза с жадностью пили моё обнажённое тело. — Я больше не могу ждать, — честно призналась я, и мои руки потянулись к нему, скользя по его груди, по рельефному торсу, вниз, чтобы ощутить всю его твёрдую, горячую длину. Авель вздрогнул, и его пальцы, дрожащие от нетерпения, снова впились в мои бёдра. Теперь он стоял на коленях между моих ног, абсолютно голый, во всей своей мужской силе и уязвимости. Его крылья за спиной слегка расправились, заполняя пространство вокруг нас. — Ну… — он наклонился ко мне, и его губы коснулись моего уха. — Ты точно добилась своего. Он снова навис надо мной, медленно опускаясь на локти. Его тёплое дыхание смешалось с моим. Я почувствовала, как головка его члена касается моей промежности, скользит по влажным, готовым складкам. Я раздвинула ноги шире, обвила его бёдра ногами, притягивая к себе. Он чуть сдвинулся, его грудь тяжело поднималась и опускалась. Руки легли на мои бёдра, готовые в любой миг взять то, что я предлагала. Но его взгляд пристально и медленно скользил по моему телу с каким-то почти жадным, благоговейным удивлением. Он всматривался в меня, как будто впервые видел женщину в этой позе полной отдачи. Я чувствовала напряжение его тела над собой, затем — первое, самое первое проникновение. Это было не просто движение, а заполнение. Ощущение, будто я, вся моя суть, была сосудом, созданным для него, и ждала, чтобы меня наполнили. И вот он входил. Медленно, преодолевая нежное, податливое сопротивление моих собственных мышц, которые уже жаждали его. Я обхватила его ногами и потянула ближе, помогая ему. Он простонал, уткнувшись лицом в моё плечо. — Ты... чертовски... плотная... — сквозь стиснутые зубы он пытался сдержаться, чтобы не причинить боли. — Дай мне секунду... Первые толчки отзывались эхом в низу живота, заставлял сжиматься пальцы на его спине. Внутри всё нежно обволакивало его, пульсируя в такт этому медленному, разворачивающемуся ритму, который задавал он. Я изучала его. Его форму, его плотность, каждым сантиметром своей внутренней чувствительности. Авель не просто был «там». С каждым движением он будто находил новые, неизведанные уголки моей собственной географии. И я открывала их вместе с ним. Мысли уступали место чистому чувству. Я уже не просто лежала и принимала. Во мне просыпался древний, инстинктивный танец. Это начиналось с едва уловимого движения бёдер навстречу. Спонтанный, непроизвольный ответ на его толчок. Я чувствовала, как мои мышцы внутри сжимались сильнее, словно хотели удержать его, почувствовать ещё полнее, ещё глубже. Удовольствие нарастало, как музыка, набирающая громкость и темп. Оно уже было не просто волнами, а непрерывным, восходящим потоком тепла, света, огня. Я переставала быть пассивной. Моё тело требовало большего. Я положила руки ему на бёдра, не чтобы остановить, а чтобы вести. Мои бёдра начали двигаться в своём собственном ритме, находя идеальный угол, идеальную глубину. Я помогала ему, встречала его, насаживалась на него с тихим, влажным стоном, рождающимся где-то в глубине груди. В этом было что-то от магии, от власти. Видеть, как его глаза темнели от желания и изумления, когда я сама контролировала глубину и скорость. Чувствовать, как он замирал, когда я принимала его всего, до самого конца, до упора. Это был момент полного доверия и полной отдачи. Каждое такое движение было вздохом облегчения и новым всплеском желания. Я тонула в этом. В звуке нашего тяжёлого дыхания, в хлюпающих, интимных звуках близости, в запахе его кожи, пота и нашей общей страсти. Мир исчезал. Оставался только этот нарастающий, всепоглощающий ритм: толчок — ответ, толчок — ответ. Два тела, говорящих на одном, древнем языке, двигающихся к одной, ослепительной цели. И я знала, что мы почти у цели. Потому что удовольствие уже не просто нарастало — оно вот-вот должно было перехлестнуть через край, снести все плотины. Этот ритм становился навязчивым, гипнотическим. Я уже не отличала, где заканчивалось его движение и начиналось моё. Мы были единым механизмом, вибрирующим на одной частоте. Моё сознание окончательно тонуло в море тактильных ощущений. Зрение затуманилось, я закрыла глаза, потому что весь мой мир теперь сосредоточился там, внутри, в этом божественном трении, в этой жгучей полноте. Каждое нервное окончание в том месте, где наши тела были соединены, кричало от переизбытка чувств. Я чувствовала каждую пульсацию его члена внутри себя, каждое биение его сердца, отдающееся эхом в моих самых сокровенных глубинах. Это был диалог плоти, более честный, чем любые слова, какие мы могли бы произнести. Тепло, которое сначала было приятной волной, теперь становилось всепоглощающим жаром. Оно разливалось из моего таза по всему телу — в живот, который напрягался и трепетал, в грудь, которая тяжелела и поднималась навстречу его груди, в кончики пальцев, которые впивались в его спину, не желая отпускать. Стоны и крики вырывались сами, непроизвольно, с каждым его движением, с каждым моим встречным толчком бёдер. Я слышала, как мой голос звучал хрипло, дико, но это был мой самый настоящий, животный голос. Голос наслаждения, которому не нужны слова. Авель слушал его, как музыку, и его собственные звуки — низкие рычания, сдавленные стоны — были ответным хором. В какой-то момент он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Это был всего лишь миг между вдохом и выдохом. Но в эту короткую секунду в его взгляде, полном тьмы и страсти, мелькнуло нечто, похожее на чистый, немой ужас. Ужас от того, что он теряет контроль. Что он не может остановиться. Что он сейчас… И вот пришло это чувство — точка невозврата. Для нас обоих. Оно подкралось внезапно, как тишина перед громом. Всё моё тело на