Часть 5. Четвёртый элемент

Утро в «Совёнке» наступало предательски рано. Солнце уже вовсю заливало комнату ярким, чистым светом, хотя на часах, если бы они у меня были, стрелки наверняка едва перевалили за пять. Местная география, видимо, жила по своим законам, и рассвет здесь наступал, когда нормальные люди только видели десятый сон. Но, на удивление, спать не хотелось совершенно. Лагерь был погружен в ту самую звенящую тишину, которая бывает только ранним утром, пока воздух еще не нагрелся и не зажужжали первые мухи. Я открыл глаза задолго до официального подъёма. В голове тут же всплыл вчерашний разговор на пляже: мечтательные вздохи девочек о сладкой землянике с острова, которую вечно голодные пионеры съедают раньше, чем «тени» успевают её увидеть. Сегодня я твердо решил это исправить. Внутренний будильник, настроенный на режим «герой-любовник и добытчик в одном флаконе», сработал безупречно. Антон, мой сосед, спал сном праведника — или идеально запрограммированного NPC, — даже не шелохнувшись, когда я бесшумно соскользнул с кровати. Первым делом рука привычно потянулась к тумбочке. Пальцы сомкнулись на прохладной рукояти «Чистого Неба». Тяжесть топора на поясе теперь была такой же необходимой частью гардероба, как шорты или галстук. Конечно, таскать с собой топор по мирному лагерю было немного неловко — косые взгляды мне ни к чему. Но сейчас, пока все спали, я мог это списать на необходимость. Я ведь отправлялся «на охоту», пусть и за ягодами, и мне просто необходимо было поднабраться уверенности от его привычной тяжести. Без него я чувствовал себя голым. С ним — готовым если не ко всему, то ко многому. Я выскользнул из домика, вдыхая влажный, вкусный воздух. Лагерь спал. Идеальное время для спецмиссии. И я не спеша побрел по аллее в сторону реки, наслаждаясь каждым шагом. Было в этом что-то мистическое: идти по совершенно пустому, залитому солнцем лагерю, где нет ни суеты, ни криков, ни вездесущей Ольги Дмитриевны. Тишина была не гнетущей, как в подземелье, а мягкой, обволакивающей. Казалось, что весь этот мир сейчас принадлежит только мне одному. Я — единственный бодрствующий человек в этом сонном царстве, единственный, кто видит, как красиво блестит роса на траве и как длинные тени от сосен перечеркивают асфальт. Это чувство спокойного одиночества и свободы пьянило не хуже шампанского. Ещё пару дней назад «Совёнок» казался мне невыносимой тюрьмой, замкнутым кругом безысходности. Но после нашего спуска в бункер всё изменилось. Лагерь перестал давить на плечи. Какая разница, заперт ты или нет, если рядом есть те, кто делает этот мир настоящим? Теперь со мной были девочки. Живые, теплые, настоящие. Я вспомнил вчерашний вечер и тот сумасшедший поцелуй втроём, от которого до сих пор сладко ныло где-то под ложечкой. Губы сами собой растянулись в хитрой ухмылке. Так, с этой глупой, счастливой улыбкой на лице, я и прошагал оставшийся путь до реки. Лодочная станция встретила меня скрипом старых досок и запахом тины. Я выбрал ялик покрепче, бросил топор на дно — чтобы не мешал грести, но был под рукой, — и оттолкнулся от причала. Весла мягко врезались в воду, нарушая зеркальную гладь. — Курс на Остров Сокровищ, — прошептал я себе под нос, чувствуя себя Джеком Воробьем местного разлива. Цель была проста и благородна: земляника. Та самая, мифическая, о которой девочки грезили вчера вечером. Если в этом мире есть квесты на повышение лояльности спутников, то это был «эпик квест». Остров встретил меня высокой травой и росой, мгновенно промочившей кеды. Но оно того стоило. Земляника здесь была не просто крупной — она была огромной, налитой соком и сладкой даже на вид. Я ползал в траве, как заправский комбайн, собирая спелые ягоды в пустую стеклянную банку, которую я прихватил с тумбочки в домике. — Ага, попалась, — бормотал я, отправляя очередную рубиновую ягоду в копилку. — И ты иди сюда. Через полчаса банка была полна с горкой. Я выпрямился, оглядывая свой «хабар». Пальцы