Акт 1. Путь

Они стояли на краю пустыря, и ветер выл свою вечную, одинокую песню. Старшая смотрела на север, туда, где серая мгла уже скрыла последние следы. Она попыталась вспомнить хоть одно лицо из тех, кто ушел. Не смогла. Тени. Крики. Никто ни разу не погладил их по голове, не назвал по имени. Потому что имени у них не было. Была только запись в журнале учёта иждивенцев: «Особи женского пола, близнецы. Приёмный номер 47-Б». Она резко развернулась и пошла к брошенным ящикам. Первым делом Старшая подошла к телам. У мёртвых больше не было нужды в вещах. А ей они были сейчас особенно необходимы. У первого, скрюченного у ржавой бочки, она нашла спички. Почти полная коробка, сухая, спрятанная во внутреннем кармане куртки. Старшая даже не взглянула в остекленевшие глаза хозяина. Мёртвым спички уже не нужны. Коробка перекочевала за пазуху, поближе к сердцу, чтобы не отсырела. У второго она забрала флягу. Открутила крышку, понюхала. Резкий, удушливый запах ударил в нос, защипало глаза. Там была точно не вода. Что-то другое, жгучее… взрослое. Она закрутила крышку и убрала флягу в свой вещевой мешок. Под третьим, накрытым рваным брезентом, лежал нож. Ржавый, с обломанным кончиком, но всё ещё острый. Она провела пальцем по лезвию — выступила тонкая полоска крови. Хорошо. Она сунула его за пояс, вытерла палец о штаны. Потом были тряпки. Всё, что могло удержать тепло: старые мешки, куски брезента, чья-то забытая телогрейка. Она намотала на себя несколько слоёв поверх своей одежды, превратив своё тощее тело в неповоротливый, но тёплый кокон. Ещё она нашла банку. Одну-единственную, с остатками ржавой тушёнки на дне. Банка звякнула, ударившись о флягу в мешке. Младшая всё это время сидела на ящике и наблюдала. В её голове не было мыслей о выживании, о запасах, о пути. Она могла лишь чувствовать, чувствовать, что сестра рядом, она теплая и двигается, а значит, что все в порядке. Девочка запрокинула голову, поймала ртом пушистую снежинку и улыбнулась чему-то, что виделось только ей одной. Когда сборы закончились, Старшая подошла к ней. Посмотрела на это безмятежное лицо, на мокрые от тающего снега губы, на отрешённый, счастливый взгляд. Она принялась наматывать на сестру собранные тряпки. Тело было податливым, как у куклы, руки и ноги безвольно болтались, пока Старшая заматывала, укутывала, пытаясь скрыть тело от жгущего холода. — Пойдём, — сказала Старшая, завязывая последний узел. Она протянула руку. Младшая, высвободив маленькую ручку из обмотанных тряпок, вложила её в руку сестры, слегка впиваясь ногтями в тыльную сторону ладони. Она делала так всегда, с самого детства. И они пошли, пошли на запад. Туда, где пепельное небо к вечеру светлело на пару тонов. Туда, где, как верила Старшая, могла стоять их Мельница. Где животные из книжки строили свой справедливый мир. Старшая шагала быстро, деловито, то и дело оглядываясь на сестру. Она чувствовала себя взрослой, самостоятельной и явно наслаждалась этим чувством. В голове уже строился план: дойти до ночи, найти укрытие, развести огонь. И завтра тоже самое. И послезавтра. Пока не увидят ту самую Мельницу. Младшая шла следом, позволяя себя вести. Её мысли текли медленно, как сироп: Снежинки щекочут язык. Рука сестры — тёплая. Всегда тёплая. Голубой цветок. Они собрали его из кусочков. Он был красивый. Целый. Настоящий. Быстро. Надо успевать. Две маленькие фигурки, замотанные в тряпьё, медленно растворялись в мутной мгле. За спиной оставался пустырь, три мёртвых тела, и торчащие из земли арматуры. Рука Младшей доверчиво сжимала её ладонь. Красная книга тяжело билась о бедро Старшей при каждом шаге. Они шли.