мгновение замерло в высшем, невыносимом напряжении. Мышцы внутри сжались так сильно, что казалось, вот-вот разорвутся, и в то же время они жаждали этого, тянулись к этому. Это было похоже на вершину американских горок, тот миг невесомости перед падением в бездну. В голове пронеслась единственная, ясная мысль, обращённая к нему: «Сейчас». Я не могла его предупредить словами. Могла только глубже вжать пальцы в его кожу и издать гортанный, умоляющий, дикий звук. Моё тело само направляло его, бёдра двигались с новой, отчаянной силой, насаживаясь ещё глубже, ещё вернее, пытаясь принять его всего, раствориться в нём, исчезнуть. Напряжение, копившееся всё это время, лопнуло. Первая волна накрыла меня с головой — это была мощная, судорожная пульсация глубоко внутри, прямо вокруг него. Она не была одна. За ней последовала вторая, третья — целая серия спазмов, которые сотрясали всё моё тело, выбивая из груди долгий, сдавленный крик, в котором смешались и боль, и невероятное облегчение, и восторг, и благодарность, и смирение. Мир пропал. Не стало ни времени, ни пространства, ни «Адама», ни Донован, ни страхов. Остались только каскады оргазма, белые вспышки за закрытыми веками и ощущение, что я распадаюсь на миллионы частиц чистого света, и каждая частица поёт. Его реакция была почти мгновенна. Авель уткнулся лицом в мою ключицу и глухо, отчаянно простонал прямо в мою кожу, словно это был единственный способ удержать себя от полного распада. Его руки крепче, почти жестоко стиснули моё тело. Он отчаянно старался успокоиться, вернуть контроль, но ощущения были слишком сильны, слишком ошеломительны. Каждое короткое, хриплое дыхание было чистым мучением наслаждения. Он почти не мог говорить, только коротко и сбито бормотал что-то мне в ключицу, горячо выдыхая воздух прямо на кожу. И тогда я почувствовала его спазмы. Быстрая, мощная, неконтролируемая пульсация его плоти внутри меня. Это был ритм его сердца, переданный через плоть, ставший моим ритмом. А затем — тепло. Первая струя была обжигающе горячей. За первой волной, пока мои собственные конвульсии ещё не стихли, последовала вторая, третья… Они наполняли меня, это излияние было таким же интенсивным и неконтролируемым, как и мой собственный оргазм. Это уже были не просто мышечные сокращения удовольствия. Это было принятие. Полное и безоговорочное. Каждая клеточка моего существа, каждая мышца влагалища, казалось, впитывала его в себя, обволакивала это тепло, делала его частью себя. Навсегда. В этот миг исчезло всё. Стыд, условности, мысли о последствиях, о завтрашнем дне. Авель всей тяжестью обрушился на меня, но его вес не давил — он приземлял, возвращал в тело, заземлял после немыслимого полёта. Его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха. Я чувствовала, как бешено колотилось его сердце — сначала часто, как у загнанного зверя, потом постепенно, постепенно замедляясь, успокаиваясь. Мы лежали так, сплетённые, липкие от пота и других жидкостей, наполненные друг другом до краёв. И я чувствовала, как глубоко внутри всё ещё пульсировало — уже тише, ленивее, угасая. Это было эхо только что отгремевшей бури. Последние капли его страсти смешивались с моими собственными соками, становясь чем-то единым. Авель лежал, тяжело дыша, его лицо зарыто в изгиб моей шеи. Его руки всё ещё крепко обвивали меня. — Не… отпускай меня… — прошептал он глухо, почти беззвучно, и в его голосе была не просьба, а мольба. Мольба существа, которое только что пережило нечто большее себя. Нечто настоящее. И боится, что это уйдёт. — Не отпущу… — я ответила охрипшим, сорванным голосом, нежно касаясь его трепещущих, расслабленных крыльев у его спины. Но даже в этот миг абсолютной близости, на самой периферии моего опустошённого сознания, мелькнула холодная, неумолимая мысль: отпустить придётся. Скоро. И я здесь, в его постели, только потому, что завтра это право могут у меня отнять. — Не думай… — его голос прозвучал приглушённо, словно он прочитал эту мысль по дрожи в моих пальцах или по едва заметному напряжению в моём теле. — Я чувствую каждый твой порыв. Даже тот, что прячешь глубоко. Даже страх. Он медленно, с усилием поднял голову и посмотрел мне в глаза. Взгляд его был потускневшим от усталости и потрясения, но всё ещё острым, всевидящим. — Ты пришла сюда не просто так... и я знаю — ты уйдёшь. Утром. Или когда они позовут. Или когда страх вернётся. — Он чуть улыбнулся уголками губ, и в этой улыбке была вся печаль мира. Его крылья слегка дрогнули под моими пальцами, будто откликаясь на его слова. Он закрыл глаза и на мгновение просто лежал, впитывая меня — моё тепло, мой запах, звук моего дыхания, стук моего сердца. Потом прошептал, почти не надеясь: — Обещай... хотя бы шепни это, пока мы здесь… что вернёшься. Хоть раз ещё. Прежде чем… прежде чем всё кончится. Я замерла, глядя в его лицо, в эти закрытые глаза с длинными серебристыми ресницами, в эту уязвимость, которую он мне показывал только сейчас. — Вернусь… — выдохнула я еле слышно, и в этом шёпоте не было уверенности. Он крепче, почти болезненно прижал меня к себе, словно хотел вдавить в свою плоть, спрятать под кожу, унести с собой в небытие, если придётся. Но расслабление было обманчивым. В самой глубине, под слоем истощения и блаженства, сидел холодный, неубиваемый червь реальности. Он проснулся первым. Он зашевелился, напоминая о подносе с недоеденной едой в моей комнате, о записке Лэйн, о раздавленном шприце на полу и о том, что Анна ждёт. О том, что на базе есть часы, есть смены, есть бдительные глаза. Я открыла глаза. Комната была по-прежнему погружена в мягкий полумрак, но инстинкт подсказывал — ночь на исходе. И в этот момент Авель осторожно, почти