были красными от сока, спина ныла, но чувство выполненного долга грело душу лучше любого костра. Я — добытчик. Я — мужчина, который приносит мамонта (ну, или его веганский эквивалент) в пещеру к своим женщинам. Эта мысль, простая и древняя, вызывала глупую, самодовольную улыбку. Обратный путь я проделал в рекордные сроки. Солнце уже поднялось выше, заливая лагерь теплым светом, но горн всё еще молчал. Я подкрался к домику девочек, стараясь не шуметь. Часов у меня не было, и я понятия не имел, который сейчас час. Может, еще слишком рано, и они видят десятый сон? Будить их стуком в дверь не хотелось — вдруг напугаю или просто испорчу сладкий утренний сон. Поэтому я решил сначала проверить обстановку. Я осторожно обошел домик, чтобы заглянуть в окно с другой стороны и убедиться, что они уже проснулись. И я в него заглянул. Шторы были задернуты не до конца, оставляя щель шириной в ладонь. И в эту щель я увидел картину, которая мгновенно выбила из меня весь дух, заставив кровь гулко ударить в виски. Девочки уже проснулись. И они были... в процессе утренних сборов. Настя стояла у зеркала, повернувшись ко мне профилем. На ней были лишь крошечные, почти невесомые трусики из белого хлопка, которые скорее подчеркивали изгибы, чем что-то скрывали. Верхняя часть тела была обнажена. Утреннее солнце скользило по её молочной коже, подсвечивая пушок на спине и нежный контур небольшой, аккуратной груди. Она медленно вела расческой по волосам, и каждое движение заставляло мышцы спины играть, а грудь — чуть приподниматься. Соня сидела на краю кровати, спиной к окну, но я видел её отражение в зеркале шкафа. Она была такой же полуобнаженной, но её поза была куда более вызывающей. Откинувшись назад и опираясь на одну руку, она другой медленно, с тягучей грацией втирала крем в свою вытянутую ножку. Её ладонь, блестящая от белой субстанции, скользила по коже от щиколотки вверх, к самому бедру, с нажимом оглаживая икры и внутреннюю сторону бедра, словно она лепила идеальную форму, наслаждаясь прикосновением к собственному телу. Воздух в комнате казался густым, наэлектризованным. Это была не просто спальня, это был храм юности и красоты, в который я вторгся, как святотатец. Я замер. Дыхание перехватило так, что легкие обожгло. Я знал, что подглядывать нехорошо. Но ноги словно вросли в землю, а взгляд жадно блуждал по их телам, отмечая каждую родинку, каждую линию, каждый изгиб. Я видел темнеющие ореолы, когда Настя поворачивалась, видел, как напрягаются бедра Сони под её скользящей рукой. И вдруг... ритм изменился. Настя, которая только что механически водила расческой, вдруг замерла. Её рука с гребнем повисла в воздухе. Она медленно, очень медленно подняла глаза, глядя в отражение зеркала — прямо туда, где за окном, в тени листвы, стоял я. Она не могла видеть меня четко, но она... почувствовала. В её взгляде не было испуга. Только расширившиеся зрачки и легкая, едва уловимая дрожь, пробежавшая по плечам. Я дернулся, чтобы убежать, но инстинкт приказал остаться. Соня, словно уловив невидимый сигнал от сестры, тоже замерла. Она медленно повернула голову к окну, хотя с её места меня было почти не видно. Но ей это и не требовалось. Она знала. Вместо того чтобы закричать, прикрыться или броситься к шторам, они приняли эту игру. Это был момент абсолютного, бесстыдного доверия и женского коварства. Настя, не отрывая взгляда от моего отражения, медленно подняла обе руки вверх, собирая тяжелую копну волос на затылке. Это движение заставило её выпрямиться, и грудь, до этого частично скрытая руками, предстала во всей своей естественной красоте. Косые лучи солнца скользнули по бледной коже, очерчивая твердые, напряженные от утренней прохлады соски. Она чуть прогнула спину, демонстрируя идеальную линию позвоночника и тонкую талию, словно античная статуя, ожившая лишь для одного зрителя. Соня же, поймав этот ритм, хищно улыбнулась уголком рта. Она не стала вставать. Наоборот, она откинулась на локти назад, на