Часть 3. Бутерброд

Тяжелая гермодверь, вставшая на место, отрезая путь назад. Пыль медленно оседала в свете тусклых аварийных ламп, покрывая нашу и без того потрёпанную одежду новым слоем серого налета. — Нет! Нет, нет, нет! — Соня первой нарушила тишину. Она бросилась к металлической преграде, колотя по ней кулаками. — Откройся! Семён, сделай же ты хоть что-нибудь! Мы застряли! Она металась вдоль стены, как пойманная птица, не замечая, как грязь размазывается по её лицу вместе со слезами. — Это ты виноват! — она резко развернулась ко мне, её глаза лихорадочно блестели. — «Пойдем, посмотрим, что там за тоннель», да? Посмотрели?! Мы здесь сдохнем! Мы останемся здесь навсегда! Я не ответил. Вместо этого я бросился к двери, вцепившись в штурвал побелевшими пальцами. Это была агония, попытка отрицать реальность. — Помогайте! — рявкнул я. Настя и Соня, несмотря на истерику, тут же подскочили. Мы навалились на колесо втроём. Тянули, дергали, упирались ногами в пол, срывая ногти и кожу. Но штурвал, который всего минуту назад поддался нам, теперь словно приварили. Пневматика заблокировала механизм намертво. Мы бились об это железо, пока силы окончательно не покинули нас, но дверь даже не дрогнула. Я молчал, тяжело дыша. Рюкзак, всё ещё висел на плечах. Чувствовал, как холодный пот стекает по спине, неприятно щипля глубокую царапину на шее, полученную при падении. Моя рубашка тоже была изодрана на боку, а ладони саднило от бетонной крошки. Я перевёл взгляд на Настю. Та стояла у противоположной стены, неестественно прямая. Она медленно, словно во сне, проводила грязной ладонью по холодному бетону, изучая кабели. — Настя? — позвал я, пытаясь сохранить хоть остатки самообладания. — Аварийная герметизация, — прошептала она, не оборачиваясь. Голос был сухим, механическим. Она стряхнула известковую пыль с плеча, словно это сейчас имело хоть какое-то значение. — Похоже вентиляция работает автономно. Выхода нет. Вероятность открытия... стремится к нулю. — Заткнись! — крикнула Соня, закрывая уши руками и сползая по двери на пол. — Не говори так! Замолчи! Я понял: сейчас начнется цепная реакция паники. Сбросив рюкзак на пол, я шагнул к Соне, морщась от боли в ушибленном бедре, рывком поднял её и крепко прижал к себе. Она дернулась, пытаясь вырваться, но потом обмякла, уткнувшись мне в плечо. От неё пахло пылью, потом и страхом. — Тише, Сонь. Тише, — я гладил её по спутанным, покрытым паутиной волосам. Она дернулась, пытаясь вырваться из моих рук, словно пойманный зверёк. Её тело напряглось, кулачки уперлись мне в грудь, отталкивая, но сил у неё почти не осталось. Она брыкалась слабо, скорее инстинктивно, не желая сейчас никого подпускать, но я лишь крепче прижал её к себе, не давая отстраниться и упасть в пучину паники. — Я здесь. Мы вместе. Мы выберемся, слышишь? Не разжимая объятий, я посмотрел на Настю. Она продолжала гипнотизировать взглядом пучок проводов. Ей нужно было действие. — Настя! — гаркнул я. — Мне нужен свет. Нормальный свет, а не эта красная аварийка. Проверь щиток, ты же ближе всех. Живо! Команда сработала. Настя моргнула. — Щиток... да. Сейчас. — Она двинулась к ржавому ящику, слегка прихрамывая. Пока Настя возилась с тумблерами, а Соня постепенно затихала, размазывая грязь по щекам, я осмотрелся. Взгляд упал на старый, выцветший плакат на стене. На нём был изображен схематичный человечек в противогазе, бодро шагающий в сторону убежища — чистый и опрятный, полная противоположность нам троим. — Гляньте, — хрипло сказал я, кивнув на стену и пытаясь выдавить улыбку, хотя губа была разбита и саднила. — А парень-то на плакате явно оптимист. К успеху шёл. Даже противогаз, вон, надел. Не получилось, не фартануло. Повисла тишина. А потом Соня, шмыгнув носом и вытирая лицо своим галстуком, вдруг фыркнула. — Дурак ты, Семён, — пробормотала она. Настя, щелкнув тумблером, обернулась. Свет зажегся, осветив наши бледные, перемазанные сажей и пылью лица. Она посмотрела на свои руки, покрытые мелкими ссадинами, потом на нас. — У него просто сменный фильтр новый, — тихо заметила она. — Вот и радуется. Я почувствовал, как напряжение отпускает, несмотря на ноющую боль в теле. Первый лёд был сломан.

***

Оставив щитовую позади, мы двинулись вглубь коридора. Я шёл последним, то и дело оглядываясь на массивную гермодверь, отрезавшую нас от внешнего мира. Плечи сами собой поникли, а на лице, наверное, застыло выражение глубокой, вселенской скорби. Я тяжело вздыхал каждые несколько шагов, словно нёс на себе всю тяжесть сводов бункера. Девушки, заметив моё состояние, переглянулись. Враждебность немного отступила перед лицом общей беды и моего явного отчаяния. — Семён... — неуверенно начала Соня, тронув меня за рукав. — Ты это... прости, что я наорала, — тихо пробормотала она. — Я не хотела. Просто испугалась жутко, вот и... ну, сорвалась. Ты не виноват. Мы же сами согласились, сами пошли. Вместе. Она шмыгнула носом и посмотрела на меня уже тверже, с какой-то отчаянной надеждой: — Ты... ты только не раскисай, ладно? Мы выберемся. — Да, — поддержала Настя, хотя в её голосе звучала тревога. — Паника и уныние контрпродуктивны. Мы найдем другой выход. Ты сам говорил про команду. Я вдруг по-доброму, хоть и грустно, усмехнулся. — Да я даже не сомневаюсь, что мы выберемся, — тихо, но твердо сказал я. —Дело не в этом. Девушки недоуменно нахмурились. — А в чём тогда? — спросила Соня. — Ты выглядишь так, будто у тебя кто-то умер. Я отвёл взгляд и едва слышно прошептал: — Топор... — Что? — переспросили они хором, вытаращив глаза. — Топор? — Мой топор... — я с тоской посмотрел в сторону гермодвери. — Он остался где-то там, снаружи. Думал потом его найду, а получилось, что я его бросил. Раздалось синхронное, полное безнадежности мычание, и они одновременно, с их «волшебной» синхронностью, приложили ладони к своим лицам. Звук двойного фейспалма эхом разнесся по гулкому бункеру. — Вы не понимаете. Это был не просто инструмент. Он был идеально сбалансирован. Рукоять гладкая, лезвие острое, ни пятнышка ржавчины... Это была легендарка, улучшенная, взрослая версия той самой «идеальной палки для битья крапивы», которую каждый пацан мечтает найти в детстве и машет ей как мечом. Я шмыгнул носом, вспоминая ощущение приятной тяжести оружия в руке. — Он давал мне чувство уверенности. Как меч-кладенец. С ним я чувствовал себя рыцарем, он давал чувство безопасности. А теперь... такого идеального топора я больше никогда не найду. Он был единственным в своём роде. Я приложил руку к сердцу и посмотрел в потолок: — Нажмите F, чтобы отдать честь. — Чего нажать? — не поняла Соня. — Букву F, Сонь. На клавиатуре мироздания. Девушки смотрели на меня несколько секунд, переваривая услышанное. Соня моргнула, а уголок рта Насти дрогнул в нервной улыбке. Трагедия вселенского масштаба оказалась скорбью по утраченному инвентарю. Но, кажется, это признание сделало меня ещё более человечным и понятным в их глазах. — Ну ты даёшь... — выдохнула Соня, качая головой. — Мы тут заживо погребены, а он по топору плачет. — Зато приоритеты расставлены честно, — хмыкнула Настя. — Идём, рыцарь без меча. Найдем тебе монтировку что ли, будешь ею ящики разбивать, раз крапивы тут нет. Эхо наших шагов снова зазвучало в гудении вентиляции. Я пошёл первым, прихрамывая, девушки — чуть позади. — «Жилой блок», — прочитала Настя выцветшую табличку на одной из дверей. Пока я возился с тугой ручкой, пытаясь её повернуть, не удержался от вопроса, который мучил меня с момента падения: — Слушайте, а что это вообще за место такое? Бункер какой-то, понятно. Но зачем он здесь? Глухомань же. И этот тоннель под старым лагерем... — Стратегическая точка, — отозвалась Настя. Она стояла рядом, внимательно осматривая петли двери и маркировку на косяке. — Высота, удаленность от крупных городов. Идеально для резервного узла связи или типа того. Но интереснее другое. Вход в тоннели был прямо под административным корпусом старого лагеря. Это не совпадение. Скорее всего, старый лагерь был лишь прикрытием. Или жилплощадью для персонала бункера в мирное время. Неизвестно. Но явно это «жжж» не спроста. — А новый лагерь? «Совёнок»? — подхватил мысль я, наконец-то справившись с запором двери. — Он ведь совсем рядом. Зачем строить пионерлагерь в двух шагах от секретного объекта? — Экономия, — уверенно предположила Настя, проходя внутрь следом за мной. — Строить пионерлагерь в лесу с нуля — дорого. А здесь, судя по всему, мощная инфраструктура. Электричество, водозабор, канализация. Новый лагерь просто «сел» на старые коммуникации. Может, они даже не знали про сам бункер, только про скважины и подстанцию. Или знали, но объект уже был списан и законсервирован. Я слушал её и ловил себя на мысли, что не столько вникаю в суть гипотез, сколько любуюсь самим процессом её мышления. Настя говорила четко, аргументированно, подмечая детали, на которые я даже не обратил бы внимания. Её лицо, обычно такое сдержанное, сейчас было живым и сосредоточенным. Мне вдруг стало невероятно интересно просто быть рядом и слушать этот спокойный, уверенный голос, раскладывающий хаос нашей ситуации по полочкам логики. Когда мы вошли, внутри оказалось несколько помещений. Первым делом мы наткнулись на душевые и, к нашему облегчению, вполне рабочий туалет. Это сняло огромный груз с души — перспектива искать темный угол в коридорах никого не радовала. Ржавые краны поддавались с трудом, выплевывая струю рыжей, а через какое-то время и прозрачной ледяной воды. — Вода! — Соня подставила руки под струю, брызгая на лицо. — Боже, какое счастье. — Мыться целиком не советую, — заметила Настя, скептически оглядывая нашу грязную, местами порванную форму. — Сменной одежды нет. Если намочим это тряпьё, замёрзнем и заболеем. Пневмония в бункере без медикаментов — это конец. Пришлось ограничиться умыванием. Ледяная вода заставляла шипеть сквозь зубы, когда попадала на свежие ссадины и царапины, полученные при падении. Мы осторожно промывали ранки, смывая запекшуюся кровь и бетонную крошку. Грязь и сажа стекали в слив тёмными ручьями, но даже это принесло облегчение. Смотреть друг на друга стало чуть проще: из-под масок трубочистов