Часть 4. Выход из тени

Мы вывалились из чащи на залитую утренним солнцем центральную аллею, как десант постапокалипсиса, случайно телепортировавшийся в детский утренник. Контраст был разительным, почти ослепляющим. Вокруг кипела идеальная, рафинированная жизнь образцового советского лагеря. Пионеры в белоснежных, накрахмаленных рубашках и отглаженных шортиках ровными, веселыми строями маршировали в столовую. Галстуки алели, горны играли, птички пели. Все было чистым, звонким и до тошноты правильным. И тут были мы. Трио из преисподней. Я, с лицом, похожим на маску шахтёра после тяжёлой смены, в рубашке, которая больше напоминала половую тряпку, и шортах, покрытых коркой грязи. И девочки — мои боевые валькирии, чьи юбки превратились в нечто дерзкое и бунтарское не по воле моды, а стараниями ржавой арматуры и прогнивших деревянных балок, с растрепанными волосами, в которых запуталась паутина. Эффект разорвавшейся бомбы был достигнут мгновенно. Сначала замолчал ближайший отряд. Дети — а точнее, тридцатилетние менеджеры и водители в телах детей — просто остановились, открыв рты, и уставились на нас. Затем тишина, словно цепная реакция, поползла дальше по площади, пока не накрыла всё пространство до самого фонтана. Даже птицы, кажется, замолчали из уважения к моменту. Я ловил на себе взгляды. В них был шок, страх, но самое главное — в них больше не было того стеклянного безразличия, которым мы все здесь награждали друг друга, играя свои роли. Нас видели. Нас замечали. Даже Вика, стоявшая у фонтана со своей новой свитой, забыла поправить очки, провожая нас взглядом. «Ну что, Семён», — хмыкнул я про себя, чувствуя, как внутри разливается странное, пьянящее чувство превосходства. — «Level Up. Поздравляю с получением достижения. Ты больше не NPC с дефолтным набором фраз. Ты, чёрт возьми, главный герой этого квеста». Вчера я бы сжался от такого внимания. Я бы постарался слиться со стеной, стать невидимым. Но сегодня... Сегодня мне было плевать на то, что моя рубашка в грязи. Я провел ночь в настоящем советском бункере. Я выбрался из бетонного мешка. Я выжил. А эти чистенькие "пионеры", чья главная проблема на сегодня — изображать радость от манной каши, чтобы не поехать кукухой от сюрреализма происходящего, казались мне теперь какими-то... слишком уж заигравшимися. Мы шли по центру аллеи. Я шел впереди, задавая темп, но то и дело оглядывался через плечо — проверить, не отстают ли мои спутницы. В один из таких моментов мой взгляд предательски зацепился за деталь, которую я раньше упускал в суматохе. Юбка Насти пострадала сильнее всего: длинный разрыв сбоку при каждом её широком шаге распахивался, как разрез на вечернем платье, бесстыдно обнажая стройное бедро и полоску светлой кожи почти до самого... предела приличий. Она, кажется, этого даже не замечала, гордо вышагивая следом, но я чуть не споткнулся, засмотревшись на этот ритмичный "мельтешащий" вид. Соня, шагавшая рядом с сестрой, вдруг резко сбилась с ритма. Она перехватила мой взгляд, направленный на ногу Насти, густо покраснела и судорожно схватилась именно за то место на бедре, которое было обнажено у сестры. — Семён... — прошипела она, не поднимая глаз и пытаясь прикрыться за двоих. — Смотри лучше вперёд. Я резко отвернулся и глянул вверх, чтобы отвлечь свои мысли. Синева над головой была идеальной, как на картинке. Настоящее чистое небо. Я криво усмехнулся: чистое небо было над моей головой, но «Чистого Неба» больше не было на моем поясе. Рука фантомно ощутила отсутствие тяжести рукояти. Обидно. Какой триумф без верного топора? Словно Конан-варвар, забывший меч в туалете. — Семён... — шепнула сзади Соня. В её голосе слышалась неуверенность, но она старалась держать марку, копируя мою горделивую походку. — Они так смотрят... Я оглянулся на своих спутниц. Соня и Настя шли чуть позади, по флангам, но в их походке больше не было той рабской покорности, с которой они когда-то семенили за Викой. Тогда они были тенями, безликими носильщиками, таскающими пляжные сумки за капризной королевой. Сейчас всё изменилось. Они шли с высоко поднятыми головами, несмотря на лохмотья и грязь. Они не прятались за моей спиной, они прикрывали её. В этом строю я не был их господином или командиром, раздающим приказы. Я был просто ведущим. Авангардом. Primus inter pares — первым среди равных. И это ощущение единства было куда круче, чем любая власть. — Пусть смотрят, — бросил я, не сбавляя шага. — Мы только что прошли подземелье. Имеем право на пафос. Настя шла молча, с абсолютно непроницаемым лицом, словно терминатор, у которого просто немного поизносилась кожная оболочка. Но я видел, как она гордо вздернула подбородок. Мы были командой. Грязной, вонючей, побитой, но самой настоящей командой посреди этой иллюзии. Наше триумфальное шествие прервал ураган по имени Ольга Дмитриевна. Вожатая вылетела из-за угла столовой, чуть не сбив с ног какого-то пионера. Её волосы были слегка растрепаны, под глазами залегли темные круги — явный признак недосыпа. Увидев нас, она замерла. На секунду "железная леди" исчезла. Я увидел, как дрожат её пальцы, сжимающие свисток. В её глазах плескался не гнев вожатой, у которой нарушили дисциплину, а животный ужас матери, потерявшей детей в лесу. Она была настоящей ровно одно мгновение. А потом... щелчок. Я почти услышал, как захлопнулась броня. Лицо окаменело, спина выпрямилась. Маска "Товарища Начальника Лагеря" вернулась на место, скрывая живого, испуганного человека. — Вы... — выдохнула она, и этот шёпот прозвучал громче горна. Она двинулась на нас, как ледокол на тонкую льдину. — Вы где были?! — её голос сорвался на крик, и в нём была пионерская строгость. — Двое суток! Весь лагерь на ушах! Мы лес прочесывали! Я... я думала, вы погибли! Она подбежала ближе, хватая меня за плечи, словно проверяя, настоящий ли я, и тут её взгляд упал на наши грязные колени, на мой рюкзак, который вонял машинным маслом от факелов, которые я выбросил ещё в лесу и направление, откуда мы пришли. Глаза Ольги сузились. — Постойте... — она отшатнулась, и в её голосе зазвенели опасные нотки. — Вы что, всё-таки попёрлись в Старый лагерь? Я же запретила! Я же русским языком вам сказала — ни ногой туда! Забыть про этот чертов браслет! Вы что, оглохли? Соня испуганно пискнула и спряталась за мою спину. Настя напряглась. Я понял: сейчас или никогда. Нужно брать удар на себя. В конце концов, Ольга тут единственная, кто реально пытается тащить на себе этот дурдом и отвечать за сотню взрослых людей, запертых в телах подростков. Она заслуживала правды. Я сделал шаг вперёд, загораживая девочек, и выпрямился, насколько позволяла ноющая спина. — Ольга Дмитриевна, ну не кипятитесь вы так, — произнёс я хриплым, примирительным тоном, стараясь сбить градус её паники и чувствуя мощную поддержку с флангов. — Живы мы. Все трое. Никто не умер. Я вздохнул, изображая искреннее раскаяние, смешанное с усталостью: — А насчет запрета... Ну виноваты, каюсь. Пошли без спросу. Дураки были, признаю. Но мы же не просто так сбежали хулиганить, мы за делом ходили. Я кивнул Соне. Та, не выходя из-за моей спины, достала из кармана сверкающий в лучах утреннего солнца серебряный ободок и неуверенно протянула его на ладони. — Вот. Нашли. Так что не зря всё это было. Справедливость восстановлена, имущество возвращено. Только вот форма... м-да, пострадала немного. Извините. Ольга замерла, хватая ртом воздух. Её взгляд метался от браслета к нашим лохмотьям. — Где вы были два дня? — спросила она уже тише, но с металлическими нотками. — Только не говорите мне, что вы все