невесомо, отстранился. Он вышел из меня — медленно, нежно, но само ощущение потери, физической пустоты, было настолько резким, что я вздрогнула всем телом. Тепло ушло, осталась лишь влажность и странное, щемящее чувство опустошения. Не эмоционального — чисто физического. Будто вынули часть меня, оставив холодный, дующий сквозняком проём. Меня охватило дикое, животное желание сжаться в комок, свернуться калачиком прямо здесь, на этом покрывале, и притвориться, что ничего не было. Что утро не наступит. Авель всё почувствовал. Его взгляд, прежде такой мягкий, мгновенно стал острым, серьёзным. Он следил за мной, не мигая, читая каждую микроскопическую перемену в моём лице, в напряжении плеч. Он молчал. Он понимал, что слова сейчас — как стук по стеклу. Они разобьют хрупкую иллюзию, что эта ночь может длиться вечно. Он лишь смотрел, как я, с видимым усилием, отрываюсь от матраса, как мои ноги, ватные и непослушные, касаются холодного пола. Ему страстно хотелось что-то сказать или сделать. Я видела это по тому, как сжались его челюсти, как напряглись мышцы на руках, лежащих вдоль тела. В его взгляде, прикованном ко мне, было невыносимое смешение нежности и отчаяния. Он понимал, что не может просто отпустить. Не может позволить мне просто встать и уйти, как будто ничего не случилось. Так не отпускают часть своей плоти. Нужно было ещё немного. Хоть капля времени. Чтобы прикоснуться в последний раз. Чтобы врезать в память не только образ, но и ощущение. Даже если часы безжалостно отсчитывают секунды. Он снова сел на край кровати, и его руки обхватили меня за талию. Он притянул меня обратно, усадив на свои бёдра, лицом к себе. Его ладони сжали мои бёдра, удерживая на месте, не давая сползти, убежать. Я не сопротивлялась. У меня не было сил. Я уткнулась лбом в его шею, в то место, где билась пульсация, и обхватила его плечи. Вдруг стало трудно дышать. Сердце сковывала невидимая, колючая проволока — от осознания простой и ужасной истины. То, что произошло, было чудом. Украденным моментом в аду. И оно больше не повторится. Не могло повториться. Завтра наступит другой день, с Донован, с протоколами, с угрозой голубой жидкости в шприце. Поэтому я не торопилась. Я позволяла минутам растягиваться, как резина. Позволяла ему думать, верить, что я теперь действительно полностью его. Что я всегда буду возвращаться в эту комнату, к этой кровати. Это была тихая, подлая ложь, которую я дарила ему вместо настоящего будущего. И сама почти начинала в неё верить, пока сидела так, чувствуя, как его дыхание раздувает мои волосы. Авель прижал меня к себе крепко-крепко, с такой силой, что мои рёбра затрещали. Казалось, он хотел впечатать очертания моего скелета в свою собственную плоть, оставить оттиск в памяти на клеточном уровне. Но в самый последний момент, когда боль уже должна была вот-вот проступить, он ослабил хватку. Он контролировал себя, не сжимал до боли. Одна его рука оставалась на моей спине, прижимая, а другая поднялась, запуталась в моих растрёпанных волосах. Потом он медленно, властно запрокинул мою голову назад. — Ты будешь моей... — его пальцы сжались в моих волосах чуть сильнее, не причиняя боли, но и не позволяя двинуться. Его губы коснулись кожи на моей шее. Сначала просто прикосновение. Потом — лёгкий, почти неощутимый укус. — Несмотря ни на что. Всегда. Я не позволю забрать тебя... Никому. Его рука соскользнула с моей спины вниз, очерчивая позвонок за позвонком. Она задержалась на пояснице, прямо над ягодицами, и легла там ладонью, удерживая, прижимая к себе. Он держал мою голову в этом подчинённом положении, словно хотел ещё раз, в последний раз, воспользоваться тем, что я ещё здесь. Что я позволяю. И я позволила. Расслабилась в его руках полностью, отдав ему вес своего тела, контроль над позой. Это был мой последний, немой дар. Возьми. Запомни меня такой. Покорной не из страха, а из усталости и какой-то странной, щемящей благодарности. — Ты уже строишь стены в голове... — прошептал он почти ласково, и его губы шевельнулись у моей кожи, отчего по спине пробежали мурашки. Его голос был тихим, усталым, лишённым всякого упрёка. — Готовишься уйти по-настоящему. Но мне… мне всё равно. Его пальцы сильнее впились в мои волосы, ногти чуть, едва-едва, коснулись кожи головы. Не больно, но ощутимо. — Я всё равно буду ждать. Даже если придётся сжечь этот мир дотла ради одного твоего взгляда. Ради шанса, что ты обернёшься. Я зажмурилась, пытаясь спрятаться от этих слов, от их чудовищной, всепоглощающей серьёзности. — Красивые слова, — выдохнула я, голос мой звучал приглушённо, прилипшим к нёбу. — Даже романтичные. Как из старой книжки. Его смешок вышел низким, хриплым, усталым до глубины костей. Он повернул голову, и его губы, мягкие и тёплые, коснулись моего виска в поцелуе, который был слишком нежен для того, кто только что клялся испепелить мироздание. — Романтика? — он повторил, и в его голосе звучала горькая ирония. — Нет, Айрис. Это не просто слова для ушей. Это обещание. А я… — он сделал паузу. — Я никогда не нарушаю своих обещаний. Он снова прижал меня ближе, уже не так сильно, а скорее обволакивая, и я почувствовала, как моё дыхание, сбившееся от его слов, начинает понемногу выравниваться. Его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, начали медленно, гипнотически расчёсывать их, распутывать узлы. Другая его рука скользнула ниже, по изгибу ягодиц, оставляя на коже не жар страсти, а тёплые, запоминающие следы. Его дыхание становилось глубже, медленнее. — Останься… — прошептал он, и слово сорвалось с губ, как стон. — Хотя бы ещё на час. Один час. Пусть рассвет подождёт. Пусть весь мир… пусть весь этот проклятый мир подождёт. Я не ответила. Не