проступили знакомые черты, хоть и украшенные свежими отметинами. Я осторожно набрал немного воды в ладонь и, помедлив секунду, рискнул попробовать её на вкус. Сделал небольшой глоток, прислушиваясь к ощущениям. — Хм, — удивленно поднял брови я. — Слушайте, а она нормальная. Абсолютно. Никакого привкуса железа или затхлости. Чистая. — Логично, — кивнула Настя, тоже зачерпнув воды и слегка пригубив. — Насосы, очевидно, качают воду напрямую из артезианской скважины. Наверное той же самой, что питает и основной лагерь. Глубина залегания большая, фильтрация естественная. Так что она питьевая, обезвоживание нам не грозит. Это была отличная новость. Мы с жадностью напились, и, казалось, даже сил немного прибавилось — мою флягу мы ведь опустошили ещё в старом лагере, пока искали браслет, так что жажда мучила нас давно. — Кстати, — вдруг спохватился я, отирая губы тыльной стороной ладони. — Ты браслет не потеряла пока мы падали? Соня тут же инстинктивно прижала руку к карману своей изодранной юбки. — Не, — она улыбнулась, и взгляд её на мгновение стал каким-то отсутствующим, мягким и очень теплым. — Здесь он. Знаешь, когда я его касаюсь... мне кажется, я чувствую мамино тепло. — Это как ниточка туда, домой, — тихо, почти шепотом добавила Настя, глядя куда-то сквозь стену. — Единственное, что у нас осталось настоящего из того мира. — Слушайте, а как вы с ним поступаете? — полюбопытствовал я. — По очереди носите? День одна, день другая? Девочки переглянулись и синхронно покачали головами. — Нет, носит всегда Соня, — ответила Настя. — Она — наши эмоции. Для неё это важнее. — Мне радостно, когда он со мной, а Настя чувствует эту радость от меня. Так что всё честно. — подхватила Соня, слегка улыбнувшись. Я смотрел на них и в очередной раз покачал головой. Удивительные создания. Браслет на руке у одной, а тепло чувствуют обе. Радость одной становится радостью другой без всяких слов и передатчиков. С каждым часом, проведенным рядом с ними, я всё больше убеждался, что попал в компанию самых необычных существ в этой и без того странной вселенной. И чёрт возьми, мне это нравилось всё больше. Дальше по коридору обнаружился настоящий клад — кладовая. Однако, к нашему удивлению, ассортимент оказался до смешного однообразным. На полках стояли пыльные жестяные банки с единственным, до боли знакомым сине-белым дизайном. Ни тушенки, ни каш — только сгущённое молоко. — Сгущёнка! — Соня схватила банку, прижав её к груди как драгоценность. — Смотри! Мы не умрём с голоду! Ну по крайней мере какое-то время. Настя взяла одну банку, прищурившись, изучила крышку. — Срок годности истек еще до нашего рождения. Но герметичность не нарушена. Ботулизма быть не должно. Решили взять две банки к ужину. Я, однако, не ограничился этим и сразу сгрёб с полки еще две банки. — Хабар! — шепнул я с довольной ухмылкой, отправляя добычу в инвентарь... простите, в рюкзак. — Маслин бы еще найти, и вообще красота. Девушки посмотрели на меня непонимающе. — Не обращайте внимания, — отмахнулся я. — Профессиональный сленг расхитителей гробниц. Лицо моё при этом, должно быть, светилось удивительным довольством. Казалось бы, просто жесть с сахаром, но в этом мрачном, оторванном от мира месте, тяжесть сгущёнки за спиной почему-то грела душу. Это был не просто десерт, это был символ — ресурс, надежда, кусочек сладкой нормальности посреди бетонного безумия. — Слушайте, — вдруг протянула Соня жалобным голосом, поглаживая живот. — У меня желудок уже к позвоночнику прилип. Так есть хочется, просто жуть... Судя по биологическим ритмам и уровню утомления, сейчас уже время ужина, — констатировала Настя, и в её голосе тоже прозвучала тоскливая нотка. — А мы же и обед пропустили. Дефицит калорий становится критическим. Хорошо хоть сгущёнка нашлась. И тут в моей голове словно фанфары заиграли. Я вспомнил другую тяжесть на дне рюкзака, о которой в суматохе совсем забыл. «Вот он! — пронеслось в мыслях. — Мой звёздный час! Момент истины! Давай, Семён, твой выход!» Я расплылся в широкой, загадочной улыбке, чувствуя себя фокусником, который приберег главного кролика напоследок. — А у нас, — медленно протянул я, скидывая с плеч свой потрёпанный рюкзак и отвязывая клапан, чтобы дать девочкам время обратить на меня внимание, — есть и кое-что получше. И с торжествующим видом извлёк промасленный бумажный свёрток. — Та-дам! Котлеты по-киевски (ну почти) и хлеб. Свежайшие, из столовой. Я знал, что вы без обеда вот и прихватил. Думал на полянке где-нибудь перекусим. Девушки уставились на еду так, словно это были слитки золота. — Я предполагала наличие провизии, но не ожидала что она у тебя такая вкусная, — сказала Настя. — Семён... — выдохнула Соня. — Ты гений. Ты наш герой. — Постой, — Настя вдруг недоверчиво приподняла бровь, хотя глаза её голодно блеснули. — Но как? Котлеты выдают строго по одной в руки. Даже вожатым добавку не всегда дают. Ты что, ограбил кухню? Я смущённо почесал затылок и криво усмехнулся. — Ну, скажем так, я заключил кабальную сделку. Я пообещал тёте Наташе, что, когда вернусь, буду два дня в её полном распоряжении. Чистить картошку, еще, наверное, мыть огромные котлы, ну и драить полы — в общем, делать всё, что скажут. Полное рабство в обмен на сухпаёк, так сказать. Девушки замерли. Соня смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и на её чумазых щеках проступил яркий румянец, заметный даже под слоем пыли. Настя опустила взгляд, нервно теребя край своей испорченной юбки, явно смущённая такой жертвой. — Ты... ты добровольно подписался на кухонную каторгу? Ради нас? — тихо, с придыханием спросила Соня. — Это меньшее, что я мог сделать, — я вздохнул, глядя на них с виноватой улыбкой. — Я ведь видел, как ты убивалась из-за этого браслета. И хоть как-то всё глупо вышло, но это я виноват, что лиса его утащила. Если бы не я, всё было бы иначе. Так что пару дней с картофелечисткой — это справедливая и даже маленькая цена, чтобы хоть как-то загладить вину. Настя вдруг порывисто выдохнула, словно хотела возразить, что это вовсе не «маленькая» цена, но промолчала, только взгляд её стал удивительно тёплым и благодарным. Соня же просто шмыгнула носом и прошептала: — Дурак ты, Семён. Но... спасибо. Ужин решили устроить в комнате отдыха, где стояли, пахнущие пылью диваны. Настя тут же взяла на себя организацию. Нашла стопку старых газет «Правда», расстелила их на низком столике вместо скатерти. Хлеб слегка помялся при падении, но котлеты пахли одуряюще вкусно, перебивая запах сырости. Пока Настя сервировала «пир», Соня бродила по комнате и извлекла из угла старую акустическую гитару. Одной струны не хватало, дека была поцарапана. Она села на подлокотник дивана, провела пальцами по струнам. Раздался нестройный, дребезжащий аккорд. — Расстроена... — вздохнула она. Соня принялась осторожно подкручивать ржавые колки, которые скрипели, сопротивляясь каждому повороту. Гитара была в ужасном состоянии: дека рассохлась и пошла трещинами, гриф повело винтом, а на третьем и пятом ладу металлические порожки вообще отсутствовали. — Господи, на ней только панк-рок играть в гараже, — пробормотала Соня, пытаясь извлечь хоть один чистый звук. Она взяла аккорд. Раздалось дребезжание, похожее на кашель простуженного робота. Струны звенели о лады, звук был глухим и плоским, как из ведра. Но Соня упорно перебирала пальцами, подстраиваясь под кривой инструмент. И вдруг сквозь этот дребезг и фальшь проступила знакомая, мягкая мелодия. В этой гулкой бетонной коробке, под землей, этот скрипучий, несовершенный звук показался мне самой прекрасной симфонией в мире. Это был звук жизни. Музыка заполнила гулкую пустоту бункера, и мы с Настей невольно замедлили свои действия, прислушиваясь. — Знаешь, — вдруг задумчиво произнесла Настя, глядя на пальцы сестры. — Я сейчас пытаюсь вспомнить аппликатуру... и ничего. Пустота. Кажется, после разделения я совершенно разучилась играть. Мои пальцы просто не знают, что делать. — А я, пока мы шли сюда, пыталась прикинуть расстояние, время и направление, в уме поумножать числа, как раньше, — отозвалась Соня, продолжая перебирать струны. — И поняла, что цифры для меня теперь — просто закорючки. Я не понимаю в чертежах, картах и сложных вычислениях. Весь этот "процессор" достался тебе. Они переглянулись и беззаботно пожали плечами. Казалось, этот факт их ничуть не расстроил — наоборот, словно подтвердил, что они идеально дополняют друг друга. Я тем временем пытался открыть банку сгущенки на десерт, орудуя обычным ножом, который я прихватил с собой из лагеря. Не удобно, но не в первый раз. Правда вот боль в теле после падения дала о себе знать, и рука дрогнула. Лезвие чиркнуло по пальцу. — Чёрт! — я выронил нож, зажав порез. Кровь быстро выступила темной каплей. Реакция была мгновенной. — Покажи! — Настя оказалась рядом в одно мгновение. Её лицо оставалось строгим и сосредоточенным. Она быстро достала из кармана найденный в душевой пузырёк со спиртом и кусок относительно чистого бинта (в моем рюкзаке была минимальная аптечка). — Будет щипать. Терпи. Она ловко обработала рану. Я зашипел сквозь зубы. — Эх, — с наигранной грустью вздохнул я, косясь на злополучную банку. — Был бы у меня сейчас мой топор... У этой консервы не было бы и шанса. Разрубил бы одним ударом, красиво и благородно. Настя выразительно цокнула языком, не отрываясь от перевязки: — Опять он про топор. Угомонись уже, викинг недоделанный. — Сильно больно? — Соня подсела с другой стороны, отложив гитару. Её глаза были полны сочувствия. Она осторожно взяла мою руку, когда Настя закончила, и тихонько подула на забинтованный палец. — У собачки боли, у кошки боли, а у Семёна заживи... Я переводил взгляд с одной на другую. Холодный профессионализм Насти и тёплая, искренняя забота Сони. Две половины одного целого, которые сейчас спасали меня — каждая по-своему. — Спасибо, — тихо сказал я. — Вам обеим. Настя — ты как лучший хирург. А ты, Сонь... ты как анестезия. Настя хмыкнула, но щёки её чуть порозовели. Соня улыбнулась, уже не так грустно. В этом странном, затерянном под землей мире, мы впервые за день почувствовали себя не случайными попутчиками, а кем-то большим.