подушки, принимая позу, от которой у любого монаха сдали бы нервы. Её нога, блестящая от крема, вытянулась вверх, носок натянулся. Она продолжила втирать крем, но теперь её движения стали подчеркнуто медленными, гипнотическими. Её пальцы с нажимом скользили по внутренней стороне бедра, поднимаясь всё выше, к самой кромке коротких шортиков, и замирая там на секунду, прежде чем спуститься обратно. Она смотрела в потолок, прикусив губу, и её грудь вздымалась от глубокого, размеренного дыхания. Они не касались друг друга, но воздух в комнате был наэлектризован так, что, казалось, чиркни спичкой — и всё взлетит на воздух. Каждая из них дразнила по-своему: Настя — своей невинной открытостью и грацией, Соня — откровенной, почти животной чувственностью. Это было безмолвное соревнование, танец двух сирен, знающих, что их добыча уже в сетях и никуда не денется. Это было слишком. Слишком откровенно. Слишком горячо. Грань между реальностью и фантазией стерлась. Я был частью этого, их невидимым партнером, чей взгляд заставлял их кровь бежать быстрее. Наваждение разрушил резкий, пронзительный звук горна, разнесшийся над лагерем. Сигнал к подъему. Я отшатнулся от окна, словно пойманный за руку воришка. Магия момента рассеялась, уступив место суровой реальности лагерного распорядка. Я с трудом перевел дыхание, чувствуя себя так, словно меня пропустили через высоковольтную линию. Сердце колотилось как бешеное, в ушах шумело. Я поспешно отступил назад, стараясь не хрустнуть веткой, и на ватных, непослушных ногах обошел домик, буквально рухнув на ступеньки крыльца. Банка с земляникой дрожала в руках. Я сделал глубокий, судорожный вдох, пытаясь успокоить пульс и привести мысли в порядок. — Спокойно, Семён, — прохрипел я, вытирая испарину со лба. — Ты просто... просто принес ягоды. Ты никого не видел. Ты слепоглухонемой монах, давший обет целомудрия. Выждав минуту, чтобы голос перестал дрожать (и чтобы привести себя в более-менее приличный вид), я громко, нарочито бодро крикнул, хотя голос всё равно сорвался на хрипотцу: — Эй, сони! Подъем! Служба доставки «Семён и Топор» прибыла! Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге стояли они. Уже одетые — в те самые шорты и рубашки, но с влажными волосами, распухшими губами и лихорадочно блестящими глазами. — Ой, Семён! — Соня всплеснула руками, и в её голосе было столько радости и плохо скрытого лукавства, что мне стало жарко. — Ты уже здесь? — А мы только проснулись, — невинно добавила Настя, но уголки её губ подрагивали в хитрой улыбке, а взгляд скользнул по мне оценивающе, задерживаясь чуть ниже пояса. Я протянул им банку, стараясь смотреть исключительно в глаза. — Вот. Земляника. С острова. Как заказывали. — Боже мой! — ахнули они хором. В их глазах загорелся такой неподдельный детский восторг, смешанный с искренней благодарностью, что у меня защемило сердце. Не сговариваясь, они одновременно подались вперед и звонко чмокнули меня в щеки — одна слева, другая справа. — Спасибо! Ты настоящий герой! — выдохнули они, сияя. Девочки тут же уселись рядом со мной на ступеньки, зажав меня в «сэндвич». Теплые плечи, запах мыла, разгоряченной кожи и ягод. Соня схватила самую большую ягоду и поднесла к моим губам. — Открой рот. Героям полагается первый кусочек. Я послушно открыл рот, чувствуя сладкий, взрывной вкус земляники и тепло её пальцев на своих губах. Она намеренно провела подушечкой пальца по моей нижней губе, словно случайно. Потом Настя взяла ягоду и повторила жест, но уже медленнее, глядя мне прямо в глаза своим пронзительным голубым взглядом, в котором всё еще плескались отголоски той сцены у зеркала. Мы сидели на крыльце, ели ягоды сами и кормили друг друга, пачкаясь в соке, разговаривали обо всякой чепухе и смеялись. Это была идиллия. Но теперь в ней появилась новая нота — густая, пряная, обещающая. А потом Соня, вдруг наклонилась ко мне, лукаво прищурив зеленые глаза. — Семён... — промурлыкала она тихо, почти мне в ухо, обдавая