могла. Я только глубже прижалась к нему, чувствуя, как по моей спине, по его ладони, лежащей на ней, пробегает лёгкая дрожь. — Авель… — я нежно провела пальцами по его предплечьям. — Я ведь не правда не смогу остаться здесь. — Голос мой звучал тихо, пытаясь достучаться до разума. — Мне нужно питаться. Работать. В конце концов… принять душ. — Я почувствовала, как жар медленно поднимается к щекам. — Потому что оставаться голой и… липкой… немного некомфортно. Авель усмехнулся, заметив мою смущённую краску. — Не волнуйся, — прошептал он, и его губы скользнули по моей щеке к уху. — Еду принесут. Работа… это ведь я — твоя работа. А насчёт душа… — он наклонился ближе, и его горячее дыхание обожгло мне мочку уха, заставив вздрогнуть, — я помогу тебе его принять. Лично. По коже побежали мурашки. — Секса в душе у меня ещё не было… — я хихикнула нервно, пытаясь сбросить напряжение. Авель рассмеялся, но в его глазах, когда он снова посмотрел на меня, вспыхнул знакомый, опасный огонёк. Его пальцы, скользнувшие по моему боку к талии, не ласкали. Они щекотали, дразнили, напоминая о чувствительности. Он наклонился и лениво, почти небрежно, прикусил меня за шею. А затем внезапно поднял меня на руки — движение было настолько лёгким, стремительным, что у меня перехватило дыхание. Как будто я ничего не весила. Как перышко. — Что ты… — я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно вцепившись пальцами в его шею, в мокрые от пота волосы у затылка. — Куда ты меня несёшь? Он ухмыльнулся, не останавливаясь, его шаги были уверенными, как у хозяина этой территории. — Куда? К твоему новому религиозному опыту, — он прижал меня ближе, и я почувствовала, как его сердце бьётся часто-часто под моей щекой. — Расслабься… или нет. Мне нравится, как ты вцепляешься в меня. Как будто боишься упасть. Он зашёл в душевую, и одной рукой, не выпуская меня, включил воду. Сначала хлынула ледяная струя — я взвизгнула, забилась в его объятиях. Потом — обжигающе горячая. Я выдохнула, обмякнув, когда пар начал быстро заполнять тесное пространство вокруг нас, скрывая очертания, делая всё мягким, нереальным. — Ну что… — его голос прозвучал прямо над ухом, густой, как этот пар, и таким же обволакивающим. — Будешь отмывать меня с себя? Или я должен сам всё счистить? — Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в горячем, влажном воздухе. — Выбирай осторожно… От этого зависит, насколько… тщательной будет процедура. — Авель… — я выдохнула, всё ещё находясь в его руках, чувствуя, как моё измученное тело начинает понемногу оттаивать под струями горячей воды. — Ты такая мягкая… — он нежно, почти благоговейно поцеловал моё плечо, ведя губами выше, к ключицам. — И тёплая… — его рука скользнула по моему боку к талии, обвивая её. Сжимая мои бёдра, он прижал меня к стене. Моя спина упёрлась в прохладный, влажный кафель, в то время как его тело, прижатое ко мне спереди, было горячим, твёрдым, живым. Вода лилась на нас сверху, стекая по его груди, по моим плечам, смешиваясь. Его дыхание стало горячим и прерывистым. Он медленно, с наслаждением проводил руками по моей груди. Его губы скользнули по моей шее к уху. Он прикусил мочку моего уха — резко, больно — и тут же смягчил укус языком, лаская, заглаживая вину. — Ты же сама сказала — в душе у тебя ещё не было… Так давай исправим это недоразумение. Прямо сейчас. — У меня такое чувство… — я выдохнула, и выдох получился сдавленным, рваным. — Что ты решил довести меня до того, чтобы завтра я вообще не могла шевелиться. Чтобы я точно никуда не ушла… Авель рассмеялся. Его губы вернулись на мою шею, целуя, пробуя на вкус кожу. Он начал осторожно, едва ощутимо, поглаживать внутренние стороны моих бёдер. Прикосновения лёгкие, дразнящие, но от них всё внутри замирало, а затем сжималось в тугой, горячий комок ожидания. — Придётся тебе провести завтра весь день в моей кровати. И весь следующий тоже… А может, и все остальные. — Я же правда не смогу… — я зажмурилась, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли. — Мне нужно… Нужно работать… Отчитываться… — Работа? Его пальцы скользнули выше, между моих ног, останавливаясь ровно там, где нужно — но не надавливая. Не входя. — Вот что ты сейчас сможешь, — его губы коснулись моего виска. — Либо попросить меня остановиться… — пауза, и его палец чуть-чуть, едва заметно, двинулся, вызывая дрожь. — …либо забыть всё на свете. Выбирай. С каких пор ангелы любят искушать? Я открыла глаза и посмотрела на него. Пару секунд я просто дышала, чувствуя, как бьётся его сердце у моей груди, как моё собственное готово выпрыгнуть из грудной клетки. Потом я расслабилась окончательно. Голова откинулась на холодный кафель с глухим стуком. — Не останавливайся… Его губы растянулись в победной улыбке. Он опустил руки на мои бёдра и медленно поднял их выше, заставляя обвить его талию. Затем прижал меня к стене так, что кафель леденил спину, а его тело спереди обжигало, как раскалённый металл. Одна его рука скользит вверх по ключице к шее, пальцы впились в мои мокрые волосы, притягивая голову на себя. Губы скользнули по шее, оставляя влажный, жгучий след. А потом Авель вдруг приподнял меня выше — и одним резким, властным движением вошёл снова. Не давая мне опомниться, не позволяя привыкнуть, адаптироваться к этому новому вторжению, Авель начал двигаться. Его бёдра работают с короткой, мощной амплитудой, вбивая его в меня снова и снова. Каждый толчок отдавался глухим ударом в спину о кафель. Звук наших мокрых тел, шлепки, хлюпанье — всё это тонуло в гуле воды, но для меня это громче сирен «Адама». Мои ноги бессильно обвивали его талию, но это иллюзия контроля. Я полностью в его власти. Он держал меня на