***

Мы сытно поели, уничтожив, как нам показалось, самые вкусные в мире котлеты, и запили их раритетной сгущёнкой, прямо из банки. Эта сгущенка была старше нас самих, и я пошутил, что, съедая её, мы впитываем многолетнюю, настоявшуюся мудрость. Впрочем, скорее всего, дело было просто в ударной дозе сахара, а не в мудрости, но чувствовали мы себя после ужина определённо лучше. Время в бункере текло вязко, и понять, что наступила ночь, можно было только по усталости. Внезапно лампы под потолком моргнули и погасли. Комната погрузилась во тьму, и только через пару секунд с тихим жужжанием включилось тусклое дежурное освещение — синевато-серые полосы света вдоль плинтусов. — Эконом-режим, — констатировала Настя из темноты. Её голос дрогнул, выдавая напряжение. — Генератор перешел на минимальную мощность. Сразу начало становиться холоднее. Тени в углах комнаты сгустились, превращая знакомые предметы в пугающие силуэты. — Бр-р-р, — Соня зябко поёжилась, растирая плечи ладонями. — Почему так резко похолодало? Мы же под землёй, тут должно быть тепло, как в норе. — Ошибочное суждение, — отозвалась Настя, застегивая уцелевшую пуговицу на пиджаке. — На такой глубине температура грунта постоянная круглый год, около плюс десяти градусов. До этого момента работала климатическая установка. — И что случилось? — не унималась Соня. — Судя по всему, раз включился нижний свет, генератор перешел в эконом-режим, — пояснила Настя, кивнув на тусклые полосы света. — Автоматика отключила всё, что не является критически важным для выживания. Отопление в этот список, видимо, не входит. Скоро температура здесь сравняется с температурой стен. — Похоже, это намёк, что пора спать, — тихо сказал я, растирая озябшие плечи. — Наверху сейчас, наверное, уже глухая ночь. — Спать? — Соня нервно оглянулась на тёмный коридор, ведущий к спальным боксам. — Я... я туда не пойду. Там темно и... кто его знает, что там водится в темноте. — Там никого нет, Сонь, — попыталась возразить Настя, но её голос прозвучал неуверенно. — Однако с точки зрения терморегуляции и безопасности... разделяться нерационально. Температура падает. Поодиночке мы просто замерзнем. — И что ты предлагаешь? — Соня обхватила себя руками. — Спать здесь. Всем вместе, — твердо заявила Настя. Соня густо покраснела, что было видно даже в полумраке. — В-вместе? С ним? — она кивнула на меня. Я примирительно поднял руки. — Сонь, мы в заброшенном бункере под землей. Тут не до этикета. Я обещаю не храпеть и руки не распускать. Честное пионерское. Соня всё ещё колебалась, кусая губы. Я улыбнулся, стараясь разрядить обстановку. — К тому же, если тебя это утешит... Я, тоже очень смущаюсь. Я, честно говоря, никогда раньше не спал с двумя девушками. Я тихонько захихикал со своей тупой шутки. Не ожидал от себя. То ли сытость так подействовала, успокоив нервы, то ли ударная доза сахара из сгущёнки ударила в голову, но меня вдруг, что называется, понесло. Приглушенный аварийный свет создавал какую-то интимную, почти домашнюю атмосферу, и страх отступил на второй план. Я поймал себя на мысли, что сижу и совершенно спокойно, даже нагло, подшучиваю над девочками, которые ещё вчера казались мне недосягаемыми тайнами. Ещё утром я был для них фоном, скучной декорацией, а сейчас отпускаю двусмысленные намёки про «первую ночь». Соня фыркнула, пряча улыбку, а Настя закатила глаза, хотя уголки её губ дрогнули. — Шутник. Ладно, давайте двигать мебель. Сдвинув два старых дивана вплотную, мы соорудили подобие большого неплохого такого лежбища. Нашли в кладовой кусок плотного брезента, который пах машинным маслом, но вполне годился вместо одеяла. Мы легли, прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло. На стыке диванов спать было не очень-то и удобно, поэтому я оказался посередине. Первые минуты прошли в хаотичных попытках согреться. Холод, к тому времени, уже пробирал, заставляя всех мелко дрожать. Мы растирали себе плечи и руки, ерзали под жестким брезентом, пытаясь найти позу, в которой не дует. В этой тесноте любое движение неизбежно приводило к касаниям — то локтем, то коленкой. Я заметил, как напрягаются девушки при каждом таком случайном контакте со мной. Соня судорожно отодвигалась, едва задев меня бедром, а Настя, если я случайно касался её руки, замирала, словно статуя, боясь пошевелиться. Их смущение было таким очевидным и даже милым, что меня это слегка повеселило — даже здесь, в бетонном склепе, куда мы буквально провалились, сбежав из лагеря, отрезанные от мира рухнувшим тоннелем и не имеющие ни малейшего понятия, как выбраться, девочки оставались девочками. Прошло немного времени, и мы действительно согрелись. Вокруг был не «минус», а плотный брезент неплохо сдерживал наше тепло внутри, которое мы отдавали друг другу по кругу, создавая подобие уютного пчелиного зимнего клуба, разве что мы местами не собирались меняться. Дрожь унялась, дыхание выровнялось. Мы нашли удобные положения, перестали ворочаться и, казалось, успокоились, готовые спокойно засыпать. Слева я чувствовал нервную дрожь Сони, справа — напряженную неподвижность Насти. Тишина давила на уши. — Сём... — прошептала Соня, нарушая молчание. — Ты спишь? — Нет, — отозвался я, глядя в серый бетонный потолок. — Знаешь, я тут подумала... — она замялась, её пальцы нервно теребили край брезента. — А что, если я... ненастоящая? — В смысле? — я чуть повернул голову в её сторону. — Ну, я ведь только половина. Эмоции, глупости всякие. Я как тень, которая отделилась и притворяется человеком. Если мы выберемся... вдруг я просто исчезну? Растворюсь в ней? — она кивнула в темноту, где лежала Настя. Настя молчала долго, но потом вдруг ответила, глядя в одну точку: — Я тоже об этом думаю. Только наоборот. Я удивился. — Наоборот? — Я чувствую себя... функцией, — голос Насти был тихим и пустым. — Как робот. Я вижу задачу, решаю её, но внутри... там пустота. Как будто краски выкрутили на ноль. Я боюсь, что я просто механизм для выживания, который выключат, когда опасность минет. — Поэтому мы и вцепились в Вику, как утопающие, — вдруг перебила её Соня, глядя в темноту бетонного потолка. — Не потому, что она нам нравилась как подруга. Мы её побаивались, честно говоря. Но она казалась такой... железобетонно настоящей. Громкой, уверенной, живой. Нам казалось, если мы будем ходить с ней рядом, то станем чуть более нормальными. Словно её «реальность» на нас перетечет. — Симбиоз, — эхом отозвалась Настя из темноты. — Мы предоставляли ей комфорт и обслуживание, повышали её статус, а она давала нам иллюзию защищенности и целеполагания. Мы были убеждены, что поодиночке мы — калеки. Что «половинкам» нельзя принимать решения, иначе случится катастрофа. Нам нужен был кто-то, кто знает, как жить эту жизнь целиком. — Ну то, что Вика нас бросила, не удивительно — усмехнулась Соня. — Но знаешь что? Катастрофа-то всё-таки случилась. Мы провалились под землю. Значит, мы были правы? Без неё мы пропали? Я почувствовал, как сжалось сердце. Приподнялся на локте, глядя на них по очереди. В тусклом свете «дежурки» их лица казались бледными, почти одинаковыми, и в то же время совершенно разными. — Так, а ну прекратить, — твердо сказал я. — Посмотрите на меня. Обе. Они повернулись ко мне. — Вы не половинки. И не тени. — А кто? — хором спросили они, глядя на меня с надеждой. — Вы — это вы, — просто ответил я. Девушки переглянулись, хихикнули и почти одновременно выдохнули: — Не поспоришь. — Настя, — я коснулся её плеча, — сегодня ты нашла воду. Ты продумала, как нам не замерзнуть. Это не «функция». Это забота. Умная, взрослая забота. Без тебя мы бы тут пропали в первый же час. Настя опустила глаза, но я видел, как дрогнули её ресницы. — А ты, Соня, — я повернулся к другой девушке, которая смотрела на меня огромными, испуганными глазами. — Ты нашла музыку там, где была только пыль. Ты заставила нас улыбнуться, когда хотелось выть от страха. С тобой тепло. Это не просто «эмоции». Это душа. Я лёг обратно, раскинув руки так, чтобы обнять их обеих за плечи. — Я не знаю, что там за магия снаружи и как это работает. Но здесь и сейчас я вижу двух потрясающих, разных девушек. И я рад, что вы обе со мной. Соня шмыгнула носом и придвинулась ближе, уткнувшись лбом мне в плечо. Настя помедлила секунду, а потом тоже расслабилась, положив голову мне на грудь. — Спасибо, Семён, — прошептала Настя едва слышно. — Спокойной ночи, — буркнула Соня уже сонным голосом, но в этом бурчании было столько уюта, что страх перед темнотой и замкнутым пространством отступил. Через несколько минут их дыхание выровнялось. Я лежал, слушая гул генератора, и думал о том, что даже в старом бетонном мешке можно найти что-то настоящее, если рядом есть те, кто тебе дорог.