это время искали его в кустах. — Мы не в лесу были, Ольга Дмитриевна. Честное пионерское, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Мы под землю провалились. Буквально. Там под старым лагерем есть... помещение. Старый бункер. Узел связи или типа того. Мы туда упали, и нас отрезало дверью. Глаза Ольги округлились. Вокруг начали собираться зеваки, но она рявкнула на них: «А ну разошлись! Не на что тут смотреть!». Потом снова повернулась ко мне, понизив голос: — Бункер? Реальный? — Более чем. С генераторами, запасами и системой аварийной блокировки. Мы выбирались через вентиляцию на второй день. Ольга провела ладонью по лицу, стирая усталость. Теперь она смотрела на нас не как на нашкодивших детей, а как на чудом выживших в катастрофе. — Чёрт... — выдохнула она совсем не по-пионерски. Она покачала головой, глядя на нас со смесью ужаса и уважения. — Вы хоть понимаете, что могли там остаться навсегда? Если бы вентиляция была завалена? Мы бы вас даже не нашли. Никогда. — Понимаем, — кивнула Настя, выступая вперед. — Риск был критическим. Но мы справились. Семён... обеспечил лидерство. Ольга посмотрела на нас долгим, оценивающим взглядом. — Живые... — выдохнула она, и плечи её опустились. — Грязные, как черти, воняете машинным маслом, но живые... Я вас... Я вас сейчас сама убью, честное слово. За нервы. — Не надо, — я криво усмехнулся я. — Мы и так еле ползаем. Ольга кивнула. — Ладно. Разбор полетов потом. Сейчас — марш в медпункт. Бегом! Пусть Виола вас осмотрит на предмет переломов и заражения. И чтобы через пять минут были там! — Есть, товарищ вожатая, — козырнул я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Ольга развернулась и, уже бодрее командуя столпившимися зеваками, пошла организовывать порядок. Я повернулся к девочкам и подмигнул. — Ну что, девочки? — ухмыльнулся я. — Идем зализывать раны? Соня хихикнула, всё ещё держась за моё плечо. И мы, хромая и поддерживая друг друга, побрели в сторону медпункта, провожаемые сотнями любопытных глаз. Но теперь эти взгляды не жгли спину. Они были нашей наградой.

***

Медпункт встретил нас резким запахом хлорки, спирта и той специфической казенной стерильности, от которой всегда немного сводит живот. Виола, местная медсестра с внешностью гениального, но слегка безумного ученого-генетика — с разноцветными глазами и в халате, надетом словно наспех, — окинула нашу живописную троицу взглядом, в котором профессиональный интерес боролся с брезгливостью. — Ого, — присвистнула она, поправляя очки. — Словно со съемок фильма про партизан, которые ползли через болото. Ну, проходите, герои. Будем вас реанимировать. Она подошла ближе, критически оглядывая наши лица и руки, покрытые слоем въевшейся копоти и глины. — М-да. Сразу мазать йодом тут бесполезно, я даже ран под этой коркой не вижу. — Она достала из шкафчика несколько мягких чистых кусков ткани, намочила и дала нам. — Раны сначала надо бы очистить… по возможности, - помедлив добавила она. - А я пока схожу в подсобку за большим антисептиками. Чувствую, ватными палочками тут не обойдешься. Виола ушла, оставив нас одних в тихой, прохладной приемной. Мы расселись на кушетках и принялись усердно тереть лица и руки влажной тканью. — У тебя тут... грязь, — заметил я, кивнув на темное пятно сажи у Сони чуть ниже ключицы, там, где пуговица рубашки была оторвана, открывая полоску бледной кожи. Соня попыталась стереть пятно сама, но только размазала его. Она выгнула шею, пытаясь заглянуть вниз, а потом протянула мне свою тряпку и чуть оттянула воротник, открывая вид на ложбинку груди. — Не вижу ничего. Поможешь? — попросила она невинным тоном. Я сглотнул, стараясь смотреть исключительно на пятно сажи, а не туда, куда оно вело. — Ладно... — прохрипел я. Осторожно, стараясь не касаться лишнего, я провел прохладной влажной тканью по горячей, нежной коже. Соня лишь довольно зажмурилась, как кошка, которую гладят за ушком, и слегка выгнула спину навстречу прикосновению. Зато с соседней кушетки раздался сдавленный, прерывистый вздох. Я замер и посмотрел на Настю. Он сидела рядом, вцепившись побелевшими пальцами в край кушетки. Её лицо, обычно бледное, сейчас заливал густой пунцовый румянец, а грудь высоко вздымалась под грязной рубашкой. Она прижимала свободную ладонь к тому же самому месту на своей груди. — Семён... — выдохнула она дрожащим, срывающимся голосом, не поднимая глаз. — Не мог бы ты... не тереть так... — Что? — я растерянно моргнул, убирая руку от Сони, не дав ей договорить. Настя бросила на меня быстрый, полный муки и смущения взгляд. — Это... слишком чувствительная зона. «Для нас обеих», —прошептала она, пытаясь восстановить дыхание. Меня бросило в жар. Я перевел взгляд на Соню — та уже открыла глаза и смотрела на сестру с лукавым пониманием, совершенно не смущаясь. — Ой, прости, Насть, — хихикнула она. — Я забыла. Но согласись... приятно же. — Соня! — простонала Настя, закрывая лицо ладонями. К счастью для моей психики (и для Насти), в этот момент из подсобки вернулась Виола с подносом, уставленным флаконами. — Так, закончили банные процедуры? — спросила она, не замечая повисшего в воздухе электрического напряжения. — Давайте сюда ваши боевые ранения. Процедура обработки ран превратилась в своеобразный аттракцион, правда, теперь я старался действовать максимально аккуратно. Когда Виола щедро мазнула йодом по ободранному колену Сони, та зашипела и инстинктивно сжала руку Насти. В ту же секунду Настя, к которой медсестра даже не прикасалась, дернула ногой и поморщилась. Виола замерла с ватной палочкой в руке. — Интересная реакция, — пробормотала она, поправляя очки и переводя взгляд с одной на другую. — Синхронный болевой порог? Или психосоматика? — Эмпатия, — быстро вставил я, спасая положение. — Они очень дружные сестры. Настя бросила на меня благодарный взгляд, всё ещё потирая грудь, словно фантомное прикосновение осталось там ожогом. Мы сидели рядком на кушетке, продолжая оттирать въевшуюся грязь мокрыми тряпочками, пока медсестра обрабатывала чистые раны, и я видел, как с каждым движением из нас словно выпускают воздух. Адреналин, державший нас на ногах последние часы, улетучивался, оставляя взамен свинцовую тяжесть. Я смотрел на девочек — чумазых, с йодом на ссадинах, уставших до полусмерти — и чувствовал странную, щемящую нежность. Они не были «фриками» или «аномалиями». Они были самой сложной и красивой системой, которую я когда-либо видел. И сейчас эта система работала на последних процентах зарядки. Дверь медпункта распахнулась. Первой вошла Ольга Дмитриевна, уже сменившая гнев на деловую собранность. За ней тенью скользнула «лучшая девочка» Славя, прижимая к груди какие-то папки. А замыкали шествие «техножрецы» — Шурик с неизменными очками на носу и Электроник, выглядевший так, будто его только что оторвали от сборки адронного коллайдера. — Итак, — Ольга присела на край стула. — Рассказывайте. Что с вами произошло, что там внизу, как вы там оказались, что видели, как выбрались? Я вздохнул. Пришлось рассказывать. Разумеется, это была «цензурная версия». Я убрал все моменты наших ночных откровений, тактильных неловкостей и теорий о разделенных личностях. Для протокола это была история о том, как три пионера в поисках потерянного браслета, случайно нашли люк, проявили чудеса выживания и героически спаслись. — Бункер огромный, — продолжал рассказывал я, чувствуя себя сталкером, вернувшимся к Сидоровичу. — Генераторная, жилые блоки, склады. Топлива нет. Мы включили рубильник, сработала аварийная герметизация, и нас отрезало. — Неучтенный объект секретного класса... — Ольга потерла виски, словно у неё начиналась мигрень. — Под детским лагерем. С ума сойти. Надеюсь, они там не ставили каких-нибудь экспериментов на детях... — Ой, мамочки, — Славя прикрыла рот ладошкой, глядя на нас с ужасом и восхищением. Шурик молчал. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и слушал так внимательно, словно записывал мой голос на внутренний жесткий диск. Его лицо оставалось пугающе серьезным. Никакого удивления. Только расчет. — Вы что-нибудь вынесли? — вдруг спросил он, поправляя очки. — Любые материальные носители информации. Схемы, журналы учета? Я хлопнул себя по лбу. Точно. Рюкзак-то я так и таскал с собой, до этого времени даже не снимая, словно прирос к нему. — А то, — хмыкнул я, подтягивая ближе свой многострадальный, пропахший, вещмешок — Полный комплект юного разведчика. Порывшись в недрах рюкзака, между пустой банкой из-под сгущенки, которую они распили в лесу, пока шли к лагерю и нашими флягами, я извлек на свет ту самую папку и свернутую карту. — Вот, — я протянул добычу Шурику. — Схема коммуникаций и инструкция по консервации. Там еще про какой-то «Объект-17» написано. Глаза Шурика, скрытые за линзами очков, хищно блеснули. Он буквально выхватил папку из моих рук, но тут же взял себя в руки и начал листать страницы с бережностью архивариуса. — «Объект-17» ... — пробормотал он, скользя взглядом по бумагам, его губы беззвучно шевелились, считывая технические данные. — Интересно. Очень интересно. Вдруг он резко остановился и поднял взгляд от бумаг прямо на меня. Впервые за всё время нашего знакомства я не увидел в его глазах привычного снисходительного равнодушия к «простым смертным». Шурик поправил очки средним и безымянными пальцами — жест, который у него обычно означал переход от теории к выводам, — и посмотрел на меня с ожидаемой серьезностью. — Рационально, — коротко, но весомо произнес он. — В условиях прямой угрозы жизни девяносто процентов субъектов сбрасывают балласт, руководствуясь примитивным инстинктом самосохранения. Ты догадался взять информацию. Он сделал паузу, словно взвешивая меня на невидимых весах, и уголок его рта дрогнул в едва заметной, скупой полуулыбке. — Это поступок не туриста, а исследователя. Ценю. Я посмотрел на него и вдруг вспомнил ту сцену в столовой. Вспомнил и понял: он ведь реально не «прирастает». Эта проклятая лагерная маска пионера, которая пожирает личности остальных, на нём просто не держится. Он остается собой — холодным, рассудительным технарем, для которого «Совёнок» — не жизнь, а уравнение. Интересно, как ему это удается? В чём его секрет, откуда этот ментальный иммунитет? Может, он, как и девочки, тоже хранит какую-то тайну? У них — их странное разделение, не дающее маске прилипнуть. А у него? Кибернетик кивнул своим мыслям, словно поставил мне «зачет» в невидимой ведомости, и, резко повернувшись, обратился к вожатой уже своим обычным, деловым тоном: — Ольга Дмитриевна, это уникальная возможность. Если мы организуем экспедицию и восстановим энергоснабжение, мы сможем получить доступ к архивам объекта. Возможно, там есть ответы на вопросы о… природе аномалий в лагере. И о том, почему мы не можем отсюда уехать. В комнате повисла тишина. Ольга посмотрела на Шурика, потом на нас — грязных, побитых, чудом выживших. Лицо её сделалось строгим и непроницаемым. — Экспедицию? — переспросила она ледяным тоном. — Туда, где чуть не погибли мои пионеры? В аварийный объект? — Мы соблюдем все меры предосторожности, — начал было Шурик, но она резко оборвала его взмахом руки. — Нет. Категорически нет. Она выпрямилась, одергивая юбку. — Это не наше дело, Шурик. Наше дело — лагерь, линейки и отдых. А лезть в заброшенные военные бункеры — это подсудное дело. Я запрещаю. Слышишь? Запрещаю даже приближаться к этому месту. Про бункер забыть. Это приказ вожатой. Я ожидал, что Шурик начнет спорить, доказывать, приводить логические аргументы. Но он... просто кивнул. Спокойно, равнодушно, словно ожидал именно такого ответа от системного администратора с ограниченными правами доступа. — Я вас понял, Ольга Дмитриевна, — ровно произнес он. — Приказ принят. Забыть так забыть. Ни обиды, ни разочарования. Он лишь чуть поправил очки и медленно отошел в угол, где стоял Электроник. Там он наклонился к уху приятеля и что-то быстро и тихо ему сказал. Электроник слушал и едва заметно кивнул. Я покосился на папку с документами, которую Шурик так и не вернул. Он осторожно занёс её за спину Электроника, чтобы она не попадалась никому на глаза. И глядя на них, я понял: запрет Ольги для Шурика — не стена, а просто условие задачи, которое нужно обойти. Он не собирались ничего забывать. Напряжение спало. И тут меня накрыло. Я вдруг вспомнил, чего мне не хватает. Чего-то важного, тяжелого и успокаивающего на поясе. — Эх... — вырвалось у меня так тяжко, что Виола дернулась. — Что болит? — тут же спросила Соня. — Ребра? — Душа болит, Сонь, — я откинулся, опёрся о стену и уставился в потолок. — Топор... — Опять он про топор! — Настя закатила глаза, но без злобы и с доброй интонацией, а уголок её рта дрогнул в улыбке. Я так увлекся описанием утраты, что не сразу заметил реакцию Шурика. Его очки странно блеснули, и он переглянулся с Электроником, Тот, еле кивнув, тихо выскользнул за дверь, аккуратно прихватив папку с собой. — Вы не понимаете! — я снова сел прямо, чувствуя прилив трагического вдохновения. — Это был не просто инструмент. Это было моё «Чистое Небо»! Идеальный баланс, чистейшая сталь, звенящая как струна... Он давал мне +10 к силе и +20, нет, +50 к уверенности. Я чувствовал себя с ним не тварью дрожащей, а право имеющим! А теперь он лежит где-то там, в темноте, одинокий и брошенный... Виола скептически хмыкнула, поправляя очки тыльной стороной ладони, испачканной йодом. — «Чистое Небо»? Ты серьезно дал имя топору? — она посмотрела на меня как на пациента, сбежавшего из палаты буйных. — М-да. Персонификация неодушевленных предметов и эмоциональная фиксация на холодном оружии. Типичная сублимация и регрессия к детскому магическому мышлению. Семён, это явный признак инфантилизма. Тебе может еще плюшевого мишку выписать, для компенсации чувства защищенности? — Ой, ну что вы, Виола! — вдруг вмешалась Славя. Она стояла рядом с бинтами и смотрела на меня с нескрываемым умилением, прижав руки к груди. — По-моему, это так... трогательно! Прямо как в былинах, где у богатыря есть верный меч с именем. Это значит, что у Семёна добрая душа, раз он даже к вещам так привязывается. Настоящий рыцарь! И настоящий пионер! Пионер никогда не разбрасывается инвентарём, а бережет его.  — Да я сейчас... — меня понесло. Я уже вскочил на ноги, игнорируя боль в мышцах. — Я отдышусь и сбегаю! Я найду дорогу! Нельзя бросать боевых товарищей! — Сядь! — Соня и Настя дернулись ко мне, хватая за руки. Они смотрели на меня умоляюще, и я заметил, что с каждой секундой моя способность сопротивляться им стремительно уменьшается. — Семён, ты с ума сошел? Там может опять что-нибудь обвалиться! — Это иррациональный риск ради куска металла! — вторила ей Настя. — А ну тихо! — голос Ольги Дмитриевны хлестнул как кнут, перекрывая наш гвалт. — Семён! Я, кажется, ясно выразилась. Вход в Старый лагерь закрыт. Категорически. Я и так уже пошла на должностное преступление, отправив поисковый отряд в аварийную зону, когда вы пропали. Нарушила все мыслимые инструкции, потому что боялась за ваши жизни. Но больше я так рисковать не намерена. Тем более ради твоей железяки. Она ткнула пальцем в сторону двери, словно указывая на выход из ситуации: — Забудь про этот топор. Нет его. Остался под землей, и точка. Ещё одна выходка — и я тебя запру в изоляторе до конца смены, чтобы ты себе шею не свернул. Тема закрыта! В этот момент дверь снова открылась. Вошел Электроник. В руках он держал что-то, завернутое в тряпку. Шурик сделал шаг вперед, как бы преграждая мне путь и поднял руку, останавливая мой порыв. — Не нужно никуда бежать, Семён, — произнес он спокойно. — Твой... инструмент… здесь. Электроник развернул тряпку. Я замер. Это был он. Мой топор. Сияющий, целехонький. — Но... как? — прошептал я, принимая тяжелую рукоять. Она легла в ладонь как влитая, и я сразу почувствовал, как возвращается то самое чувство уверенности. — Он же остался в тоннеле... Я его выронил где-то... — Мы нашли его, — сказал Шурик, поправляя очки. — В административном корпусе старого лагеря, когда искали тебя вчера. Видимо он не упал вместе с тобой. Шурик подошел ближе, но говорить не спешил. Он быстрым, цепким взглядом окинул комнату, задержавшись на любопытных глазах девочек, Ольги с Виолой и Славей, потом покосился на приоткрытую дверь. Он явно решил не озвучивать все свои мысли вслух при такой аудитории. — Я понимаю, для тебя это не просто инструмент, — наконец произнес он, понизив голос. — Это Артефакт. Он произнес это слово именно так — с большой буквы, весомо и значительно. Меня словно током ударило. В этом коротком слове слышалось нечто большее, чем просто название предмета. Я внимательно посмотрел на Шурика. В его серьезном взгляде читалось знание. Глубокое, системное знание о природе этого топора, или о подобных вещах в принципе, что-то такое, что выходило далеко за рамки моего понимания. И он знал об этом больше меня. — Повезло тебе, Семён, — с облегчением выдохнула Ольга Дмитриевна, явно довольная таким исходом. — Просто повезло. Теперь у тебя точно нет причин изображать из себя героя-одиночку и нарушать режим. Соня и Настя, стоявшие рядом, синхронно и шумно выдохнули, словно из шариков выпустили воздух. В их глазах читалось неподдельное облегчение — безумная идея возвращаться в подземелье отпала сама собой. Я посмотрел на блестящее лезвие, потом снова на кибернетика. — Слушай, — вырвалось у меня. — А почему ты его себе не оставил? Вещь-то... сам видишь. Ценная. Другой бы нашел и припрятал. Шурик едва заметно улыбнулся — мягко, уголками губ, без своей обычной научной отстраненности. — Ну так он же твой. — Он на секунду замолчал, подбирая слова. — А такую вещь нельзя забирать у хозяина. Это было бы... неправильно. Тем более, — он поправил очки своим уникальным жестом, — поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой. Я молча смотрел на него. В груди, вытесняя остатки цинизма, поднималась теплая, мощная волна уважения. Этот странный парень в очках был не просто умником-технарем. У него был стержень. И свой кодекс чести, который он соблюдал даже здесь. Наблюдая за нашей серьезной сценой с передачей «священного оружия», женская половина присутствующих не сдержала улыбок. Ольга Дмитриевна выразительно переглянулась с Виолой, и в их взглядах читалось чисто женское, снисходительное: «Мальчишки...». — Ну точно, как дети малые, — по-доброму фыркнула Соня, глядя на нас. — Вернул себе, “ту самую идеальная палку для битья крапивы”, да? По медпункту прокатился легкий смешок, разряжая обстановку. Шурик, однако, не отреагировал. Он лишь чуть поправил очки и добавил, уже более деловым тоном: — Кстати, нашли мы с Элом его еще вчера вечером, когда прочесывали старый лагерь. Увидели лаз. Честно говоря, собирались сегодня утром туда спуститься и проверить. У меня была гипотеза, что вы могли полезть туда из любопытства и застрять. Хотя расчеты показывали, что глубина там небольшая, метра два с чем-то. Не понимал, почему вы не выбрались сами. Он посмотрел на меня с пониманием. — Теперь ясно. Бункер. — Спасибо, — серьезно сказал я, протягивая ему руку. Шурик пожал её. Его ладонь была сухой и крепкой. Он поправил очки и, бросив быстрый, якобы скучающий взгляд на топор в моей руке, добавил громче, специально для ушей Ольги и Виолы: — Зайди завтра к нам в клуб, наточим твой «сельскохоз инвентарь» в хозяйстве по лагерю пригодится, тут работы полно. Ольга Дмитриевна как раз просила дров для бани нарубить. Я едва заметно кивнул, оценив маневр. Для всех вокруг это звучало как очередное занудство душного технаря, заботящегося о правилах, но мы оба понимали: он хочет изучить Артефакт, не привлекая лишнего внимания. В этот момент я понял: у меня появился союзник. Странный, говорящий загадками, но надежный. — Ну вот и славно! — громко хлопнула в ладоши Ольга Дмитриевна, явно довольная тем, что конфликт исчерпан и никто больше не рвется в старый лагерь. — Раз геройства отменяются, заканчиваем этот балаган. Шурик, Электроник — свободны. А вы трое... Вожатая подошла ближе, критически оглядывая нашу живописную компанию, похожую на трубочистов после смены. — Выглядите вы, конечно... впечатляюще. Но антисанитарию в лагере разводить я не позволю. Славя, сейчас сбегает в кладовую, принесет вам чистое бельё, одежду и банные принадлежности. Ваша форма — это уже просто тряпки. Лучшая девочка с готовностью, кивнула: — Поняла, Ольга Дмитриевна! — А вы, — Ольга строго посмотрела на нас, — заканчивайте тут процедуры и марш мыться! Отмываться до скрипа, чтобы я вас узнала потом. А после душа — пулей в столовую. Тетя Наташа вас откормит, я уже распорядилась насчет усиленного пайка. А потом спать аж до конца тихого часа. Вопросы есть? Соня сладко потянулась, хрустнув затекшими суставами, и устало посмотрела на свои чумазые руки. — Ох, наконец-то... — выдохнула она, а потом повернулась ко мне и совершенно будничным тоном, словно предлагала прогуляться до пляжа, сказала: — Ну что, пойдём в душ, Семён? А то мы такие грязные, жуть просто. Она сказала это так просто и естественно, сказывалась привычка последних дней: в тесном бункере границы приличий стерлись под слоем общей усталости, грязи и постоянной взаимопомощи. Мы стали единым организмом, и для Сони это предложение звучало абсолютно логично. — Поддерживаю. - сказала Настя, смотря на нас. Повисла звенящая тишина. Ольга Дмитриевна медленно, очень медленно выдохнула. Её взгляд метался от меня к девочкам и обратно, сканируя уровень нашей "испорченности". Она решительно расставила ноги пошире и грозно уперла руки в бока, нависая над нами, как скала. — Вы пойдёте мыться РАЗДЕЛЬНО. — отчеканила она ледяным тоном, выделяя каждое слово. Она сделала паузу, чтобы до нас дошло. Славя, тихонько ойкнула и прыснула в кулачок, пряча улыбку, но её голубые глаза смеялись. А Виола... Виола отложила пинцет, скрестила руки на груди и с нескрываемым, почти научным интересом, хитро и игриво прищурившись, изучала нашу троицу. На её губах играла довольная улыбка исследователя, который наблюдает за забавным поведением подопытных. — Хм... — протянула она с явным удовольствием. — Интересная динамика группы. Как мило. Мы трое переглянулись, и в этот момент до нас наконец дошло. В наших словах не было ни капли пошлости — только дикая усталость и привычка ходить втроём. Девочки действительно просто хотели смыть грязь. Но прозвучало это... Боже, как это прозвучало! Осознание того, какой именно «взрослый» подтекст увидели в их абсолютно невинных словах окружающие, ударило в голову похлеще любого молота. Мы вспыхнули одновременно, заливаясь густой краской стыда не за свои мысли, а за чужие уши. И в этот миг мы были готовы провалиться сквозь пол — желательно обратно в тот самый бункер, где было темно, и никто не мог истолковать нашу дружбу превратно.