весу, как тряпичную куклу, и пользовался мной с животной, слепой яростью, которая пугала и возбуждала одновременно. Вода лилась мне на лицо, я захлёбывалась, смешивая струи с собственными слюной и слезами перевозбуждения. Волосы прилипли к щекам, к шее, лезли в рот. Каждое его движение внутри — отдельное испытание на прочность. Чувствительность зашкаливала до боли, до тошноты. Я чувствовала каждую пульсацию его члена, каждую его жилку, каждый мускул, напрягающийся в его животе, когда он входил глубже. Мои пальцы скользнули по его мокрым плечам, не в силах удержаться, впились в кожу, цепляясь за последнюю точку опоры. Голова запрокинута, я смотрела в запотевший потолок, и из горла рвались хриплые, отчаянные стоны, которые он методично выбивал из меня каждым своим толчком. В этом было что-то первобытное, дикое, нецивилизованное. Стихия воды снаружи и стихия плоти внутри. Я не могла думать. Не могла вспомнить своё имя. Я могла только чувствовать, как нарастает знакомое, чудовищное давление где-то в самой глубине, под грузом его тела. Его неистовство заразительно. Оно выжигало из меня ответную, такую же дикую реакцию. Мои внутренние мышцы, вопреки моей воле, моему истощению, судорожно сжимались вокруг него, пытаясь угнаться за этим бешеным ритмом, удержать его. Я чувствовала, как по его спине бегут судороги от нечеловеческого напряжения, но Авель не сбавлял темпа. Его толчки стали ещё резче, ещё глубже, ещё безжалостнее. Он вбивал себя в меня, будто хотел прошить насквозь, пригвоздить к этой стене навеки. И я поняла, что долго не выдержу. Напряжение в низу живота уже не шар, а белый, раскалённый гвоздь, вбитый в самое нутро. Ещё немного… И я уже почти готова. Почти сдалась. Почти… Авель видел это. Видел близость в моих глазах, в дрожи моих губ, в судорожном сжатии моих пальцев на его спине. И вместо того, чтобы ускориться, чтобы одним последним, яростным рывком довести меня до точки невозврата, он… остановился прямо в самый последний, критический миг. Замер глубоко внутри и удерживал меня там, на самом краю пропасти, на короткой, чёртовой нитке ожидания. — Нет! — мой голос звучал жалко. — Не останавливайся! Пожалуйста! Я пыталась пошевелиться, насадиться на него глубже сама, но его руки, мёртвой хваткой впившиеся в мои бёдра, не дали мне пошевелиться ни на миллиметр. — Пожалуйста, Авель… Он хмыкнул, чуть наклоняя голову набок. — Что такое? Не достаточно? Мало? Ты хочешь больше? — Не издевайся… — проворчала я, снова пытаясь двинуть бёдрами, и снова разочарованно выдохнула, когда он не позволил. — Не мучай… — А мне так нравится, — с его губ сорвался короткий, низкий стон, как будто и ему тяжело сдерживаться. — Видеть тебя вот такой… нетерпеливой. Он начал двигаться мучительно медленно. Каждое движение теперь рассчитано, выверено, растянуто во времени. Он входил медленно, позволяя мне почувствовать каждый сантиметр. И так же медленно выходил, почти до самого конца, оставляя меня в мучительной, щемящей пустоте, прежде чем снова войти. Это пытка. Самая сладкая и самая жестокая пытка. — Ты хочешь больше? — тяжело дыша прямо в мои губы, спросил он. Каждое слово — отдельный выдох, обжигающий мою кожу. — Тогда проси правильно. Его зубы прикусили мою нижнюю губу. — Прошу… — хныкала я, теряя последние остатки гордости. — Авель, пожалуйста… — Разве это достаточно сильно? — он наклонил голову, уткнувшись губами мне в ухо. — Я хочу слышать нечто большее. — Ну, пожалуйста! Пожалуйста, двигайся! Быстрее! Я схватилась за его мокрые волосы и потянула на себя, чтобы он приблизился, чтобы проговорить эти слова прямо в самые губы, чтобы он почувствовал моё отчаяние на вкус. Но он резко дёрнул голову назад, не позволяя мне прикоснуться к его губам. Его голос, когда он заговорил, был таким низким, что он почти переходил в рычание. В этих словах звенело абсолютное, неоспоримое превосходство. И холод. Ледяной холод. — Говори мне правильные слова. Не эти. Другие. — Ты явно меня ненавидишь… — выдохнула я, впиваясь ногтями в кожу его головы. Он резко выдернул голову из-под моих пальцев, чуть отстраняясь. В его глазах — холодный, синий огонь. Всё веселье, вся игра исчезли из его выражения. — Ненавижу? — переспросил он с каким-то странным, почти оскорблённым оттенком в голосе. Его руки внезапно разжались, и он буквально бросает меня. Я соскользнула с него и упала на мокрый, скользкий пол душевой кабины. Удар об кафель отдался болью в спине, в бёдрах, в самом сердце. — Если бы я ненавидел тебя… — Он медленно опустился передо мной на колени, но даже сейчас не касался меня больше нигде, кроме как подбородка, который резко, грубо зажал между пальцами, заставляя посмотреть на него. — …я бы не стал тратить столько времени и усилий, чтобы довести тебя до такого состояния. Я бы просто взял. И бросил. Как это делают люди. Но ты… ты другое. Ты требуешь большего. И я даю. Теперь твоя очередь. Ты же хочешь сказать мне что-то ещё? Правильные слова… можешь их найти? — Эй! — я возмущённо вскрикнула, потирая ушибленное место на локте. Боль и унижение кипели во мне. — Ты решил выбить из меня признание? Это что, игра? Я попыталась отпихнуть его руку и встать, но поскользнулась на мокром полу, снова падая на колени перед ним. Унижение жгло щёки. — До сегодняшнего дня я старалась не думать ни о чём таком! А когда пришла… ты решил, что моего тела тебе мало? Ты решил, что тела тебе мало, поэтому решил залезть в душу и ещё обиделся? Вода продолжала литься, била в лицо, затекала в глаза, в рот и нос. Стало больно дышать. Из горла начал вырываться кашель, смешанный с рыданиями ярости. Авель наклонился надо мной так близко, что между нашими лицами почти не осталось пространства. — Вот как, — в