***

Утро началось не с будильника, а с изменения звука. Гул генератора стал ровнее, мощнее, и дежурное синее освещение сменилось ярким белым светом, пробивающимся даже сквозь закрытые веки. А ещё стало заметно теплее. Я потянулся, чувствуя, как хрустят суставы и тут же замер, осознав пикантность ситуации. Моя левая рука, покоилась на чьей-то теплой, мягкой талии. Я скосил глаза. Соня. Она ещё спала, уткнувшись носом в моё плечо, и смешно посапывала. Моя ладонь лежала на её боку, надежно прижимая девушку к себе, словно плюшевого медведя. Я уже собирался аккуратно, по-ниндзявски, убрать руку, как вдруг встретился взглядом с Настей. Она не спала. Она сидела на краю импровизированной кровати, в метре от нас, и смотрела на меня широко раскрытыми, паническими глазами. Но самое странное — она обеими руками крепко обхватила свою собственную талию, ровно в том месте, где я обнимал Соню. Её лицо заливала густая краска, а дыхание было сбитым, словно это её я сейчас прижимал к себе. — Эм... — одними губами произнес я, медленно, по миллиметру, отцепляя пальцы от спящей Сони. В тот же момент Настя судорожно выдохнула и разжала руки на своем боку, словно фантомная хватка исчезла. Она бросила на меня уничтожающий, полный смущения взгляд и поспешно отвернулась, делая вид, что изучает трещину в бетоне. Рядом завозилась Соня. Она что-то промурлыкала во сне, потом резко открыла глаза, словно вспомнила, где находится, и села, смешно взлохматив волосы. — Ой... — она огляделась и сладко зевнула, едва не заехав мне локтем. — Мы не замерзли? — Доброе утро, страна! — бодро провозгласил я. — Подъем! Труба зовет, хоть и не пионерская. Мы поднялись с продавленных диванов, разминая затекшие конечности. Настя молча отошла к капающей трубе в углу и принялась умываться, стараясь охладить пылающие щеки и не смотреть в нашу сторону. Я лукаво прищурился, глядя на них. — Кстати, дамы, — начал я невинным тоном, хотя в глазах плясали чертики. — Как вам, кхм, наша первая ночь, проведенная вместе? Удобно ли было? Я не храпел? Всё ли было хорошо? Я заметил, как с каждым моим словом, произнесенным с нарочитой заботой, лица обеих девушек всё сильнее наливаются густой краской. Соня замерла с открытым ртом, но не нашла, что ответить, и лишь судорожно сглотнула. Настя застыла, её уши продолжали пылать огнем. Они стояли и стеснительно молчали, не смея поднять на меня глаз. Глядя на их пунцовые лица, я негромко посмеялся и замолчал, решив не испытывать судьбу. Все приступили к утренним процедурам, которые в условиях бункера выглядели довольно комично. Чистить зубы приходилось пальцем, используя воду из-под крана вместо пасты. Ощущение было так себе, но лучше, чем ничего. — М-да, — наконец протянула Соня, разглядывая свой палец. — А сервис-то тут хромает. Семён, ты же у нас такой запасливый, с котлетами и аптечкой. А вот зубные щётки в твоём чудо-рюкзаке не завалялись… — Увы, — развел руками я. — Не предусмотрел. Я ухмыльнулся, вспоминая тот самый момент сборов, когда я собирался взять щётки. — Ну и бред, кто ж знал… — промелькнуло воспоминание в голове. Настя фыркнула, полоща рот водой: — Вот тебе и герой-спаситель. Котлеты есть, а гигиены нет. Я выпрямился, вытер мокрые руки о штаны и посмотрел на них с преувеличенной серьёзностью. Поднял палец вверх, призывая к вниманию: — Девочки, я официально заявляю. В следующий наш совместный поход я обязательно возьму зубные щётки. И зубной порошок. И мыло. И полотенце. И даже, может быть, шампунь. Полный гигиенический комплект. Клянусь своей пионерской честью! Повисла секундная пауза, а потом Соня хихикнула, игриво прищурившись: — Ого! «В следующий наш совместный поход», да? Это что же получается, мы теперь будем ходить в походы регулярно? Я картинно закатил глаза, потирая подбородок. — Гулять по лесу, бродить по старому лагерю, падать в тоннели и сталкерить по бункерам с двумя симпатичными и самыми необычными девушками, с которыми потом втроём улечься спать под одним одеялом? — Я выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. — Хм-м-м, дайте-ка подумать. Ну даже не зна-а-а-ю. Девочки, чьи лица только-только начали приобретать нормальный цвет, снова залились краской так, что казалось, от них можно прикуривать. — Да я хоть каждую неделю готов! — резко с улыбкой добавил я. — Но только при одном условии! — заявила Настя, скрестив руки на груди, стараясь выглядеть строго, несмотря на пунцовые уши. Мы с Соней переглянулись. Настя выдержала театральную паузу и совершенно невозмутимо добавила: — Только если ты всегда будешь брать с собой побольше котлет. — Ага! И если мы не будем больше так проваливаться и царапаться! — тут же подхватила Соня. Стены бункера отразили наш дружный хохот. Это было так неожиданно и легко, что страх, потихоньку накатывающий после сна, снова отступил. — Кстати, о царапинах, — сказала Соня, отсмеявшись. — Раз уж мы заговорили об условиях... Надо бы снова проверить раны. А то мало ли. — Согласен, — кивнул я. — Аптечка в рюкзаке. Пока я копался, вдруг задумался: с чего это я стал таким смелым в общении с ними? Раньше, в своей обычной жизни, я бы и двух слов связать не смог рядом с такими девушками, а теперь вот шучу про совместные ночёвки и постель. Откуда взялась эта уверенность? Может, это всё влияние лагеря? Какая-то местная аномалия, развязывающая язык и снимающая блоки? Или просто близость смерти так действует? Когда понимаешь, что можешь погибнуть в любой момент под толщей земли, глупо стесняться и строить из себя недотрогу. А может... может, дело в том, что я столько времени потратил, наблюдая за ними издалека, размышляя и изучая их, что подружился с ними у себя в голове ещё до того, как начал разговаривать по-настоящему? Я не знал. Но мне было чертовски приятно проводить с ними время вот так — просто быть рядом, наблюдать, шутить и видеть их искреннюю, живую реакцию. Мне нравилось ощущать себя нужным. Нравилось чувствовать себя героем в их глазах. И это чувство грело душу даже несмотря на тяжелый камень вины, висящий на шее: ведь, по сути, мы здесь дважды из-за меня. Сначала я спугнул ту лису с браслетом, а потом потащил их к этому проклятому тоннелю. Но сейчас, вместо самобичевания, во мне крепло желание исправить всё и вытащить нас отсюда, чего бы это ни стоило. Наконец я достал бинты и перекись. Следующие минут 15 прошли в странной, почти семейной атмосфере. Мы по очереди проверяли и обрабатывали раны и ссадины друг друга. Настя аккуратно протирала царапину на моей щеке, сосредоточенно хмурясь. Затем я занялся локтем Сони. Ссадина была глубокой, и стоило мне приложить ватку с перекисью, как Соня громко зашипела, втянув воздух сквозь зубы. — Терпи, казак, — пробормотал я. И тут краем глаза я заметил движение слева. Настя, которая сидела в паре метров от нас и занималась своим коленом, вдруг резко дернулась в тот самый момент, когда Соня зашипела. Лицо Насти исказила гримаса боли, и она инстинктивно, неосознанно схватилась здоровой рукой за свой собственный локоть — ровно в том месте, где я сейчас прижигал рану Соне. Она тут же разжала пальцы, словно поймав себя на чем-то постыдном, и бросила на меня быстрый, настороженный взгляд. Заметив, что я смотрю, она сделала вид, что просто поправляет рукав, но я успел увидеть это. Фантомная боль. Зеркальная реакция. Их нервная система, похоже, всё ещё работала на одной частоте. — Всё нормально? — спросил я тихо, кивнув на её руку. — Да, — коротко ответила Настя, отводя глаза. — Эмпатическая инерция. Продолжай процедуру. Я покачал головой, но промолчал. Да. Они чувствуют друг друга. Физически. В этом не было никаких сомнений. Это было так... необычно и даже пугающе интересно. Словно они всё ещё одно целое, просто растянутое в пространстве. Интересно, а если, например, одну из них поцеловать? Как почувствует это вторая? Ощутит ли она фантомное прикосновение к губам? От этой внезапной, совершенно неуместной мысли меня бросило в жар. Я почувствовал, как уши начинают пылать, и поспешно опустил голову, делая вид, что очень занят крышкой пузырька с перекисью. Кошмар, Семён, мы в бетонной ловушке, а ты думаешь о таких вещах! Идиот. Когда с медициной было покончено, вернулась реальность. Шутка с регулярным походом напомнила нам так же и о том, где мы находимся, благодаря этому походу. Наступило гнетущее осознание того, что мы до сих пор не знаем, что делать и как выбраться отсюда. Стены бункера, казалось, сдвинулись за ночь. Нужно было найти хоть какое-то решение, иначе неизвестность просто раздавит нас. Для начала мы быстро организовали импровизированный стол на тех же газетах «Правда». Меню не отличалось разнообразием, но выбирать не приходилось. Я достал из рюкзака две оставшиеся котлеты и хлеб. Они немного помялись и были холодными, но пахли по-прежнему божественно. — Держите, — я подвинул котлеты к девочкам. — А ты? — Настя замерла с куском хлеба в руке. — Это несправедливо. Вчера мы тоже ели твои запасы. Тебе нужен белок не меньше нашего. — Мне хватит хлеба и сгущёнки, — отмахнулся я, вскрывая очередную банку ножом (на этот раз аккуратнее). — Серьезно. Вам нужнее. Настя, твоему мозгу нужна энергия, чтобы придумать план спасения. А тебе, Сонь... ну, чтобы поддерживать нас морально. — Но... — начала было Соня. — Ешьте, — твердо перебил я, намазывая густую сгущёнку на ломоть хлеба. — Я сладкоежка, так что я в выигрыше. Девочки переглянулись, но спорить не стали. Видно было, что они действительно очень голодны. Мы быстро расправились с нехитрой трапезой. Холодные котлеты исчезли в мгновение ока, хлеб со сгущёнкой пошёл на ура, запили всё той же водой из-под крана. Несмотря на скромность пайка, настроение немного поднялось. Сытость давала иллюзию