***

Мы вышли из медпункта, всё еще красные, как пионерские галстуки. Эхо Ольгиного «РАЗДЕЛЬНО» преследовало нас, отражаясь от сосен. На крыльце нас уже ждала Славя. В руках она держала аккуратные стопки одежды, белья и полотенца, а на лице у неё сияла та самая всепрощающая улыбка, с которой обычно встречают космонавтов или непутевых котят. — Вот, держите, — она протянула комплекты. — Тут чистое. Мыльницы я положила сверху. И... вы правда молодцы. Честно. И вот мы стоим на крыльце медпункта, перемазанные йодом, с новыми стопками одежды в руках. И тут возникла пауза. Такая тягучая, неловкая пауза, которая бывает на вокзале перед отправлением поезда. Без малого двое суток мы были единым организмом. Мы спали в куче, ели из одной банки, ползли по одной трубе. У нас было одно личное пространство на троих. А теперь нам предстояло разойтись, и система распадалась на автономные единицы. — Ну... — протянула Соня, переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди стопку одежды. — Гигиенические процедуры, прием пищи, восстановительный сон, — закончила Настя, но смотрела она не на меня, а на носки своих убитых туфель. — Ага, — я почувствовал себя странно. Будто у меня отбирают что-то важное. — Давайте. Отмывайтесь там. И... это. Про стиль новый не забудьте. Они синхронно улыбнулись — одна широко и лучезарно, другая уголками губ, но с той же теплотой в глазах, развернулись и пошли в сторону женских душевых, не оборачиваясь. А я стоял и смотрел им вслед, пока их силуэты не скрылись за деревьями. И только когда они исчезли, я почувствовал, как на плечи снова наваливается свинцовая усталость. Без их энергетического поля гравитация этого мира словно увеличилась вдвое. Желудок предательски заурчал, напоминая, что духовная близость — это прекрасно, но организму требуется топливо. «Сначала еда, потом душ», — решил я, направляясь к столовой. — «Иначе я просто усну прямо под струей воды и захлебнусь. Глупая смерть для спасителя украшений, расхитителя Объекта-17 и обладателя легендарного «Чистого неба». В столовой было пусто и тихо, только мухи бились о стекло, создавая ленивый, сонный гул. Завтрак давно закончился, до обеда ещё далеко. Но для «спецконтингента» правила были гибкими. Тётя Наташа встретила меня как родного сына, вернувшегося с войны. — Батюшки! — всплеснула она руками, едва я появился в дверях раздачи. — Живой! А худой-то какой, господи! Одни глаза да уши остались! — И грязь, тёть Наташ, — усмехнулся я, плюхаясь на ближайший стул. — Грязи на мне больше, чем веса. — Сейчас мы это исправим! — она загремела кастрюлями с таким энтузиазмом, будто собиралась кормить целую роту. — Ольга сказала — усиленный паёк. Значит, будешь есть, пока не лопнешь. Через минуту передо мной стояла гора. Настоящий Эверест из пюре, три огромные, исходящие паром котлеты (те самые, родные!), и стакан сметаны, в котором ложка стояла, как часовой на посту. Я набросился на еду с животной жадностью. Вкусовые рецепторы, отвыкшие от нормальной пищи за время сидения на диете из сгущёнки, взрывались фейерверками. Тётя Наташа стояла рядом, подперев щеку рукой, и смотрела на меня с умилением. — Ешь, ешь, спасатель, — певуче приговаривала она. — Героям силы нужны. Слыхала я, как ты там... Дверь выломал, в подземелье полез. Прямо рыцарь. Я поперхнулся пюре, но быстро проглотил. Слухи в «Совёнке» распространялись быстрее, чем вирус в открытой сети. — Ну а как иначе, — пробормотал я с набитым ртом. Повариха хитро прищурилась, наклоняясь чуть ближе: — А скажи мне, милок... Ты там одну принцессу спасал, или сразу двух? Я замер с вилкой у рта. Жар ударил в лицо, пробиваясь даже сквозь слой въевшейся в кожу пыли. — Ну... — я отвел глаза, чувствуя себя школьником, пойманным за курением. — Там... оптом, тёть Наташ. По акции. Две по цене одной. Она рассмеялась — густым, добрым смехом. — И то дело! В хозяйстве всё пригодится. Девки-то видные. Ты ешь сметанку, ешь, — подмигнула повариха. - Сил набирайся — Ага, — буркнул я, утыкаясь в тарелку, чтобы скрыть пунцовые уши. После обеда путь лежал в душевые. Горячая вода была благословением. Я стоял под струей минут двадцать, тупо глядя, как серая пена стекает в водосток, унося с собой пыль бункера, запах старого масла и липкий страх последних суток. Я тер себя мочалкой так, словно хотел содрать старую кожу и вылезти новым человеком. В каком-то смысле так оно и было. Тот Семён, который два дня назад ныл от скуки и цинично комментировал «картонность» этого мира, смылся в канализацию. Остался другой. Усталый, побитый, с кучей вопросов, но живой. И... кажется, влюбленный? Или просто привязанный? Я выключил воду и посмотрел в запотевшее зеркало. Из зазеркалья на меня глядел обычный парень. Мокрые волосы, царапина на щеке, лихорадочный блеск в глазах. — Ну ты и влип, Семён, — сказал я своему отражению. — По самые уши влип. Домик встретил меня тишиной. Не той уютной тишиной, которая бывает, когда приходишь домой после работы, а звенящей, вакуумной пустотой. Я закрыл дверь, и звук щелкнувшего замка показался выстрелом. Бросил пакет с грязными лохмотьями в угол. Положил полотенце на спинку кровати. И сел. Вокруг никого. Странное дело. Ещё три дня назад я мечтал об этом одиночестве. Мечтал, чтобы никто не трогал, чтобы можно было просто лежать и плевать в потолок, наслаждаясь отсутствием надоедливых пионеров. А сейчас эта комната казалась мне карцером. Одиночной камерой. Я лег на кровать, закинув руки за голову, и уставился в деревянный потолок. Не хватало звуков. Не хватало тихого сопения Сони. Не хватало сухого, спокойного голоса Насти, комментирующего какую-нибудь ерунду. Не хватало тепла их плеч справа и слева. — Синдром отмены, — прошептал я в пустоту, ставя самому себе диагноз. — Классическая ломка. Организм, привыкший за 48 часов к постоянному присутствию двух других живых существ в радиусе полуметра, теперь паниковал. Фантомные ощущения били по нервам. Мне казалось, что если я протяну руку, то наткнусь на мягкие волосы или теплую ладонь. Но пальцы хватали только воздух. Я перевернулся на бок, глядя на тумбочку. Там, на кружевной салфетке, лежал он. Топор. Шурик сказал: «Артефакт». Звучало пафосно, как в дешевом фэнтези, но глядя на идеальные линии лезвия, я верил. Он вернулся ко мне. Он ждал меня. Я протянул руку и коснулся прохладного металла. Это успокаивало. Хоть что-то материальное, что связывало меня с тем, что произошло. Доказательство того, что бункер, тоннель, наши разговоры в темноте — это не галлюцинация перегревшегося на солнце мозга. Мысли снова вернулись к девочкам. Я вспомнил их лица в отсветах аварийной лампы. Вспомнил, как они синхронно двигаются. Как Настя чувствует боль Сони. Раньше это казалось криповым. Эффект «зловещей долины». А теперь... теперь это казалось чудом. Они были как сложный, прекрасный пазл, который мне посчастливилось начать собирать. Разделенные, но единые. Уязвимые поодиночке, но несокрушимые вместе. И я каким-то образом умудрился вписаться в эту систему. Стать перемычкой. Третьим элементом. «Бутерброд», — вспомнил я свою шутку в трубе и улыбнулся. Хлеб, масло и варенье. Черт, как же мне их не хватает. Я закрыл глаза. Усталость, которую я отогнал едой и душем, вернулась мягкой, тяжелой волной. В голове, как в калейдоскопе, крутились картинки. Рыжая лиса. Темный провал люка. Красная аварийная лампа. Теплая талия Сони. Белые трусики Насти (так, Семён, стоп!). Реальность начала расплываться. Границы домика исчезли. Мне показалось, что я снова в той узкой, тесной трубе. Но теперь там было не страшно и не холодно. Там было тепло и уютно. Сверху и снизу меня обнимали, прижимались, грели. «Мы герои...» — пронеслось в угасающем сознании. Я засыпал с идиотской, счастливой улыбкой на лице. — Бутерброд... — пробормотал я, окончательно проваливаясь в сон. — Самый вкусный в мире....