горячим дыханием. — А тебе понравилось? — Что? — я поперхнулся воздухом. — О чем ты? — Наблюдать, — спокойно пояснила Настя с другой стороны. Она не улыбалась, но в её голосе звучала странная, вибрирующая нотка. — Мы видели тебя. Твой взгляд... Он был... осязаемым. Это было очень волнующе. Я почувствовал, как лицо заливает краска. Бежать было некуда. Врать — бессмысленно. — Я... я не хотел, — пробормотал я, глядя на свои кеды. — Случайно вышло. Шел мимо, увидел... и не смог оторваться. Вы были... невероятными. Простите. Я не должен был... — Глупый, — мягко перебила Соня, кладя голову мне на плечо и прижимаясь грудью к моей руке. — Мы не ругаемся. — Нам понравилось, что ты смотрел, — просто сказала Настя, беря меня за руку и переплетая свои пальцы с моими. Её ладонь была горячей и влажной. — Нам нравится быть для тебя... желанными. Это повышает самооценку. И вызывает приятный резонанс в системе. Мы специально продолжили, когда поняли, что ты там. Я посмотрел на них. Никакого осуждения. Только тепло, хитринка в глазах и принятие. Они принимали меня целиком —с моими геройскими замашками и даже с моим жадным желанием. — Вы... невозможные, — выдохнул я, обнимая их обеих за плечи и притягивая к себе. — Просто космос. В этот момент над лагерем разнесся пронзительный звук горна, призывающий на завтрак. — Труба зовет! — рассмеялась Соня, неохотно отстраняясь. — Побежали, а то всё съедят! Они потянули меня за руки, и я побежал следом, чувствуя, как на поясе ритмично бьет по бедру верный топор, а в сердце — и не только в сердце — бурлит дикая смесь счастья и предвкушения. День обещал быть долгим. И, судя по началу, безумно интересным.

***

После завтрака, который прошел в атмосфере ленивой неги и перемазанных земляничным соком пальцев, мы направились в самое технологически продвинутое место лагеря — клуб кибернетиков. Шурик звал меня еще вчера, своими тайными знаками в медпункте, и игнорировать приглашение главного местного интеллектуала было бы глупо. Тем более, что после истории с бункером мы с ним оказались по одну сторону баррикад в войне против местной реальности. Девочки висели на мне с двух сторон, как красивые, но очень цепкие украшения. Соня держала меня под руку, периодически прижимаясь щекой к плечу, а Настя просто переплела свои пальцы с моими, и её ладонь была горячей и сухой. Мы двигались единым фронтом, трехосевым танком любви и неповиновения режиму. Пока мы шли к клубу, лагерь, казалось, превратился в живой коридор из любопытных глаз. Наше трио, шагающее в ногу и не скрывающее своей близости, действовало на окружающих как красная тряпка. Реакция была пестрой. «Правильные» пионеры и активисты, завидев нас, демонстративно поджимали губы и качали головами, осуждающе перешептываясь о «падении нравов» и «нарушении дисциплины». Стайки девочек, пробегавших мимо с полотенцами, прикрывали рты ладошками и заливались смущенным хихиканьем, стреляя в нашу сторону блестящими от любопытства глазками. Но больше всего меня забавляла — и, чего уж греха таить, грела самолюбие — реакция местных парней. Некоторые из них останавливались как вкопанные, забывая про свои мячи и бадминтон, и провожали нас долгими, тяжелыми взглядами. В этих взглядах читалось чистое, незамутненное изумление, густо замешанное на жгучей, черной зависти. На их лицах застыл один и тот же немой вопрос: «Как?!» И «Почему он, а не я?». Мы подошли к двери клуба, они были приоткрыты. Изнутри тянуло запахом канифоли, озона и пыльной пластмассы — запахом, который в любом мире означает одно: здесь творится наука. — Заходите, — раздался спокойный голос Шурика, стоило нам только ступить на порог. Он сидел за своим верстаком, окруженный горами радиодеталей, и паял что-то микроскопическое, вооружившись лупой. Электроник, дерганный и взъерошенный, стоял рядом, перебирая проводки с видом человека, пытающегося обезвредить бомбу за секунду до взрыва. — Дверь закройте, — добавил Шурик, не поднимая головы. — И шпингалет