нормальности. Нужно было что-то делать, и мы решили провести полную инвентаризацию своих владений. Несколько часов мы бродили по немногочисленным и по большей части пустым помещениям бункера. Заглядывали в гулкие технические ниши, перебирали всякий хлам в поисках чего-нибудь полезного в нашей ситуации, но всё без толку. Мы заглянули в очередную полутемную каптерку. Настя, которая шла чуть впереди, вдруг замерла у верстака и обернулась. — Семён, прими на баланс, — она протянула мне увесистый, темно-красный от старой краски и времени гвоздодёр. — Ого! — я перехватил инструмент, ощущая приятную, холодную тяжесть стали. — Это то, о чем я думаю? — Я обещала найти альтернативу твоему топору, — невозмутимо напомнила она, поправляя выбившуюся прядь. — Ну всё, теперь я официально физик-ядерщик в условиях инопланетного вторжения, — хохотнул я. — Спасибо, Насть. Я оглядел пустые металлические стеллажи и с наигранным разочарованием вздохнул: — Одна беда — мы за два дня ни одного деревянного ящика не встретили. А монтировка без разбивания ящиков — это, знаешь ли, нарушение законов жанра. —Идем дальше, — хихикнула Соня. Наконец, в самом конце коридора административного блока мы наткнулись на дверь с облупившейся табличкой «Начальник смены». Внутри царил образцовый советский порядок, законсервированный во времени. Мы принялись обыскивать кабинет. Я нашел на столе массивное бронзовое пресс-папье в виде кремлевской башни и задумчиво взвешивал его в руке, рассуждая вслух, можно ли использовать эту штуку как молоток или средство самообороны от подземных монстров. Соня, забравшись с ногами в кресло начальника, листала найденный в ящике подшивки журнал «Крокодил» тридцатилетней давности, хихикая над карикатурами, смысл которых был ей не совсем понятен. Настя же не отвлекалась на мелочи. Она методично потрошила шкафы и полки. — Есть! — вдруг воскликнула она, вытягивая из недр покосившегося сейфа пухлую папку с грифом «Для служебного пользования». На обложке выцвевшими, но четкими буквами было выбито: «Объект-17. Узел спецсвязи. Схема консервации». — Объект-17... — пробормотал я, заглядывая ей через плечо. — Звучит как название для хоррора. — Значит, моя гипотеза подтвердилась, — кивнула Настя, сдувая пыль с чертежей. — Это действительно автономный узел связи. И судя по схемам вентиляции в секторе Д-6, у нас есть шанс. Мы сгребли все найденные документы, карты и схемы в охапку и поспешили вернуться в свою «базу» — комнату отдыха, чтобы в спокойной обстановке изучить находки и попытаться найти путь на свободу. — Нам нужен план, — заявила она, разглаживая на столе огромный, пожелтевший лист ватмана из папки. — Потому что есть и проблемка. Я изучила регламент энергоснабжения. Переход на резервную генерацию, который мы запустили во время консервации, и "эконом-режим", который мы наблюдали ночью, происходит только при полной потере основного питания. Она подняла на нас серьезный взгляд: — Учитывая возраст объекта и состояние консервации, запас топлива в дизель-генераторах вряд ли пополнялся. Его критически мало. — И что это значит? — насторожилась Соня, перестав болтать ногами. — Это значит, что время работает против нас, — мрачно подытожила Настя. — Генератор не проработает долго. Когда он встанет, отключатся насосы, принудительная вентиляция и отопление. Мы должны найти выход до того, как здесь станет темно, душно и холодно. Судя по этой схеме коммуникаций, где-то здесь должен быть аварийный лаз, кроме главного входа. Настя склонилась над столом, а я взял толстую папку с инструкциями в потёртом переплёте, встал в позу и, чтобы хоть как-то снять возникшее напряжение, откашлявшись, начал читать с преувеличенным пафосом: — «В случае возникновения внештатной ситуации класса "А", персонал обязан сохранять спокойствие и...» — я поднял палец вверх, — «... и следовать указаниям политического руководителя!» Соня хихикнула. Она сидела на полу, прислонившись спиной к ножке стола, и рисовала огрызком карандаша на обратной стороне старой перфокарты. — Политического руководителя у нас нет, — заметила она, высунув кончик языка от усердия. — Зато у нас есть Семён-инструктор. Смотри, похоже? Она протянула рисунок. На нём был изображен я, но в огромной фуражке, с банкой тушёнки вместо щита и монтировкой вместо меча, сражающийся с гигантским, зубастым вентилятором. Я рассмеялся, разглядывая карикатуру. — Похоже. Особенно уши. Спасибо, очень лестно. — Не отвлекайтесь, — строго сказала Настя, но уголки её губ дрогнули. Она водила пальцем по запутанным линиям чертежа. — Смотрите. Вот здесь, в секторе Д-6. Вентиляционная шахта. Чтобы разглядеть мелкие цифры на схеме, я подался вперед, нависая над столом. В тесноте кабинета пространства для маневра было мало, и я оказался непозволительно близко к Насте. Мой подбородок почти коснулся её плеча, а когда я заговорил, моё дыхание, должно быть, обожгло ей шею и ухо. — Уверена, что пролезем? — спросил я, не обращая внимания на дистанцию. Настя вздрогнула и замерла, как кролик перед удавом. Её плечи напряглись, а мочка уха, которая была прямо перед моим носом, мгновенно стала пунцовой. — Ай! — вдруг взвизгнула Соня, сидевшая на полу. Мы оба обернулись. Соня яростно терла своё ухо и шею, глядя на нас с возмущением. — Щекотно же! — выпалила она. — Семён, ты можешь не дышать ей в ухо? У меня мурашки по всей спине бегают! Я отпрянул от Насти. Та стояла, опустив голову, и старательно разглаживала карту, хотя бумага и так была ровной. — Извините, — буркнул я. — Производственная необходимость. — Необходимость у него... — проворчала Соня, всё ещё почесывая шею. — Так и что с ней? — Я снова заглянул ей через плечо, на этот раз держась подальше. — Судя по картам, эта шахта не перекрывается во время аварийной герметизации, — быстро заговорила она, её глаза загорелись. — Она служит для сброса воздуха из системы жизнеобеспечения. Там нет запорных клапанов. Через неё мы сможем вылезти. — Или застрять там навечно, как Винни-Пух, — скептически заметила Соня, заканчивая штриховать «злобный вентилятор». — Это шанс, — твердо сказала Настя. Изучив карту и решив, что пока что это единственный возможный вариант девочки продолжили поиски чего-нибудь полезного, пока я возился с факелами для похода. Для этого пришлось бегать обратно ко входу в бункер, к гермодвери, и вымочить ветошь в луже маслянистой технической жидкости, натекшей откуда-то. Пахли они не розами, зато гореть должны были долго и ярко. Наверное, закончили уже ближе к ужину. Девочки нашли настоящее сокровище — жестяную банку с надписью «Чай индийский. 1 сорт». Я умудрился вскипятить воду в железной кружке, используя спиртовую таблетку из аптечки своего рюкзака. Мы сидели кружком за тем же импровизированным столом, передавая друг другу горячую кружку словно трубку мира, а на столе стояла банку сгущёнки с проделанными двумя отверстиями, которая теперь без уже без хлеба и котлет служила нам едой. Аромат чая, пусть и отдающий металлом, казался божественным. — А помните, как в лагере Ольга Дмитриевна заставляла нас делать зарядку под дождем? — вдруг спросила Соня, дуя на кипяток. — Ещё бы, — подхватила Настя, и в её голосе появилась неожиданная теплота. — Я тогда умудрилась спрятаться за верандой. — А я стояла в первой линии и чихала, — закончила Соня. Они переглянулись и рассмеялись. Я смотрел на них и не мог поверить, что это происходит. Страх отступил. Исчезло ощущение, что мы «попаданцы» в чужом, враждебном мире. Мы были просто тремя подростками, которые пьют чай со сгущенкой в своем тайном убежище. — Нас, наверное, уже обыскались, — тихо произнесла Настя, глядя в темную жидкость в своей кружке. — Ольга Дмитриевна, должно быть, в бешенстве. Или в панике. — Весь лагерь, небось, прочёсывают, — кивнула Соня. — Кричат, аукают... — Только толку-то, — я мрачно усмехнулся. — Они могут ходить прямо у нас над головами. Вход в тоннель завалило намертво, снаружи это просто груда земли. А про этот бункер, скорее всего, даже на картах лагеря ничего нет. Мы здесь, как в подводной лодке на дне Марианской впадины. Ищут-то они в лесу, а не под землёй. Повисла тишина, которую нарушало лишь тихое прихлебывание чая. Я решился задать вопрос, который вертелся на языке с самого пробуждения. — Слушайте, — начал я, стараясь не смотреть на Настю слишком пристально. — А как это всё-таки работает? Ну, ваша связь. То вы мысли друг друга читаете, то чувствуете прикосновения... Это всегда включено? Девочки переглянулись. — Непонятно, — призналась Настя, крутя в руках кружку. — Мы пока не выявили закономерность. Иногда канал чистый, как оптоволокно. А иногда — сплошные помехи. — Вот сегодня утром, например, когда мы проснулись... Настя, ты ведь чувствовала то же, что и Соня? Я видел, как ты схватилась за талию. Настя поперхнулась чаем и закашлялась. Соня тут же с интересом посмотрела на сестру: — А что это у вас было утром? — Ничего у нас не было! — быстро выпалила Настя, заливаясь краской. — У вас было. Глаза Сони стали ещё больше.  — Просто... фантомная тактильная реакция. Семён... кхм... осуществлял физический контакт с твоей талией. А мой мозг интерпретировал сигнал как собственный — О, «физический контакт с моей талией», да? — глаза Сони пристально смотрели на меня и постепенно сужались, пока она это произносила. – «Обещаю не распускать руки», да? — Да я не... — я выставил ладони вперёд, словно защищаясь, и смотрел то на неё, то на Настю. — Да я спал вообще! Это бессознательное! Рефлекс поиска тепла! — Рефлекс у него! — фыркнула Соня, хотя в глазах плясали смешинки. — Ты воспользовался беспомощным положением девушки! — Да ладно тебе, чего ты, Сонь... — забубнил я, чувствуя, как краснеют уши, и пытаясь спрятать взгляд в кружке с чаем. — Я ж вообще ничего... я просто... ну холодно было! Та вообще... я не виноват, что ты такая мягкая... то есть тёплая! Соня победно улыбалась, явно довольная моим смущением и тем, что я так нелепо оправдываюсь. — Семён обнимает меня, а приятно тебе. Удобно устроилась! — продолжала своё победное шествие по полю боя Соня, переведя взгляд на Настю. — Да это просто адаптация! — возмутилась Настя, но уши её предательски пылали. — Я что, специально что ли? Мозг просто... путает адресатов. — Зато представьте, как удобно, — хихикнула Соня. — Настя может есть торт, а вкусно будет мне. — Это ты так фигуру свою бережёшь? Даже не мечтай, — буркнула Настя. — Знаете, — сказал я, отпивая глоток. — Если бы не этот бункер, мы бы, наверное, никогда так и не подружились бы. Я немного покрутил кружку в руках, глядя, как чаинки оседают на дно, и передал её Соне. —Я даже рад, что та дикая лиса стащила твой браслет, Сонь. Соня поперхнулась чаем и уставилась на меня, как на сумасшедшего: — Рад? Семён, ты в своём уме? Мы же из-за этого чуть не заблудились, пока искали её тут, и попали в этот бункер! Не говоря о том, что это ты виноват — если бы ты тогда не начал махать руками, она бы не испугалась и не цапнула его! — Вот именно! — я улыбнулся, не чувствуя вины. — Если бы я не спугнул её, и она не утащила браслет в старый лагерь... нам бы не пришлось идти туда втроём. Мы бы не нашли тот тоннель. И не попали бы сюда. — Ты называешь падение в заброшенный бункер удачей? — Настя иронично приподняла бровь, но в её взгляде не было привычного холода. — В каком-то смысле — да, — кивнул я. — Иначе мы бы так и остались: я сам по себе, а вы... ну, вы сами знаете. А та лиса, рыжая бестия, словно знала, что делает. Она связала нас одной ниточкой. — Ну вообще-то, — задумчиво произнесла Настя. Она посмотрела на Соню, потом на меня, и её взгляд стал неожиданно мягким. — Я сейчас тоже вдруг осознала... Если бы не этот бункер, мы бы так и жили, как раньше. Ходили за Викой, пытаясь у неё научиться быть полноценными. И если вынести за скобки тот незначительный факт, что мы находимся в смертельной опасности и заперты под землей... — она запнулась, подбирая слова, — то, честно говоря, мне здесь нравится. С вами. Не знаю почему, но втроём мне хорошо. — И мне, — тихо добавила Соня, положив голову Насте на плечо. Рациональная часть не отстранилась, а наоборот, чуть приобняла свою эмоциональную «сестру». В этом неизвестном убежище рождалась настоящая, крепкая дружба и эти «сёстры» — половинки некогда единого человека — окончательно перестали быть для меня просто знакомыми. Странно, но страх смерти, который должен был бы сковывать нас ледяным обручем, куда-то исчез. Возможно, дело было в этом странном уюте: горячий чай, милый разговор, тепло плеча рядом. Тут постоянно возникало ложное, но сладкое чувство безопасности. А может, сам этот лагерь, это бесконечное лето, размывало реальность. Я поймал себя на мысли: а ведь здесь никто не ещё не умер. За всё время смены я не видел ни болезней, ни трагедий и даже не слышал о них. Словно мы в компьютерной игре с включенным режимом бога. Может, поэтому мы сидим здесь и шутим про торты, вместо того чтобы писать прощальные записки? Эта мысль была опасной, расслабляющей, но сейчас она была нужна нам, как воздух.

***

Идиллию разрушил “кашель” где-то в недрах бункера. Гул генератора сбился с ритма, перешел на визг, а потом оборвался, словно подтверждая недавние слова Насти о том, что мы находимся в смертельной опасности и нам давно пора валить отсюда. Лампы мигнули последний раз и погасли. Абсолютная тишина ударила по ушам сильнее любого грохота. — Всё, — голос Насти в темноте прозвучал как приговор. — Топливо закончилось. Как т предполагалось. Насосы сейчас встанут. Меня словно током ударило. Вода. Без света мы проживём, но без воды, блуждая по неизвестным коммуникациям или лесу... — Фляги! — рявкнул я, срываясь с места. Я метнулся к раковине, на ощупь находя вентиль. Тот поддался с противным визгом. Струя воды уже слабела, пульсировала, «чихая» воздухом. Я дрожащими руками подставил свою фляжку, а затем схватил вторую, старую и помятую, которую мне подала Настя. Её мы нашли пока шарились тут по шкафчикам. Вода текла тонкой, прерывистой струйкой, и каждая секунда в темноте казалась вечностью. — Давай, давай, родная... — шептал я, чувствуя, как тяжелеет алюминий в руках. Когда последняя капля упала в горлышко второй фляги, трубы в стенах издали умирающий хрип, булькнули и затихли окончательно. Кран иссяк. Успел. Я включил свой фонарик. Луч света выхватил из темноты наши изможденные лица. За двое суток усталость пропитала нас насквозь. У Насти под глазами залегли глубокие тени, её пиджак был порван, а на коленке темнела запекшаяся кровь от ссадины. Соня выглядела не лучше — растрепанная, с царапинами на щеках, в юбке, которая потихоньку превращалась в грязные лохмотья. И сам я вдруг вспомнил, как ноет каждая мышца, а ушибленное бедро горит огнем. — Значит, пора, — я постарался, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя внутри всё сжалось. Мы действовали быстро, словно мародеры перед приходом полиции. Я подставил рюкзак, и мы начали сбрасывать туда всё наше нехитрое богатство. Первыми на дно легли тяжелые, полные фляги — наш запас жизни. Следом полетела та самая банка «Индийского чая», наша главная реликвия, согревшая и сплотившая нас в «темный час». Ну и, конечно, папка с документами. Настя аккуратно, почти с благоговением, уложила её к спинке рюкзака, чтобы не помять. Оставлять эти трофеи здесь, в темноте, было бы преступлением. Я подхватил наши факела, зажёг один, выключил фонарик и обратился к Насте: — Настя, куда идти? Настя развернула карту и её грязные пальцы заскользили по линиям. — Сектор Д-6. Вентиляционная шахта. Путь до сектора оказался настоящим испытанием на прочность. Бетонные коридоры огромного бункера ветвились, словно норы гигантского крота. Я шел первым, раздвигая паутину, а девушки, держась за мою рубашку, следовали шаг в шаг. Фонарик и так уже тускнел, решил его приберечь «на конец», поэтому я жёг факела один за одним, стараясь держать их повыше и подальше от себя чтобы не дышать копотью. — Здесь развилка... Налево, — командовала Настя, сверяясь с картой. — Снова налево. Теперь направо. Ещё раз направо. Мы петляли в темноте, спотыкаясь о куски арматуры. — Теперь... снова налево. И опять налево. Теперь два раза направо. И прямо до упора. — Налево, налево, направо, направо, налево, налево, направо, направо, прямо... — бормотал я, поворачивая в очередной раз. — Мы что, чит-код вводим? Казалось, этому блужданию не будет конца, пока наконец луч фонаря не выхватил нужную маркировку на стене. — Бред какой-то, — выдохнул я, утирая пот со лба. — Кто вообще придумал такие развилки? Зачем так сложно? Чтобы свои же заблудились? — Согласна, логистика ужасная, — ответила Настя, в её голосе тоже слышалась усталость. — Вот здесь, — Настя указала на узкий, ржавый люк под самым потолком складывая карту и зайдя мне за спину запихнула её в мой рюкзак. Воткнув еще горящий факел чуть подальше, между каких-то кабелей и стараясь не думать о том, что будет, когда факела и батарейки фонарика закончатся я переплёл пальцы в «замок», предлагая Насте опору. — Давай, — кивнул я. Настя поставила ногу в мои ладони и оттолкнулась. Мне пришлось подтолкнуть её, придерживая за бедра, чтобы она смогла дотянуться до края люка. Невольно подняв голову, чтобы контролировать процесс и подстраховать, я бросил взгляд вверх. Разорванная юбка колыхнулась, и на мгновение мне открылся вид на её нижнее бельё — простые, белоснежные хлопковые трусики, плотно облегающие округлые бедра. В этом мрачном, пропитанном ржавчиной и машинным маслом подземелье, этот лоскуток чистоты показался чем-то чужеродным, ослепительно домашним и трогательно беззащитным. Время словно замерло. Я вдруг остро осознал не просто физическую привлекательность девушки, а всю сюрреалистичность ситуации: хрупкие, нежные создания, которым место на танцах или в библиотеке, лезут по грязным трубам, доверяя мне свои жизни. Жар ударил мне в голову не только от смущения, но и от захлестнувшей волны нежности, смешанной с острым чувством ответственности. Настя, уже подтянувшись на руках, вдруг замерла на секунду, словно почувствовав мой взгляд спиной. Она не оглянулась, не вскрикнула, но её уши, видневшиеся из-под растрепанных волос, мгновенно стали пунцовыми. Она рывком, чуть резче чем нужно, втянула себя внутрь трубы. Я тут же опустил глаза, уставившись в бетонный пол и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Эй, ты чего? — голос Сони прозвучал совсем рядом, вырывая меня из оцепенения. Она заглядывала мне в лицо с детским любопытством, но в её глазах мелькнула тень какой-то неосознанной, интуитивной ревности — словно она почувствовала, что только что между мной и её «сестрой» произошло что-то, в чём она не участвовала. Она ведь не просто догадывается — она наверняка физически ощутила тот всплеск жара и смущения, который только что накрыл Настю. Эмпатическая инерция, или как там они это называли? Соня поймала «эхо» смущения сестры, внезапный скачок её пульса, — но у неё не было контекста. Она не видела того, что видел я, и не понимала, откуда пришла эта волна интимной неловкости. Она чувствовала следствие, но не знала причину, и эта слепая эмоция, пришедшая извне, тут же трансформировалась в ней в чистую, инстинктивную ревность И если честно... мне чертовски хотелось верить, что это именно она. Ревность. Не просто сбой в их нейронной связи, не "техническая ошибка" передачи данных, а самая настоящая, девчачья ревность ко мне. Мысль о том, что Соне может быть неприятно, что