его тоне — едкая, ядовитая насмешка. — То есть… ты приходила каждый день. Смотрела на меня так, как никто не смотрел за последние три года. Говорила со мной… Ты думала, это можно просто игнорировать? — Я запрещала себе даже думать о большем! — крикнула ему в лицо, отплёвываясь от воды. Его зубы сверкнули в коротком, злорадном оскале. — Ты… запрещала себе думать о большем… — Его пальцы крепче сжались на моём подбородке, удерживая голову на месте, не давая отвернуться. Больно. — …и как же тебе это удавалось? — Напоминала себе о том, что ты ангел! — выпалила я, и голос сорвался от слёз и воды. — А ангелы не водятся с людьми! Твой брат стал исключением, и ты сам же его осудил за это! Помнишь? Я слышала! — Я прекрасно помню, — прошипел он, буквально в миллиметре от моих губ и чуть сильнее сдавил мой подбородок пальцами. — А ещё… Предполагала, что у ангелов нет никаких… плоских, животных желаний. Верно? Мы — существа света. Чистоты. — Он говорил это с таким ледяным сарказмом, что по моей спине пробегает холодок. — Почему же? Я прекрасно знала, что вы оставляете детей, и они появляются не из воздуха. Но не думала, что подобные желания приведут тебя ко мне. Если бы ты сегодня не сорвался, когда я пришла в первый раз… если бы не повёл себя как безумный… я бы продолжала думать, что не интересую тебя в подобном плане. Что ты видишь во мне только тюремщика. Он резко отпустил мой подбородок, но остался в том же положении — сгорбившись надо мной на коленях, его взгляд не отрываясь сверлил меня, будто пытался достать до самой глубины, до самой сути. — Ты всерьёз считала, что я трачу время… что я позволяю себе сближаться просто так, с теми, кто мне неинтересен? Ты думала, это случайность? Милость? — А разве у тебя был выбор? — я сглотнула, чувствуя, как холодная, колючая проволока сковывает сердце, и меня передёрнуло от озноба, несмотря на горячую воду. — Ты до сих пор находишься здесь не по своей воле. Я приходила потому, что это была моя работа. Я тратила твоё время, потому что мне приказали. Его пальцы обхватили мою шею. Он всё так же нависал надо мной, удерживая мою голову прямо, чтобы я не могла отвести взгляд. — А если тебе скажу, что я вполне мог бы уйти отсюда, если бы захотел? В любой момент за эти три года. — Но… — я нахмурилась, пытаясь понять. — Тебя же караулили… Донован, она… и этот браслет… — я опустила взгляд на его лодыжку, где до сих пор был закреплён матовый обруч. — Чтобы выследить тебя и вернуть, если ты решишь уйти… — Ты веришь в это так сильно, — он перебил меня, — что тебе даже в голову не пришло, что я мог бы сбежать, если бы действительно хотел? Что все эти цепи, браслеты, охранники… всё это — пустышка? Ну, тогда давай я тебе кое-что покажу. Я молча смотрела на него, затаив дыхание. Вода продолжала литься на моё лицо, но я её уже не чувствовала. Авель резко встал, отступая на шаг назад. Его пальцы опустились к браслету. Он медленно, почти небрежно, сжал его — и внезапно, с тихим, сухим треском, разорвал. Словно это был не высокотехнологичный сплав, а гнилая верёвка. Обрывки упали на мокрый пол с глухим стуком. — Вот и всё, — он отшвырнул их ногой в сторону, в угол кабинки. — Теперь скажи мне… — его голос понизился, — почему ты думала, что он удержал бы меня? Что что-либо удержало бы меня, если бы я захотел уйти? — Ты… — я набрала в лёгкие воздух, пытаюсь ответить, но в голове уже проносились обрывки возможных последствий, ужасных догадок. — Ты же был слаб… у них есть что-то, что они кололи тебе, и ты был без сознания… и до сих пор есть… — я подняла взгляд на него, ища в его глазах подтверждения своему страху. — И что? Это прозвучало как вызов, как сломанная печать на всём, что мы так старательно недоговаривали. Он скрестил руки на груди, чуть поджав губы — жест защиты, стенка, которую я видела слишком часто. Изучал мое лицо, словно искал трещины, слабость, подтверждение чему-то. А потом наклон головы и тихий, почти неуловимый смешок. — А ты очень сильно беспокоишься о моей безопасности. Авель медленно опустился на пол рядом. — Вот и всё, — прошептал он. — Больше никаких секретов между нами… никаких лживых оправданий… Каждое слово падало в тишину моего внутреннего смятения с весом гири. В его взгляде появилась какая-то странная, пугающая нежность, проросшая сквозь трещины мрачной решимости. Как будто он, наконец, увидел что-то и в себе, и во мне, и это зрелище одновременно освобождало и обрекало. В глазах защекотало, запершило, и я почувствовала, как по щекам, смешиваясь с потоками душа, скатились первые горячие, солёные капли. — Авель… — его имя сорвалось с губ хриплым звуком. И тогда он забрал остатки дистанции. Резко, почти грубо притянул к себе, заставив уткнуться лицом в мокрую кожу его шеи. Его пальцы запутались в моих мокрых волосах, прижимая крепче, а губы прижались к виску — Ты плачешь... — его растерянный голос прозвучал прямо над ухом. — Почему? — Слишком много чувств... — выдохнула я, шмыгнув носом. Это было ничтожное объяснение для урагана внутри. Его пальцы медленно, почти с нерешительностью, скользнули от волос вниз, обхватили мой подбородок и заставили откинуть голову, встретиться с его взглядом. Вода стекала по его лицу, по ресницам, делая взгляд ещё более пронзительным. — Много чувств, говоришь... — повторил он тихо, и в его голосе была осторожность, будто он подносил спичку к пороховой бочке. — Они хорошие или плохие? — И те, и другие... Его пальцы дрогнули на моей коже. — Я знаю это чувство, — сказал он так тихо, что слова едва пробились сквозь шум воды. Говорил почти про себя, в какую-то внутреннюю бездну. — Потому что я тоже… испытывал то же самое… последние несколько недель. — Из-за…? — едва выдавила