***

Разбудил меня горн. Этот звук, обычно раздражающий своей жизнерадостностью, сейчас прозвучал как сигнал воздушной тревоги в пустом бункере. Я резко сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Сонная одурь слетела мгновенно, уступив место липкому, холодному ощущению пустоты. В домике стояла тишина. Не та уютная, сонная тишина, под которую мы засыпали в бетонной кишке, согревая друг друга, а мертвая, вакуумная тишина одиночной камеры. Я машинально пошарил руками по кровати справа и слева от себя. Прохладная простыня. Никого. Ни тепла Сони, ни спокойного дыхания Насти. Фантомное ощущение отсутствия тел рядом было настолько острым, что меня передернуло. Кожа, привыкшая за двое суток к постоянному контакту, вопила об одиночестве. «Спокойно, Семён, — сказал я себе, пытаясь унять дрожь в руках. — Это просто полдник. Они у себя. Наверняка тоже дрыхли без задних ног». Я потянулся к тумбочке. Пальцы привычно сомкнулись на рукояти топора. Холодная сталь и гладкое дерево мгновенно заземлили меня, вернув чувство реальности. Артефакт был здесь. Значит, бункер был. Значит, мы были. Всё это не сон воспаленного мозга. Я взвесил «Чистое Небо» в руке. Хотелось прицепить его на пояс, как раньше — с ним я чувствовал себя увереннее, целее. Но потом представил, как иду с топором в столовую, мимо Ольги Дмитриевны, мимо пионеров... Глупо. И опасно. Вожатая увидит — отберет, и тогда уже с концами. А терять его снова я не собирался. Вздохнув, я сунул топор под подушку, поглубже, и тщательно взбил её, чтобы ничего не выпирало. Пусть полежит здесь. В безопасности. — Так, собрался, — скомандовал я вслух, натягивая ботинки. — Идём искать потеряшек. Я вышел на улицу. Лагерь жил своей обычной, заскриптованной жизнью. Я быстрым шагом направился к домику девочек. Постучал. Тишина. Толкнул дверь — не заперто. Внутри было пусто. Кровати идеально заправлены (слишком идеально, даже для Насти), никаких следов недавнего присутствия. Ни разбросанных вещей, ни той самой атмосферы жилого помещения. Словно здесь никто и не жил. Тревожный червячок внутри начал ворочаться активнее. — Ладно, — пробормотал я. — Значит, столовая. Жрать-то все хотят. В столовой стоял привычный гул. Я взял поднос, стакан кефира и две сдобные булочки. Сел за столик у окна, откуда просматривался вход, и стал ждать. Я механически отламывал кусочки булки, запивал кислым кефиром и смотрел. Пионеры приходили и уходили. Вот прошла Славя, о чем-то весело щебеча с ребятами из младшего отряда. Вот прошел Электроник, уткнувшись в какой-то журнал. Лица, лица, лица... Все они смеялись, жевали, гремели ложками. Но среди этого калейдоскопа не было тех двух, кого я искал. В дверях появилась Алиса Двачевская. Она нервно крутила в пальцах зажигалку и выглядела какой-то... взвинченной. Её взгляд скользнул по залу, наткнулся на меня и замер. Я напрягся, ожидая очередной колкости или подножки. Но Алиса молчала. Она медленно перевела взгляд в угол, где сидел Шурик, уткнувшись в свои чертежи, потом снова посмотрела на меня. В её глазах читалось что-то странное — не то злорадство, не то какое-то скрытое знание, которым она хотела, но не решалась поделиться. Словно она прикидывала: сказать или нет? Она сделала шаг в мою сторону, но потом резко мотнула рыжей головой, фыркнула и отвернулась к раздаче. «Ну её к чёрту», — подумал я, вставая. — «Сейчас начнет язвить, настроение только испортит. Не до неё сейчас». Я вышел на крыльцо столовой, так и не дождавшись девочек. Солнце начинало клониться к закату, окрашивая «Совёнок» в тревожные оранжевые тона. — Где же вы? — прошептал я. Я ускорил шаг. Нужно проверить всё. Я двинулся по лагерю, методично обходя каждую локацию. Сначала — библиотека. Внутри пахло старой бумагой и пылью. Женя сидела за столом, поправляя очки, и читала что-то толстое и скучное. Пару пионеров листали подшивки газет. Девочек нет. Дальше — клубы. В клубе кибернетиков стоял привычный запах канифоли, кто-то паял, кто-то спорил. В кружке ИЗО Ульяна (как она там оказалась?) рисовала что-то на ватмане, высунув язык, пока Виола смешивала краски. Пусто. Спортплощадка. Стук мяча. Парни играли в волейбол, кричали, прыгали. Я всматривался в лица болельщиц на скамейках. Чужие, незнакомые, одинаковые лица. Не они. Пляж. Лодочная станция. Я дошел до самой воды. Река лениво плескалась о деревянные мостки. Вика лежала на шезлонге, лениво потягивая коктейль через трубочку, окруженная своей свитой. Но «теней» за её спиной не было. Места, где обычно сидели Соня и Настя, пустовали. Я обошел весь лагерь. Я заглянул в каждый угол. Их нигде не было. Паника, которую я старательно душил, вырвалась наружу, накрывая меня с головой. А что, если... Мысль ударила в голову раскаленной иглой. А что, если Система заметила баг? Что, если наше приключение в бункере, наше сближение, их осознание себя как личностей — это критическая ошибка кода? Аномалия, которую нужно устранить? «Вдруг они исчезли? — билось в висках. — Вдруг я сейчас проснулся, а их нет? Вообще нет. Стерли. Обнулили. Откатили сервер до бэкапа, где они снова безликие тени Вики? Или, еще хуже... хозяева лагеря забрали их? В тот самый бункер, на опыты? Алиса ведь не зря так смотрела! Может она что-то знает!» — Та не... — выдохнул я. – Они должны быть где-то тут. Должны… Я перешел на бег. Я метался по аллеям, уже не стесняясь, заглядывая в лица прохожих, расталкивая их. Я боялся не только за них, но и за себя. За последние два дня я почувствовал вкус настоящей жизни. Я почувствовал себя живым, нужным, цельным. Они стали моей батарейкой, моим смыслом в этом бесконечном лимбе. И мысль о том, что я могу снова остаться один среди этих картонных манекенов, была невыносима. Я вылетел на центральную площадь, тяжело дыша, взмыленный, с безумными глазами. В боку кололо, сердце готово было выпрыгнуть из груди. «Где вы?! — хотелось заорать на весь лагерь!» Я остановился посреди площади, сжимая кулаки до побеления костяшек, готовый броситься на любого, кто встанет у меня на пути. Готовый крушить, ломать, убивать. Лишь бы не потерять их. Лишь бы не снова эта проклятая пустота.