я подсматриваю за кем-то — пусть даже её собственной копию — грела моё мужское самолюбие похлеще любого костра. Мелочно? Эгоистично? Возможно. Но чёрт возьми, мне нравилось так думать. Это заставляло чувствовать себя не просто "носильщиком", а кем-то... ценным для неё. — Красный такой... Тебе плохо? Температура? — она потянулась, чтобы потрогать мой лоб. — Да нет... ничего, — буркнул я, мягко перехватив её руку и отводя взгляд. — Просто... натужился. Тяжело же. Кровь к голове прилила. Соня посмотрела на меня с легким недоверием, прищурившись, но времени выяснять отношения не было. — Ну ладно, — она подошла вплотную, разворачиваясь спиной. — Подсаживай тогда. Я снова подставил руки. Соня, в отличие от «сестры», полезла менее аккуратно, практически вскарабкавшись по мне, используя мои плечи как ступеньки. Я обхватил её за бедра, чтобы подтолкнуть вверх. Ладони легли на мягкую ткань юбки. Соня была тёплой и совсем не легкой пушинкой — в ней чувствовалась приятная, живая тяжесть. Я с усилием толкнул её вверх. — Оп-па! — выдохнул я. Сверху, из трубы, где уже сидела Настя, раздался сдавленный, короткий стон. Не боли, а скорее неожиданности. — Ты чего там? — крикнула Соня, карабкаясь в люк. — Н-ничего... — голос Насти звучал приглушенно и странно вибрировал. — Просто... руки. Семён, убери руки. — Я не могу убрать, я её держу! — возмутился я, чувствуя, как горят уже мои собственные уши. — Я чувствую, — прошипела Настя из темноты трубы. — Это... тактильно некорректно! Быстрее залезайте! Соня, наконец осознав, что её сестра сейчас чувствует мои ладони на своих бёдрах так же ясно, как и она сама, хихикнула и, дрыгнув ногами, исчезла в проеме. Я остался внизу, глядя на свои руки. М-да. Кажется, я только что потрогал их обеих одновременно. — Рюкзак давай! — крикнул сверху голос Насти. Он звучал чуть более хрипло и сбивчиво, чем обычно. Я, пытаясь успокоить дыхание, передал им потрёпанный вещмешок, а затем, собравшись с силами, подпрыгнул, уцепился за край и подтянулся сам. Внутри было тесно, пахло сыростью и ржавчиной. — Я не могу... — прошептала Соня, глядя в черный зев трубы. — Там слишком узко. Стены... они давят. Ее начало трясти. Паника возвращалась. — Сонь, послушай меня, — я, уже забравшись следом, протиснулся вперед, оказавшись между девушками. В тесноте я чувствовал их тепло и дрожь. — Представь, что мы — Винни-Пухи, которые просто идут в гости к Кролику. Просто нора немного длинная. — Я не хочу быть Винни-Пухом, — всхлипнула Соня, но уже тише. — Я застряну. — Не застрянешь. Я иду первым. Буду расчищать путь. Настя — замыкающая, она не даст тебе отступить. Мы бутерброд, Сонь. Самый прочный бутерброд в мире. — А... а с чем? — всхлипнула она, шмыгнув носом. — Вкусный хоть? — Самый вкусный в мире. С хлебом, маслом и вареньем. — Ты, стало быть, хлеб, а мы с Настей масло с вареньем, да? Я лишь молча улыбнулся, не став развивать мысль о том, что без основы всё развалится, а без начинки — будет пресно. — Из-за вас опять есть захотелось, — вздохнула Настя. — Спокойствие, — я подмигнул ей. — У меня в рюкзаке ещё банка сгущенки. Сейчас выберемся и наедимся. Я полез вперед, шурша коленями о ржавый металл. — Ну же, девочки! Не отставать! — кричал я, стараясь перекрыть эхо собственного страха. — Кто последний — тот моет посуду в лагере! И мы поползли. Не прошло и минуты, как внезапно сзади раздался пронзительный визг, эхом ударивший по ушам в замкнутом пространстве. Меня словно током ударило. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Кто кричал? Соня? Настя? Что случилось? Какая-то травма? Крысы? Я дернулся, пытаясь развернуться в узкой трубе, не обращая внимания на то, как ржавый металл впивается в плечи. Я был готов разворотить стены голыми руками, лишь бы добраться до них. — Что?! Что случилось?! — заорал я. — П-паутина! — всхлипнула Соня. — Прямо в лицо! Липкая! Я замер. Адреналин, только что вскипевший в крови, схлынул, оставив после себя слабость и бешеное сердцебиение. Я прижался лбом к холодной стенке трубы, жадно хватая ртом спертый воздух и зажмурившись. — Прости... — виновато прошептала Соня. — Я не хотела так орать. Просто неожиданно. — Всё нормально, — выдохнул я, пытаясь унять дрожь в руках. — Это я виноват. Я же первый ползу, должен был лучше расчищать вам дорогу. Прости, не доглядел. Я посветил фонариком назад, насколько это было возможно. В тусклом луче я увидел испуганное лицо Сони и заметил, как на её щеках, пробиваясь сквозь грязь, расцветает смущенный румянец. Мы ползли вперёд. Я болтал без умолку, рассказывая какие-то глупые анекдоты, лишь бы они слышали мой голос. Я чувствовал ответственность. Я, парень, должен вытащить их. Этих двух хрупких, уставших, но таких смелых девчонок. Темнота здесь была не просто отсутствием света. Она была физической, плотной субстанцией, похожей на мазут. Она заливалась в уши, давила на глаза и, казалось, пыталась проникнуть прямо в легкие вместе со спертым, пыльным воздухом. Мы ползли уже целую вечность. Или всего десять минут? В этом замкнутом пространстве, где всё как-будто давило на тебя со всех сторон, время потеряло всякий смысл. Существовал только ритм: движение рукой, подтянуть колено, толчок, скрежет ткани о ржавый металл. И снова. И снова. — Семён... — голос Сони сзади дрожал, срываясь на плач. — Мне кажется, стены сужаются. Правда сужаются. Я не могу дышать. — Отставить панику, — мой голос прозвучал глухо, как из бочки, но я постарался вложить в него максимум уверенности. — Это просто иллюзия, Сонь. Труба стандартная, ГОСТовская. Советские инженеры строили на века, специально для таких Винни-Пухов, как мы. Я полз впереди, работая ледоколом в этом море мрака. Фонарик я выключил почти сразу, чтобы экономить батарейки. Конечно, снаружи на рюкзаке у меня болтались два самодельных факела, которые и так нещадно воняли маслом, пропитывая спёртый воздух. Но зажигать их в таком тесном пространстве было бы настоящим ужасом — мы могли бы задохнуться от гари. Я решил, что пойду на это, только если будет уже совсем конец. Поэтому мы двигались на ощупь. Мои ладони то и дело натыкались на стыки секций, острые хлопья ржавчины и какие-то склизкие наросты. — А ещё, — продолжал я болтать, просто чтобы разогнать эту давящую тишину, — представь, что мы не в трубе, а в космическом корабле. В узком техническом лазе. Ползём чинить двигатель, чтобы свалить с враждебной планеты. Настя, как там показатели систем жизнеобеспечения? — Уровень кислорода понижен, влажность повышенная, — отозвалась Настя замыкающей. Её голос был ровным, но в нём слышалось тяжелое, сиплое дыхание. Ей, как и Соне, было страшно, но она глушила страх сухой констатацией фактов. — Капитан, долго ещё до машинного отделения? — По приборам идем верным курсом! — соврал я, хотя понятия не имел, сколько нам еще ползти. Колени горели огнём. Спина ныла, шея затекла от постоянного напряжения. Но останавливаться было нельзя. Если мы остановимся надолго, страх догонит нас и парализует. Внезапно рука нащупала впереди пустоту, а потом — резкий поворот. — Стоп машина! — скомандовал я. — Поворот. Сейчас проверю. Я щелкнул кнопкой фонарика. Луч, показавшийся после кромешной тьмы ослепительно ярким, резанул по глазам. Я посветил вперёд: труба действительно уходила круто влево. Потом, с трудом извернувшись в тесноте, я направил луч назад. Зрелище было душераздирающим. Луч выхватил из темноты лицо Сони. Она была бледной как мел, с огромными, расширенными от ужаса глазами. По щекам, оставляя грязные дорожки в слое пыли, текли слёзы. Она вцепилась в мой ботинок, как утопающий в соломинку. За ней, щурясь от света, виднелась Настя — её губы были плотно сжаты в тонкую линию, а на лбу блестела испарина. — Привал, — выдохнул я, понимая, что если мы сейчас не переведем дух, Соня просто сломается. — Пять минут. Я перевернулся на спину, насколько позволяла теснота, и, порывшись в рюкзаке, который волочил перед собой, достал заветную флягу. — Вода, — объявил я, отвинчивая крышку. — Первый глоток — дамам. Я протянул флягу Соне. Её руки тряслись так сильно, что она с трудом удержала ёмкость. Она жадно припала к горлышку, сделав несколько больших глотков, и вода потекла по её подбородку, смывая грязь. — Господи... — выдохнула она, оторвавшись от фляги и передавая её назад, сестре. — Какая вкусная... Настя пила сдержаннее, но я видел, как судорожно двигается её кадык. Вода сейчас была самой жизнью. — Семён, — Настя вернула мне флягу, и я посветил на неё. В её голубых глазах, обычно холодных, сейчас плескалось что-то, очень похожее на восхищение. — Твой коэффициент полезного действия в критической ситуации... зашкаливает. Она вытерла губы тыльной стороной ладони. — Когда свет погас, я... я растерялась. Мой алгоритм действий дал сбой. Я думала о документах, о схемах. А ты подумал о воде. Ты просчитал риски обезвоживания за доли секунды. Это была блестящая аналитика. Если бы не ты... мы бы сейчас умирали от жажды в этой железной кишке. Ты... ты невероятно запасливый. И быстрый. Я смутился, сделав глоток теплой, отдающей металлом воды. — Да ладно тебе, Насть. Это просто рефлекс. Воды набрал, да и всё. — Нет, не просто! — вдруг горячо воскликнула Соня. Она подалась вперёд и, схватив меня за ногу, сжала её изо всех сил. — Ты нас спас! Семён, ты понимаешь? Спас в который раз! Я бы там, у крана, просто стояла и ревела, пока вода не кончилась. А ты... ты такой молодец! В её голосе было столько искренней, неподдельной благодарности, смешанной с адреналиновым восторгом, что мне стало жарко. — Ты лучший! — продолжала шептать Соня, глядя на меня сияющими глазами. — Самый лучший! — Ну всё, всё, захвалили, — буркнул я, чувствуя, как краснеют уши. Хорошо, что в темноте