Акт 1. Рождение

Женщина смогла укрыться от всего этого кошмара в бункере с небольшой группкой людей. Время шло, бетонные стены и спертый воздух давили на людей. Запах человеческого тела и выделений, озлобленные глаза, худощавые тела, грязный бетонный пол и пропитанная потом и кровью простыня, которая смялась под телом голой женщины. Она почти не кричала, уже не было на это сил. Горло болело, а в животе гудело, ногти другого человека раздирали ее хрупкую, почти прозрачную кожу на бедрах, оставляя красные следы. Она смотрела пустым взглядом в потолок, в голове звучал лишь монотонный звон, который перебивался мерзким звуком шлепков. Она молилась, молилась что умрет в эту ночь. Пришёл «Рассвет». Колонией это назвали из горькой иронии или слепой надежды. Лагерь выживших в ледяной пустыне, где жизнь теплилась у дизельных генераторов и в теплицах под кроваво-красными лампами. И здесь, в ржавом родзале, переделанном из подсобки, её измученное тело совершило последнее, непрошенное чудо. В стальном чреве колонии «Рассвет» ее измученное тело принесло на этот свет двух девочек, две белокурые близняшки. Женщина рыдала, рыдала не от боли. Она в слезах молила девочек простить ее за то, что она привела их в такой мир. Мать истекла кровью на ржавой койке родблока, не успев услышать первого крика. Она умерла, сжимая в одной руке комок грязной ткани. Девочек не окрестили. Их записали в журнал учёта иждивенцев: «Особи женского пола, близнецы. Год рождения второй с Начала. Приёмный номер 47-Б». Да и, наверное, колония оставила их исключительно как дань заветам прошлого, которые было сложно отпустить. Первые месяцы они существовали как единый, тихий комок, который кормили суррогатной смесью из соевого концентрата и антибиотиков. Но к году аномалия стала очевидной даже для равнодушных дежурных по бараку. Одна девочка — та, что появилась первой, — начала проявлять большой интерес к миру. Она цеплялась за сетку кроватки, пытаясь встать. Её глаза, бледно голубого цвета, схватывали всё: движение теней, полёт пылинок в луче прожектора, яркие жесты ругающегося сторожа. Вторая же, вытянутая вслед за сестрой, оставалась безынициативной. Она не пыталась встать. Её взгляд был направлен не на предметы, а сквозь них. Она не лепетала. Её реакции были замедленными, вязкими. Им было полтора года, когда их в последний раз привели в медпункт. Не из заботы, а для плановой отметки в графе «физическое состояние». Старшая, уже уверенно стоявшая, сжимала в кулаке украденный болтик. Младшая сидела на холодном полу, качаясь с едва уловимой ритмичностью. Старый фельдшер, когда-то нейрохирург, долго наблюдал за ними и молчал. Он мысленно перебирал всю свою библиотеку знаний, что он так бережно хранил в своей голове. Сейчас эти знания почти не имели ценности, и просто гнили в его голове, никому не было до этого дела. Он понял. Его диагноз не был озвучен вслух — некому было его слушать. Он понял, что это был не просто случай близнецового отставания. По сбивчивым записям о беременности их матери, по едва сохранившимся заметкам о ее состоянии, которые фельдшер нашел на полусгнившем листке, сложилась картина. Монохориальная двойня. Одна плацента на двоих. В теле измученной женщины, разыгралась история, что никак кстати подходила под суровые законы нынешнего мира. Старшая стала реципиентом. Младшая — донором. Но не только крови. В условиях чудовищного стресса, под грохот падающего неба, связь между ними стала фатальной. От одного плода к другому уходила не просто питательная субстанция. Уходили микроскопические фрагменты самой ткани. Эмболы клеток. Эти инородные частицы, как песчинки, попали в формирующийся мозг старшей. Не повредили его грубо, а встроились в его архитектуру. Застряли в узлах, отвечающих за моторику, за речь, за связь восприятия с действием. Старшая сестра вышла из утробы наделённой волей, которой хватило бы на двоих. Она забрала жизненный ресурс, чтобы выжить в мире, где за ресурс будут убивать. Младшая заплатила за это структурой своего разума. Её сознание было не сломанным, а искажённым изнутри. Оно работало на других частотах. Фельдшер сделал в журнале лаконичную, никому не нужную пометку: «Синдром ФФТС с эмболизацией. Стойкие неврологические дефекты у особи Б. Прогноз для самостоятельного выживания — нулевой». И закрыл журнал. Девочек увели обратно в общий барак. Никто не объяснил старшей, что она носит в себе части сестры, что она еще до своего рождения поглотила чужое Я. Никто не сказал младшей, что её тихий, отстранённый мир — это сестра, что забрала ее мечты, цели и стремления. Они просто стали двумя разными записями в колонийской ведомости. Одна — потенциальная рабочая единица. Другая — балласт. Их связь не интересовала никого, кроме них самих. Это была их личная, кровная тайна, диагноз, поставленный им самой природой в утробе мёртвой матери на руинах мира. Приговор к вечной, неразрывной и трагической близости.