***

Я замер посреди площади, тяжело дыша, как загнанная лошадь. Взгляд метался по лицам, по скамейкам, по клумбам. Паника всё ещё стучала в висках молотом, рисуя страшные картины: пустые кровати, стертые файлы, санитары, уволакивающие «сбойных» юнитов в неизвестном направлении. И тут мой внутренний радар пискнул. Интуиция, обострившаяся за последние дни до звериного чутья, заставила меня резко повернуть голову вправо, к дальним скамейкам у фонтана, скрытым тенью плакучих ив. Они были там. Мир вокруг — все эти марширующие пионеры, горны, гипсовые горнисты — мгновенно схлопнулся, превратившись в размытый фон. В фокусе остались только они. Соня и Настя сидели, тесно прижавшись друг к другу плечами, словно сиамские близнецы. Они отгородились от остального мира невидимой стеной, игнорируя суету вокруг. Но не это заставило меня забыть, как дышать. Они изменились. Девочки выполнили свое обещание «сменить стиль», и сделали это с той же бескомпромиссностью, с какой мы штурмовали бункер. Прощайте, бесформенные юбки до колена. Здравствуй, пубертатный взрыв. На них были шорты. Нет, не так. На них были Шорты с большой буквы. Это были обрезанные, перешитые из чего-то форменного изделия, длина которых балансировала на грани фола, бросая вызов всей советской морали и лично Ольге Дмитриевне. У Насти края штанин были аккуратно, педантично подвернуты, создавая строгий, но вызывающе короткий силуэт, открывающий стройные ноги почти до самого... предела приличий. У Сони же края были нарочито небрежными, с торчащей бахромой ниток — дерзко, дико и безумно притягательно. Белые рубашки были заправлены внутрь, подчеркивая тонкие талии, а пионерские галстуки повязаны чуть небрежнее, чем требовал устав. Несмотря на разбитые коленки и пластыри на локтях — следы нашего подземного «триумфа» — они выглядели... сногсшибательно. Это была красота не с обложки журнала, а живая, боевая, прошедшая через огонь и воду красота. Словно почувствовав мой взгляд — ту самую «эмпатическую инерцию» — они одновременно повернули головы. Секунда тишины. Их лица озарились. Не дежурными улыбками, не вежливым кивком. Это была вспышка сверхновой. — Семён! — их голоса слились в один радостный визг. Они подскочили с лавки синхронно, как пружины, и рванули ко мне. Я даже не успел раскинуть руки, как в меня врезался этот двойной ураган. Никакого стеснения. Никакой дистанции. Они влетели в меня с разбегу, едва не сбив с ног. Четыре руки обвились вокруг шеи, два тела прижались к моему торсу, и я почувствовал, как к моей груди прижалось что-то очень мягкое и упругое. Сразу в двойном объеме. Тонкая ткань их новых рубашек совершенно не скрывала того факта, что белье под ними было чисто символическим. — Нашелся! — выдохнула Соня мне в ключицу. — Наконец-то, — прошептала Настя мне в ухо, но голос её дрожал отнюдь не от холода. Я сжал их в ответ, крепко, до хруста в суставах. Вдохнул запах их волос — теперь уже чистых, пахнущих дешевым лагерным мылом, которое сейчас казалось мне лучшим парфюмом Франции. Цепь замкнулась. Ток пошёл. Пустота внутри, которая грызла меня последние часы, мгновенно заполнилась теплом. Они здесь. Они настоящие. Система не стерла их. Они помнят меня. — Я думал... я вас потерял, — прохрипел я, чувствуя, как отпускает спазм в горле. — Искал везде... Думал, всё, пропали. — Глупый, — Соня подняла голову, и её зеленые глаза сияли. — Куда мы без тебя? — Ты слишком долго спал, — добавила Настя, не разжимая объятий. — Мы долго искали, а потом решили ждали на этой точке обзора. Мы знали, что ты придешь сюда. Мы стояли посреди площади, обнявшись втроем, как какой-то странный, многорукий памятник счастливым попаданцам. Пионеры, проходившие мимо, замедляли шаг, косились, шептались. Кто-то, наверное, покрутил бы пальцем у виска, а кто-то явно смотрел с завистью. — Кхм-кхм! Этот звук заставил бы вздрогнуть даже мертвого. Мимо проплывала Ольга Дмитриевна. Вожатая замедлила шаг, её взгляд, острый как лазер, просканировал нашу композицию, задержавшись на "преступно коротких" шортах девочек и наших слишком тесных объятиях. В её глазах мелькнуло желание устроить разнос. Я видел, как набирается воздух в её легкие для команды «Прекратить безобразие!». Но потом она посмотрела на наши счастливые, перемазанные йодом лица. Вспомнила, видимо, утренний бункер и наш побитый вид. Она лишь покачала головой, поджала губы и, демонстративно глядя поверх наших голов, прошла мимо, чеканя шаг. — Пронесло, — хихикнула Соня. — Амнистия героям, — констатировала Настя. Горн на ужин прозвучал как музыка. — Дамы, — я чуть отстранился, но рук не убрал, держа их за талии. — Раз уж мы избежали расстрела и депортации... Позвольте пригласить вас на свидание. В меню — лучшие макароны по-флотски и вишнёвый компот. Девочки переглянулись и рассмеялись. — Свидание втроём? — Настя приподняла бровь, но щеки её порозовели. — Это... нестандартный формат. — А мы теперь вообще нестандартные, — парировала Соня, беря меня под руку. — Веди нас. Мы голодные, как волчата. В столовой мы заняли самый дальний столик. И это было... странно. И прекрасно. Раньше, глядя на такие "сладкие парочки", я испытывал лишь циничное раздражение. Но сейчас мы сами были такой парочкой, только с коэффициентом 1.5. Мы смеялись над какой-то ерундой. Соня пыталась стащить у меня котлету, я в шутку отбивался вилкой. Настя, забыв про манеры, вытирала мне губы салфеткой, когда я испачкался в подливе, а потом смущалась, осознав свой порыв. Мы были в вакууме. Остальные пионеры казались серыми, плоскими декорациями. NPC, жующими текстуры еды. Реальной была только жизнь за нашим столиком. После ужина ноги сами понесли нас к воде. Солнце уже почти село, оставив на воде багровую дорожку. Мы брели по пляжу, и девочки сняли обувь, шлепая босиком по теплому песку. — Знаешь, — вдруг сказала Соня, глядя на темнеющий силуэт острова вдалеке. — Говорят, там растет земляника. Огромная, сладкая. — Но мы её никогда не видели, — подхватила Настя. — Потому что пионеры всю спелую съедают за день. А мы... мы ни разу даже не пробовали. — Почему? — спросил я. — Потому что мы были заняты, — горько усмехнулась Настя. — Мы таскали полотенца для Вики. Мы стояли в тени, пока другие жили. Тени не едят землянику, Семён. Тени вообще не имеют вкуса. Они остановились