этого не видно. — А то я сейчас зазнаюсь и застряну тут от раздувшегося эго. Я выключил фонарь, снова погружая нас в вязкую, абсолютную темноту. Но теперь она казалась не такой страшной. Эти слова, сказанные шепотом в ржавой трубе, грели лучше любого костра. — Спасибо, девочки, — сказал я в темноту. — А теперь — вперёд. Выход где-то рядом. Я чувствую. И мы поползли дальше. — Вижу свет! — крикнул я спустя, казалось, вечность. В ответ сзади раздался дружный, протяжный стон облегчения. Это был звук чистого, неконтролируемого освобождения. Соня выдохнула громко, со всхлипом, словно сбрасывая с плеч бетонную плиту, а Настя издала глубокий, вибрирующий горловой звук, в котором растворился весь страх последних часов. Они простонал это так искренне и слаженно, что у меня самого ком к горлу подступил. Мы выбрались. Впереди действительно брезжило серое пятно, которое едва выделяется в темноте. Это был конец трубы. Выход перекрывала старая, ржавая решётка. Я толкнул её рукой — не поддалась. Петли прикипели намертво. — Застряли? — испуганно пискнула Соня за спиной. — Без паники, — я с трудом извернулся в тесном пространстве и нащупал притороченную к рюкзаку монтировку. — Не зря я эту железяку тащил всё это время. Я просунул плоский конец фомки между прутьями и рамой. Металл скрежетнул. Я налёг на рычаг всем весом, упираясь ногами в стенки трубы. — Давай, родная... — прорычал я сквозь зубы. Ржавчина хруснула, и решётка с противным визгом отскочила в сторону, открывая проход. Путь был свободен. Мы вывалились в небольшое бетонное помещение с вертикальной лестницей вверх. Свежий, влажный воздух ударил в нос, опьяняя после спертой атмосферы бункера. — Мы... мы выбрались? — Соня огляделась, размазывая грязь по лицу. — Почти, — я подошел к лестнице. Люк наверху был приоткрыт. Перед тем как подняться, мы замерли. Я посмотрел на своих спутниц. Грязные, в изодранной одежде, с синяками и ссадинами — сейчас они казались мне самыми красивыми людьми на свете. Соня взяла меня за левую руку, Настя — неуверенно, но крепко — за правую. — Ну что, девчонки, почти пришли, — я ободряюще сжал их ладони. — Мы — настоящая команда? Девушки, не раздумывая, энергично закивали. — Конечно! — выдохнула Соня. — Безусловно, — подтвердила Настя. — А команда ведь должна помогать друг другу, верно? — вкрадчиво уточнил я, и на моем лице начала медленно расплываться широкая, хитрая улыбка. Девушки переглянулись с легким недоумением, но согласились: — Ну... да? — настороженно протянула Соня. — И к чему ты клонишь? — Настя подозрительно прищурилась. — Отлично! — просиял я. — Тогда предложение: сейчас быстренько вылезаем, и махнём кабанчиком обратно в старый лагерь. Посмотрим, может, как-то можно спуститься обратно, в тоннель, через старый лагерь? Жалко же топор, он там один скучает... Напряжение, сковывавшее нас перед последним рывком, лопнуло мгновенно. — Нет! — хором завопили они, но вместо страха в голосах звенел освобождающий смех. — Ты неисправим! — Соня ткнула меня кулаком в плечо, хохоча. — Ни за что! — Категорический отказ, — улыбалась Настя, качая головой. — Операция «Спасти рядового Топора» отменяется. Я театрально вздохнул, всем своим видом выражая смирение перед жестокой судьбой. — Эх... ну ладно. Попытка не пытка. Я выпустил их руки и полез по лестнице, но мысли о моём «Чистом Небе» ещё какое-то время не покидали меня. Я полез первым. Ржавые перекладины холодили ладони, но пальцы слушались плохо. Сказывались двое суток на котлетах с хлебом и сгущенке. Каждый рывок вверх давался с боем. Мышцы, лишенные гликогена, мелко и противно дрожали, словно я пытался поднять штангу весом в тонну. В глазах то и дело темнело, плыли разноцветные круги. Кровь стучала в висках глухим молотом: бум-бум-бум. Я останавливался через каждые пять ступенек, жадно хватая ртом сырой воздух и прижимаясь лбом к холодному металлу лестницы, чтобы унять головокружение. Снизу слышалось тяжелое, сиплое дыхание девочек — они тоже выбились из сил. — Ещё... немного... — хрипел я скорее для себя, чем для них, заставляя ватные ноги делать следующий шаг. Лезли мы, казалось, целую вечность. Когда моя рука наконец уперлась в металлическую поверхность люка, я едва не соскользнул вниз от слабости. Это был не сплошной люк, а массивная, некогда прочная решётка. И она была приоткрыта. Прямо у края шахты выросло старое, мощное дерево, и его толстые, узловатые корни, разрастаясь годами, буквально выворотили металлическую раму из бетона, сдвинув тяжелую конструкцию в сторону, словно игрушку. «Спасибо тебе, природа», — мысленно усмехнулся я. — «Если бы не эти корни, пришлось бы туго. Хотя...» — я скользнул взглядом по хлопьям рыжей окалины, — «вряд ли бы это заняло много времени. Эта ржавчина держится на честном слове, пару ударов — и рассыпалась бы в пыль. Наверное. Возможно. Надеюсь.». Я с лёгкостью откинул решётку до конца и выбрался на поверхность, подставляя лицо свежему ветру, а затем наклонился и помог вылезти девушкам. Мы стояли посреди утреннего леса. Небо только начинало светлеть, окрашиваясь в нежно-розовые тона. Птицы уже пели, встречая новый день. Это же сколько времени мы шли по коридорам и ползли по той трубе? — Боже мой, — Соня посмотрела на себя, потом на Настю. — Вы посмотрите на нас. Ольга Дмитриевна нас убьёт. Юбки порваны, рубашки почти в клочья... — У нас даже сменной одежды нет, — констатировала Настя, отряхивая безнадежно испорченный пиджак. — Вся одежда осталась в том мире. Или исчезла при разделении. Мы придем в лагерь как пугала. — Она нас не просто убьёт, — мрачно, но с искоркой в глазах поправил я. — Это будет тройная казнь с особым цинизмом. — В смысле? — не поняла Соня. — Ну смотри. Сначала она придушит нас за то, что мы пропали на двое суток и заставили её поседеть раньше времени. Это раз. — Справедливо, — кивнул Настя. — Нарушение режима и самовольное отлучение. — Потом, — продолжил я, загибая палец, — она нас воскресит, чтобы убить снова — уже за то, что мы умудрились провалиться в секретный бункер, вместо того чтобы просто заблудиться, как нормальные люди. Соня нервно хихикнула: — А третий раз? — А третий — контрольный. За порчу социалистического имущества, — я указал на лохмотья, бывшие когда-то пионерской формой. — За это точно расстрел перед строем на линейке. Я рассмеялся, подставляя лицо утреннему ветру. — А знаете что? К чёрту старую форму. Девушки удивленно посмотрели на меня. — Серьёзно, — продолжил я. — Мы пережили бункер. Мы выбрались из-под земли. Разве нам обязательно возвращаться к тому, какими мы были? Соня вдруг хитро прищурилась, глядя на свой оторванный рукав. — А ведь верно... Я давно хотела подкоротить эту юбку. И вообще, сменить стиль. — Я... я тоже хочу, — тихо произнесла Настя, нерешительно теребя пуговицу на разорванном пиджаке. — Сменить стиль. Только я совсем не понимаю, как это — быть стильной. У тебя это всегда получалось само собой, а я... — Она замялась, опустив глаза, её щеки слегка порозовели под слоем пыли. — Поможешь мне? Честно говоря, мне всегда нравилось, как ты выглядишь. Я хочу одеваться так же, как ты. Если ты не против... я бы хотела носить то же самое, что и ты. Соня просияла, её глаза заблестели, и на этот раз не от слёз. — Ты что, шутишь? Конечно, не против! Мне... мне так приятно это слышать, Насть. Правда. — Она порывисто обняла свою «рациональную половину», и Настя, помедлив секунду, крепко прижала её к себе. — К тому же, — Настя чуть отстранилась, глядя сестре в глаза, — хоть мы теперь и отдельные личности, фундамент-то у нас общий. Мы были одним целым. А значит, найти стиль, от которого мы обе будем в восторге — это не проблема, а увлекательная задача. — И мне нравится идея быть похожими внешне, — кивнула Соня. — Это будет нашей фишкой. Все видят двух одинаковых девочек, а на самом деле — мы абсолютно разные. Мы это знаем, и это главное. — Верно, — Настя усмехнулась, поправляя растрепавшиеся волосы. — А ещё... мы только что пережили этот кошмар. Мы герои. А герои имеют полное право устанавливать свои правила. Захотим одеваться одинаково — будем. И я хочу посмотреть на смельчака, который посмеет нас в этом упрекнуть. — Ага, пусть только попробуют! — воинственно добавила Соня. — У нас теперь есть опыт выживания в бункере, нам сам чёрт не брат! — Отличный повод, — кивнул я. — Идемте. Покажем этому лагерю, кто тут настоящие герои. Мы двинулись в сторону жилых корпусов, едва переставляя гудящие от усталости ноги. Со стороны мы, должно быть, выглядели жутким зрелищем: перемазанные с ног до головы глиной и ржавчиной, с лицами, похожими на маски из грязи и копоти, в одежде, которая превратилась в жалкие лохмотья, открывающие ссадины и синяки. Но внутри, под слоем этой грязи, пылал огонь триумфа. Мы не просто выжили — мы победили свой страх, темноту и саму безысходность. После этих бесконечных часов ужаса мы чувствовали себя перекованными, словно вышли из горнила улучшенными версиями самих себя. Я, прихрамывая, бросил быстрый взгляд на своих спутниц. Парадокс, но эти две девушки, будучи лишь «половинками» одной личности, сейчас казались мне более цельными, глубокими и настоящими людьми, чем многие «полноценные» знакомые. Разделение не уменьшило их, а, наоборот, позволило каждой расцвести, обрести уникальную силу. Наблюдая за тем, как бережно они поддерживают друг друга, я вдруг почувствовал, как к щекам приливает жар, не имеющий отношения к физической нагрузке. Смущенно опустил глаза, пряча невольную, мягкую улыбку, и с неожиданным трепетом признался сам себе: я попал. Мне не просто нравилось быть с ними друзьями — я чувствовал искреннюю, тёплую симпатию к ним обеим сразу, и это чувство было ярче любого солнца, восходящего над лесом.