Акт 1. "Скотный Двор"

Дела в Рассвете последние пару месяцев идут очень туго. Земля, отравленная и промороженная насквозь, не могла больше ничего дать голодным. Рацион свелся к сухарям из заплесневелой муки и хрустящим, отвратительно жирным тараканам, которых давили и жарили на ржавых листах жести. Запах горелого хитина уже въелся в одежду и волосы местных Сообщение Смотрящих о стае Голодных, рыскающей у границ колонии, не стало неожиданностью. Они всегда где-то рядом, всегда там, где есть нажива. Это люди, сбросившие последние слои приличия. Офисные тени, мелкие воришки, вечные неудачники прошлого мира, нашедшие в наступившем аду своё призвание. Они не нападали на сильных. Они были шакалами, выгрызающими самых слабых и беспомощных из стада. Мысль о них весела густым страхом, который пахнет немытой плотью, техническим спиртом и похотью. Их спор, начавшийся как ворчание, быстро набрал громкость и ярость. Женщина с лихорадочным блеском почти переходя на визг в глазах тыкала пальцем на север, в пустоту, в густую пелену снега. Мужчина с одутловатым, вечно недовольным лицом лишь хрипел и брызгал слюной, его аргументы сводились к силе и презрению. Младшая сидела в стороне на холодной земле. Перед ней лежала тушка крысы, начинавшая разлагаться, её бока уже были мягкими. Она методично, с пустым взглядом, ковыряла пальчиком в боку, исследуя странную упругость тканей, с интересом наблюдая, как отходит шкурка. Мужчина резко схватил жестяную кружку со стола и швырнул ее в сторону все еще что-то кричавшей женщины. Прозвучал резкий удар. Глухой, костяной стук, резко оборвавший визг. Наступила секунда густой тишины, которую тут же заполнил новый звук - тупой, мокрый, ритмичный. Удар. Удар. Удар. Тяжелый кулак, вдавливал плоть в холодную землю. Лицо женщины, когда-то, может, и миловидное теперь было лишь сырой, податливой глиной. Челюсть съехала набок, обнажив неестественный, жёлтый оскал. Зубы, казалось, ухмылялись, сквозь разорванные губы. Левый глаз, подбитый ещё первым ударом кружки, слегка выкатился из орбиты. Белок налился густой, сеткой лопнувших сосудов. Мужчина, тяжело дыша, на мгновение замер. Его ярость не угасла, она лишь искала более действенный инструмент. Его взгляд упал на ту самую памятую кружку, что валялась рядом. Следующий удар был уже не тупым, а рассекающим. Острый, загнутый край кружки со свистом расчертил дугу и вошёл в кожу над глазницей. Бровь рассеклась, выпустив тёмную, почти чёрную струйку, которая тут же потекла в налитый кровью глаз, смешиваясь с ним. Глаз, и без того выпученный, теперь казался совсем инородным. Мужчина занёс руку для нового удара. Его лицо было сосредоточенно, почти спокойно. Это была чистка. Устранение помехи. Стирания спора, уничтожение инакомыслия. Колония замерла, и никто не собирался останавливать его, это было не целесообразно, никому это было не нужно. Старшая, услышав знакомые звуки, оторвалась от своего занятия — она пыталась развязать замерзший узел на верёвке. Она оглянулась на сестру. Её взгляд был спокоен. Она встала, отряхнула ладошки о брюки и подошла к Младшей, аккуратно обходя лужу темнеющей на земле грязи. — Эй, походу сегодня на ужин будет рагу! — сказала она, и на её лице расплылась искренняя, светлая улыбка. В её голосе не было ни капли иронии или ужаса. Она присела на корточки рядом, следя, чтобы Младшая не сунула грязные пальцы в рот. — Я люблю рагу, которое готовит Бабушка Шу! — продолжала она шёпотом, будто делилась большим секретом. — Хоть она и добавляет туда эти мерзкие овощи… Старшая скривила носик, представив те самые водянистые, безвкусные кусочки, что когда-то были помидорами. Крики, драка, кровь — это было просто ещё одно явление среды, вроде снега или ветра. Гораздо важнее было уберечь сестру от гнилой крысы и подумать о вечернем рагу. Немного качнув головой, как бы сбрасывая с языка этот мерзкий вкус затлых помидоров она снова взглянула на сестренку. — Пойдем поиграем, а то тут скучно. Быстро бросила Старшая, и лёгким движением подпрыгнув, встала на ноги. Она взяла Младшую под мышки, подняла её, как тряпичную куклу, и, крепко сцепив пальцы сестры со своими, повела к выходу из колонии. Они шли мимо груд промерзшего брезента и скрюченной арматуры - жалких баррикад против ветра, пронизывавшего до самых костей. На пути, из-под полога одной из поникших палаток, торчала рука. Кисть, обтянутая тонкой, пергаментной кожей, с двумя простыми жестяными кольцами. Старшая узнала их. Бабушка Шу. Она остановилась, наклонилась к щели. — Добрый вечер! А вы же приготовите нам рагу сегодня? Ответом была лишь тишина, гуще окружающего шума. Рука не дрогнула. Она так и осталось неподвижной. Старшая насупилась, в её голосе прозвучала лёгкая, детская обида. — Бабуля? Вы же приготовите рагу? Она отогнула полог. Внутри, на тюфяке, лежало то, что раньше было Бабушкой Шу. Старое тело сдалось, наконец, поддавшись пронизывающему холоду и пустоте в желудке. Удивительно, как её разум до последнего оставался чистым, не поддаваясь происходящему хаосу. Бабуля Шу всегда с жалостью смотрела на девочек, что родились в этом мире, не зная иной жизни. Иногда она приносила им игрушки, это было что то незначительное, вроде куколки связанной из пары оборванных тряпок, или какой ни будь старый мишка с оторванной лапкой. — А, понятно, — сказала Старшая. В её тоне не было ни сочувствия, ни страха. Была лишь досада. Пропало рагу. Теперь придётся жевать сухую, жареную на ржавом железе дрянь, которая застревает в горле. Она уже отвела взгляд, но на периферии зрения, в груде однотонного хлама и мусора что был неравномерно раскидан по палатке она увидела пятно. Ярко-красное. Среди серости и бурой грязи палатки книга лежала как драгоценный артефакт. Её обложка словно горела насыщенным красным, а по нему вились завитки золотых букв, от которых даже в полумраке исходил смутный отсвет. «Скотный Двор». Старушка, видимо, хранила книги как реликвии, потому что относительно всего мусора вокруг, книга была в хорошем состоянии. Для нее это была драгоценная память, история. Старшая нахмурилась. Она не умела читать. Книги в её мире имели одну функцию: их швыряли в костёр, чтобы на несколько минут отогреть закоченевшие пальцы. Их мяли, рвали, но уж точно не бережно хранили в своих палатках. А она лежала здесь, рядом с мёртвой старухой, которая больше не сварит рагу. Не раздумывая, Старшая перешагнула через бездыханные ноги и шагнула в палатку. Её рука потянулась к красной обложке.