я, боясь спугнуть это хрупкое признание. Авель резко выдохнул, отвернулся. — Из-за тебя. И тогда его рука разжалась. Тепло его ладони покинуло мой подбородок, оставив после себя призрачное ощущение. Он медленно поднялся во весь рост, отступив от меня, и прислонился к стене душевой, уткнувшись лбом в предплечье. Вода лилась на его спину, на ссутуленные плечи, стекала по напряжённым мышцам. Он стоял там, в нескольких шагах, но расстояние казалось пропастью. Я поднялась, подошла к нему и обняла его со спины, прижавшись грудью к его лопаткам. Затем оставила поцелуй на его мокром плече. Мои руки скользнули вниз, очерчивая контуры его груди, твёрдого пресса, останавливаясь на животе, чувствуя, как он вздрагивает под прикосновением. Авель замер, потом резко выдохнул сквозь стиснутые зубы. Его пальцы впились в кафель. — Не надо… — его голос был хриплым. — Сейчас не самое уда… Я не дала ему договорить. Мои губы нашли впадину ключицы, и я прикоснулась к этому месту языком. И в тот же миг моя ладонь обхватила его член, стремительно наполняющийся кровью по моей вине. Другая рука едва коснулась ногтями кожи ниже живота. Авель ахнул, всем телом подавшись вперёд, навстречу прикосновению, которое, казалось, одновременно жгло и манило. Его голова дёрнулась, он зажмурился, словно пытаясь спрятаться внутри себя, но его тело уже предало его. Оно говорило на языке стонов и дрожи. — Позволь мне, — прошептала я ему в кожу, чувствуя, как по ней пробежала мелкая дрожь. Авель слабо попытался отодвинуть моё запястье. Я проигнорировала его. Его рука на стене сжалась в настоящий кулак. Из его груди вырвался низкий, сдавленный стон, полный такого блаженства, что у меня самой перехватило дыхание. Его сопротивление растворилось, как сахар под струёй воды. Он больше не упирался. Он позволил моей руке вести его — сначала медленно, почти робко, затем увереннее, твёрже. Его дыхание стало тяжёлым, совпадающим с ритмом моих движений. Он откинул голову назад, на моё плечо, и его лицо, искажённое гримасой наслаждения, было божественно прекрасно. — Н-не делай… этого… — его шёпот был едва внятен. Пальцы скользили по кафелю, оставляя беспомощные следы. — Почему нет? — мой собственный шёпот в его мокрое ухо был горячим, а движения руки — быстрее. — Потому… что если ты продолжишь… я… Авель не закончил. Его голос сорвался на рычание, он впился в плитку, будто пытаясь удержать от падения в пропасть, в которую сам же и шагнул. — Х-хватит… это уже… слишком… — уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем измученную улыбку. Я прижалась губами к его плечу, уже не целуя, а просто дыша им, впитывая его запах. Мой шёпот тонул в гуле воды, но он слышал его каждой клеткой. — Вот так… Всё хорошо… Его дыхание превратилось в серию коротких, хриплых выдохов. Под ладонью я почувствовала знакомую, мощную пульсацию. Его пальцы, всё ещё впившиеся в плитку, побелели в судороге. Я не ускорилась. Наоборот, мой хват стал ещё увереннее, плотнее, будто я хотела удержать его в этом миге, на этой последней дрожащей грани. Я продолжала свой ровный, неистовый ритм. — Кончи для меня, — прошептала я ему в самое ухо. Крик застрял внутри его груди, вырвавшись долгим, содрогающим всё его существо стоном, в котором смешалась мука и абсолютное блаженство. Каждая мышца его спины, плеч, живота напряглась в один миг в дуге экстаза, а затем он обмяк, согнувшись, тяжело и прерывисто дыша. В моей руке я чувствовала мощные, горячие пульсации самой его жизни, отдающей себя мне. Каждая волна отзывалась в нём судорогой, мелкой, сладкой дрожью. Он дрожал, как в лихорадке, и я прижималась к нему крепче. Его руки дрожали, когда он оттолкнулся от стены и повернулся ко мне. Взгляд был всё ещё затуманен. — Ты… слишком хороша, — выдавил он. — Стараюсь, — ответила я, всё ещё не отпуская его, чувствуя, как он снова начинает медленно оживать под моей ладонью. — Хочу… чтобы тебе было хорошо… Я сделала едва заметное движение, и его тело резко вздрогнуло, откликаясь вопреки усталости. — Н-нет… — голос его был слабым, непослушным. — Уже… нельзя… Но его бёдра сами сделали мелкий толчок навстречу. Разум умолк. Говорило только измученное, но жаждущее тело. — Можно… — я приподнялась на цыпочках и оставила лёгкий поцелуй в уголке его губ. — Я хочу… От моего шёпота он вздрогнул, голова инстинктивно откинулась, а руки впились в мои плечи. — Нет… правда… не могу… ещё… — он зажмурился, пытаясь скрыть мольбу в собственных глазах. Но его тело было честнее. Оно выгибалось, искало, просило. Я прижалась губами к его спине, шепча бессвязные, ласковые слова, а моя рука продолжала своё медленное, гипнотическое движение. Он был зажат между болью гиперчувствительности и невозможностью отказаться от этого нового, изощрённого наслаждения. Его ноги подкосились. Авель медленно, почти грациозно, осел на мокрый пол. Вода лилась на него, но он, казалось, перестал её замечать. — Ты… — он задыхался, — это уже… чересчур… Я опустилась перед ним на колени. Моя ладонь не отпускала его. — Нет. Это только начало, — прошептала я. И я начала с поцелуев. Сначала колено — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Затем — внутренняя сторона бедра, место, где кожа особенно тонкая и нежная. Авель издал сдавленный звук, когда мои губы коснулись особенно чувствительной точки. Мои поцелуи медленно поднимались вверх по его дрожащему бедру. Он запрокинул голову, уткнувшись затылком в плитку. Его пальцы судорожно сжимали воздух. Наконец, мои губы оказались у самого основания его живота. Я задержалась, позволив языку коснуться кожи, почувствовать напряжённые мышцы, дрожь. Авель содрогнулся всем телом, и его рука, тяжёлая и бессильная, опустилась на мою мокрую