и посмотрели на меня. В сумерках их глаза казались огромными и темными. — А сейчас? — спросил я тихо. — А сейчас у нас появился вкус, — Соня сделала шаг ко мне. — Вкус к жизни. И знаешь... это всё ты. — Семён, — Настя подошла с другой стороны. — Рядом с тобой мы больше не чувствуем себя... "распиленными". Раньше я думала, что я — просто калькулятор с ногами, а Соня — ходячая истерика. Но когда мы втроем... Система стабилизируется. Ты как будто... тот самый элемент, которого не хватало, чтобы склеить нас обратно, но не в одного человека, а в команду. — Ты делаешь нас целыми, — закончила Соня шепотом. Мы стояли на старом причале. Доски тихо скрипели под ногами, вода плескалась о сваи. Я смотрел на них. На Настю, с её строгим пучком, из которого выбилась прядь, и умными, глубокими глазами. На Соню, с её растрепанным каре и губами, приоткрытыми в ожидании. Я понял, что больше не могу выбирать. И не хочу. Это было неправильно с точки зрения морали, логики и уголовного кодекса любого мира. Но здесь, в «Совёнке», где время закольцовано, а под землей спят старые бункеры, это было единственно верным решением. — Я... — голос сел, и я откашлялся. — Я тоже это чувствую. Без вас я просто... унылый кусок... пионера. А с вами я живой. И... вы мне нравитесь. Обе. Очень. Я не знаю, как это работает, но мне нужны вы обе. Я просто хочу быть рядом. Повисла пауза. Плотная, электрическая. А потом Соня подалась вперед. Это был импульс, чистая эмоция, которой она и являлась. Она встала на цыпочки, обхватила мое лицо ладонями и прижалась губами к моим губам. Её губы были мягкими, со вкусом вишневого компота. Поцелуй был неумелым, порывистым, жадным. Меня словно током ударило. Но в ту же секунду я услышал судорожный вздох сбоку. Настя. Она не целовала меня, но она же чувствовала это. Каждое прикосновение Сони, каждое движение моих губ транслировалось ей напрямую в мозг через их невидимый канал связи. Соня отстранилась, тяжело дыша. Её щеки пылали густым, счастливым румянцем, а зеленые глаза, подернутые поволокой, сияли каким-то совершенно пьяным, довольным блеском. Она выглядела как кошка, только что укравшая самую большую банку сметаны в мире — расслабленная, разомлевшая и абсолютно счастливая. Она посмотрела на сестру с торжествующей улыбкой. Настя стояла рядом, прижав пальцы к своим губам. Её глаза были широко распахнуты, зрачки расширены. Её щеки пылали, грудь высоко вздымалась. Она переживала этот поцелуй дистанционно, чувствовала каждое движение моего языка так же остро, как и Соня, но не могла ответить, и эта "пассивная" пытка удовольствием сводила её с ума. А у меня сносило крышу от этого зрелища — как она дрожит от фантомной ласки. — Твоя очередь, — не отходя от меня шепнула Соня, повернув голову к Насте. — Я же чувствую, как ты этого хочешь... Настя сделала неуверенный шаг. Её рациональность кричала «SOS», но тело тянулось навстречу. Я не стал ждать. Я шагнул к ней сам, положил руки на её талию (теперь уже легально!) и наклонился. Настя зажмурилась. Когда наши губы встретились, она вздрогнула, как от ожога. Её поцелуй был другим — осторожным, нежным, но с такой скрытой страстью, которая прорывалась из-под плотины логики, что у меня подогнулись колени. И теперь уже Соня стояла рядом, глядя на нас. И пока я целовал Настю, она взяла дотронулась моего плеча, а второй рукой начала гладить Настю по спине. — Ммм... — простонала Соня тихо. Я оторвался от Насти. Мы стояли втроем, тесно прижавшись друг к другу, в каком-то безумном клубке рук, дыхания и сердцебиений. Мы словно пытались раствориться друг в друге, стереть физические границы. Наши руки жили своей жизнью, жадно изучая новую, общую реальность: ладони скользили по спинам, ощущая тепло сквозь ткань, пальцы зарывались в волосы, гладили шеи, касались разгоряченных лиц. Я чувствовал тонкие пальцы Насти у себя на затылке, горячие ладони Сони на своей талии, а сам обнимал их обеих, гладил их плечи, спины, прижимая к себе так крепко, как только мог. Это был хаос нежности — касания переплетались, мы гладили друг друга, наслаждаясь теплом кожи и близостью тел. Границы стерлись окончательно. Их эмпатическая инерция, этот странный побочный эффект разделения, сейчас работала как безупречный проводник наслаждения, замыкая нас в единый чувственный контур. Когда я касался губами шеи Насти, Соня, прижавшаяся сбоку, судорожно вздыхала и закусывала губу, физически ощущая этот поцелуй на своей коже. Когда моя ладонь скользила по спине Сони, Настя вздрагивала, ловя сладкое эхо этого прикосновения. Они чувствовали друг друга через меня, упивались этой зеркальной близостью, и этот тройной резонанс чувств накрывал нас с головой. Я не понимал, кого я сейчас касаюсь, кого обнимаю — Сони или Насти, да это было и неважно. Это был единый поток тепла и нежности. — Мы сумасшедшие, — прошептал я, глядя на них по очереди. — Мы счастливые, — поправила Настя, уткнувшись мне в плечо. — Мы — это мы, — подвела итог Соня, положив голову мне на грудь. Мы стояли так ещё долго, пока луна не поднялась высоко над лесом, серебря верхушки сосен. Не хотелось ни говорить, ни двигаться. Хотелось просто сохранить этот момент, запечатать его в янтарь памяти. Провожал я их до самого домика. Расставаться было физически больно, словно отрывать пластырь от кожи. — До завтра? — спросил я у порога. — До завтра, — синхронно отозвались девочки, и быстро чмокнув меня в щеку вошли к себе. Я шел к своему домику, не чувствуя земли под ногами. Усталость исчезла. Страх исчез. Осталось только пьянящее чувство победы. Войдя в комнату, я даже не стал включать свет. Я разделся, лег в кровать и положил топор рядом, на тумбочку, чтобы до него можно было дотянуться рукой. Глаза закрылись сами собой. В темноте перед глазами плыли образы: короткие шорты, запах мыла, вишневые губы и два горящих взгляда — голубой и зеленый. Я засыпал, и последняя мысль принесла удивительное умиротворение. Мне стало абсолютно всё равно, чем закончится эта история. Найдем ли мы выход наружу? Прекрасно. Застрянем здесь навсегда? Тоже плевать. Если этот мир не захочет нас отпускать, мы просто перепишем его под себя. Построим здесь свой собственный лагерь, с блэкджеком и котлетами. Любой из этих вариантов меня теперь полностью устраивал — главное, что мы в этом вместе.