накиньте. Я выполнил просьбу. Щелчок замка отрезал нас от солнечного утра и звуков лагеря. Шурик отложил паяльник, снял очки, протер их неизменным белым платком и, водрузив обратно на нос, внимательно посмотрел на нас. Его взгляд был сканирующим, цепким. — Ну-с, — произнес он. — Скажи-ка Семён, что ты чувствуешь, когда слышишь горн? Я моргнул. — Раздражение? Желание засунуть этот горн горнисту в... резонатор? Шурик едва заметно кивнул. — Хорошо. Девочки? — Желание спать дальше, — фыркнула Соня. — Звуковой раздражитель высокой интенсивности, нарушающий циркадные ритмы, — сухо констатировала Настя. — Отлично, — Шурик откинулся на спинку стула, и его лицо, обычно напряженное, немного расслабилось. — Когнитивные функции в норме. Индоктринация лагеря на вас не действует. Или действует, но вы успешно сопротивляетесь. Маски не приросли. — Пионерские? — переспросил я, присаживаясь на край свободного стола. — Именно. Пионерские маски, — Шурик постучал пальцем по виску. — Личности, навязываемые этим местом. Я наблюдаю за динамикой. Электроник вот... сбоит. Электроник виновато опустил голову. — Иногда... иногда мне кажется, что я правда просто хочу собрать робота и пойти на линейку. — Это и есть "прирастание", — жестко сказал Шурик. — Потеря самоидентификации. Замена памяти. Но оказалось есть защита. Он полез в карман своих шорт и достал оттуда нечто, заставившее меня присвистнуть. Это были карманные часы. Старинные, тяжелые, на золотой цепочке. Крышка была украшена сложной гравировкой, изображающей переплетение шестеренок и звезд. Они выглядели так же, как мой топор — неестественно новыми, сияющими, словно время над ними было не властно. — Артефакт, — прошептал я, и моя рука сама потянулась к рукояти «Чистого Неба» за поясом. — Именно, — кивнул Шурик, с любовью поглаживая гладкий металл корпуса. — Я нашел их давно. Не помню точно когда. В подвале библиотеки. Когда я держу их в руках... туман в голове рассеивается. Я вспоминаю формулы, которые учил в университете. Я помню, кто я. Они дают мне... ясность. Силу. Он щелкнул крышкой. Стрелки внутри бежали с идеальной, завораживающей точностью. — Я заметил корреляцию, — продолжил он лекторским тоном. — Владелец Артефакта получает иммунитет к психотропному воздействию лагеря. Но есть и другой эффект. Полевой. Шурик перевел взгляд на Электроника, потом на меня. — Заметил? — тихо спросил Шурик, протирая линзы очков краем халата. Я обернулся на Электроника, который сидел на ящике чуть поодаль, между мной и кибернетиком. — Что именно? — не понял я. — У него нет артефакта, но он не прирастает и относительно может держать себя в руках. — Шурик водрузил очки на нос. — Это всё поле. Резонанс. Он постучал пальцем по циферблату своих странных, массивных часов, а затем указал на пожарный топор, висящий у меня на поясе. — Мой хронометр и твой «инструмент»... они фонят. Энергией. И эта энергия подавляет внешнее давление Зоны на его психику. Ему физически легче дышать, когда он находится рядом с артефактом. Я машинально коснулся рукояти топора. Дерево было теплым, словно живым. — Так давай отдадим ему что-то, — предложил я, отстегивая чехол. — Если топор поможет ему не свихнуться окончательно, я готов... — Не выйдет, — жестко оборвал меня Шурик. В его голосе прозвучали стальные нотки, редкие для обычного «ботаника». — Убери. — Почему? — Потому что это уже твоя вещь, Семён. А часы — моя. Артефакт — это не просто кусок функционального железа. Он... импринтингуется. Привязывается к носителю в момент активации. К психотипу, к биоритмам... К душе, если хочешь удариться в мистику. Шурик с сожалением посмотрел на Электроника, который, ничего не подозревая, просто наслаждался минутой покоя. — В его руках твой топор станет просто куском заточенной стали. Тяжелым и бесполезным против того, что обитает в темноте. А мои часы превратятся в обычный будильник. Они работают только у нас. Электроник не может их присвоить, потому что они уже выбрали хозяев. — И что