голову. Только тогда я подняла взгляд. Он смотрел на меня сверху вниз. Его взгляд был мутным, полным немого вопроса и, что важнее, — полного, абсолютного доверия. Он медленно, будто сквозь силу, провёл рукой по моей щеке. Пальцы скользнули к подбородку и мягко приподняли его. — Ты правда хочешь этого? — Абсолютно,. Воздух, который я выдохнула, обжёг его кожу за миг до прикосновения. Он вздрогнул. И тогда я коснулась его языком, провела снизу вверх, от самого корня к головке, смывая воду и ощущая каждую прожилку вен. Его солоноватый вкус заполнил меня. Авель издал долгий, сдавленный стон, и его таз самопроизвольно подался навстречу. Только после этого я приняла его в рот. Не сразу. Сначала лишь кончик, нежный и упругий. Мои губы обхватили его, а язык начал медленные, исследовательские круги. Авель забился в моих руках, его дыхание стало частым, свистящим. — Ты… — его голос срывался, — …до-овольно… — Нет. И я наклонилась, принимая его больше, чувствуя, как он упирается в нёбо, как мои губы растягиваются, чтобы вместить его целиком. Я двигалась медленно, ритмично, а моя ладонь у основания работала в унисон. Его руки впились в мои волосы. — П-прекрати… — но это был уже не протест, а слабая, отчаянная молитва о спасении, в которое он сам не верил. Я увеличила темп. Звуки, доносившиеся сверху, стали хриплыми. Авель всхлипывал, его пальцы судорожно сжимали мои волосы. Вода стекала по его перекошенному от страсти лицу. Я чувствовала знакомое напряжение, видела, как его мышцы каменеют. Я замедлилась, задержала его глубоко во рту, продлевая агонию. Затем я втянула щёки, создав плотный, влажный вакуум. Звук стал глубже, интимнее. Каждое движение моего языка теперь было ударом тока. Его дыхание превратилось в сплошной, хриплый вопль. Его бёдра затряслись, но я крепко держала его за талию, не давая вырваться. — Нет… — его тело дёрнулось в последней судороге. — Не… могу… Вместо того чтобы отстраниться, я приняла его глубже. Он упёрся в самое горло. Рефлекс попытался вытолкнуть его, но я подавила его, сосредоточившись только на Авеле, на его наслаждении. Первая пульсация была сокрушительной. Всё его тело вздрогнуло. Он закричал — гортанно, бесконтрольно, звуком разрываемой души. Я не отстранилась. Первый горячий, густой выброс ударил мне в горло. Я лишь сильнее сжала губы, продолжая медленные, всасывающие движения. Вторая и третья волны были слабее, но протяжённее. Судороги бежали по его телу, он бился в моих руках, а я удерживала его, принимая всё, чувствуя, как последние содрогания покидают его, оставляя лишь тяжёлое, разбитое дыхание и полную, блаженную пустоту. Когда всё кончилось, я не отпустила его сразу. Я задержала его во рту, совершая последние, нежные, почти ласкающие движения, успокаивая его сверхчувствительную плоть. Потом проглотила всё и только тогда медленно, с бесконечной нежностью, освободила его. Авель не мог прийти в себя. Его взгляд был пустым и мутным, грудь вздымалась. Он смотрел на мои припухшие губы, и его дрожащие пальцы коснулись их. — Ты… буквально высосала из меня всю душу, — его голос дрожал от изнеможения. Авель потянулся ко мне, его руки скользнули по моим мокрым волосам. — Понравилось отдавать мне душу? — я потянулась к нему, наши лбы соприкоснулись. Он резко схватил меня за подбородок, притягивая так близко, что наши дыхания смешались. — Понравилось ли? Я готов умереть на твоих губах вот прямо сейчас, ты довольна? Я накрыла его ладонь своей рукой и прижала другую его руку к своей груди, туда, где под мокрой кожей бешено билось моё собственное сердце. — Давай обойдёмся без смертей... — прошептала я, и мой голос прозвучал странно спокойно среди этого водопада эмоций. — Пусть наши сердца будут биться, чтобы мы могли и дальше наслаждаться друг другом. Он вдруг прижал меня к себе с такой силой, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Наши тела слились в одну мокрую, дрожащую массу. Я чувствовала хаотичный стук его сердца. — Ты — моя религия теперь, — выдохнул он прямо в мои волосы. Он отклонился настолько, чтобы посмотреть на меня снизу вверх, и в его взгляде бушевала абсолютная, рабская преданность. — Нет Бога кроме тебя... и никакого рая дальше этой комнаты... — Он закрыл глаза, уткнувшись лицом в мою ключицу, будто ища там спасения. — …а единственный ад — это любое место, где тебя нет. Я зажмурилась, чувствуя, как предательские слёзы снова подступают к горлу. — Я сейчас здесь... — выдавила я, пытаясь удержать голос ровным. — Я рядом, а остальное не важно. Авель не отвечал словами. Вместо этого он начал бормотать что-то сломанное, бессвязное, перемежая свои тихие молитвы короткими, отчаянными поцелуями. — Не исчезай... пожалуйста, не покидай меня... — Авель... — его имя сорвалось с моих губ шёпотом, и по щеке, к счастью скрытая потоками душа, скатилась одна-единственная горячая слеза. Он её не увидел. — Я никогда... — он прервался, его горло сжалось. Он судорожно глотнул воздух, и когда заговорил снова, его голос дрожал. — никогда... не отпущу тебя... Его пальцы соскользнули с моих плеч на запястья и сомкнулись вокруг них стальными обручами. Глаза горели безумным, фанатичным светом, в котором смешалась любовь и одержимость в опасный, неразделимый сплав. — Ты моя. До конца. До пепла. Даже если однажды решишь сбежать — я снесу всё на своём пути, но найду тебя... И вдруг... его хватка ослабла. Авель медленно поднял мою ладонь и прижал её к своей груди, туда, где под кожей неистово билось сердце. — Потому что без тебя, — его шёпот был едва слышен сквозь воду, но я почувствовала его каждым нервом, — оно просто остановится. Я молча прижалась щекой к его мокрой груди и закрыла глаза, слушая этот безумный стук.