делать? — мрачно спросил я. — Искать, — Шурик пожал плечами. — Ему нужно что-то своё. То, что срезонирует именно с ним. Иначе, стоит нам надолго отойти дальше — и его снова накроет. — Не накроет, — вдруг раздался сиплый голос с ящика. Мы оба вздрогнули и обернулись. Электроник сидел всё так же, обхватив колени руками, но теперь смотрел прямо на нас. В его глазах больше не было той животной паники, но появилась какая-то новая, тяжелая тоска. — Я чувствую это, — тихо сказал он, проводя ладонью по воздуху перед собой, словно пытаясь нащупать невидимые нити тепла. — Это как... как будто кто-то выключил радио, которое орало в голове помехами на полной громкости. Тишина. Шурик резко развернулся к девочкам, которые слушали его, затаив дыхание. — И это подводит нас к практическому выводу. Вам, — он указал на Соню и Настю, — жизненно необходимо находиться в радиусе действия этого поля. — То есть... рядом с Семёном? — уточнила Соня, хитро прищурившись. — Рядом с Семёном и его топором, — поправил Шурик. — Постоянно. Чем больше времени вы проводите в его поле, тем сильнее ваша защита от «прирастания». Считайте, что он для вас — ходячий очиститель воздуха. Мобильный генератор реальности. Если отойдете надолго — лагерь снова начнет давить, пытаться стереть вас и заменить масками. Соня расплылась в довольной улыбке и крепче обняла мою руку, прижимаясь щекой к плечу. — Слышал? — промурлыкала она. — Это не мы прилипчивые, это наука! Теперь мы от тебя ни на шаг. Доктор прописал! — Подтверждаю, — серьезно кивнула Настя, переплетая свои пальцы с моими. — Логическое обоснование получено. Разрыв дистанции признан опасным для психического здоровья. — Вот и всё, Сёмочка! — Соня крепче прижалась к моему плечу, хихикнув. — Мы теперь без тебя ни-ку-да! Шурик смотрел на эту сцену с нескрываемым научным восхищением, к которому примешивалась капля чисто человеческой зависти. — Удивительно, — пробормотал он. — Любовь как стабилизирующий фактор квантовой неопределенности. Надо будет записать. — Подожди, Шурик, — я прервал его научный восторг, подняв руку. — Если твоя теория верна... то почему она работает так избирательно? Кибернетик замер с карандашом над блокнотом. — Поясни. — Вчера в медпункте, — медленно начал я, формулируя мысль. — Мы были там все. Я с топором, ты с часами. Мы же создавали этот твой «резонанс». И вместе и по отдельности. Электроника отпустило, меня отпустило. Девочки вот, — я кивнул на притихших Соню и Настю, — чувствуют себя нормально. Но там была Ольга и Виола. И Славя заходила. Почему на них это не подействовало? Почему они не «проснулись», не спросили, какого чёрта здесь происходит? В клубе повисла тяжелая тишина. Слышно было только гудение трансформатора в углу и далекие крики чаек. Шурик медленно снял очки. Без них его лицо показалось мне вдруг очень усталым и каким-то по-детски беззащитным. Он долго молчал, протирая линзы краем халата, глядя не на меня, а куда-то сквозь стену, в пустоту. — Потому что, Семён... — наконец произнес он тихо, и голос его лишился привычных лекторских интонаций. — Потому что пробуждать там похоже больше некого. Я почувствовал, как внутри всё похолодело. — Что значит «некого»? — Точка невозврата пройдена, — Шурик надел очки обратно, пряча за бликами свои глаза. — Они не просто носят маски. Они стали масками. Личность полностью замещена. Оригинала больше нет. Они приросли окончательно. Похоже Артефакт может снять налёт, грязь, морок... Но он не может воскресить то, что уже умерло. Мы молчали. Смысл его слов доходил до нас тяжело, как бетонная плита. Я вдруг вспомнил вчерашнее утро на площади. Тот момент, когда мы вернулись из старого лагеря. Ольга Дмитриевна. Её странный, потерянный взгляд, когда она увидела нас. На секунду, всего на долю секунды, сквозь маску строгой вожатой проступило что-то живое, испуганное, бесконечно тоскливое. «Она не просто смотрела, — пронеслось у меня в голове. — Она пыталась вспомнить. Себя. В последний раз». Я понял. То, что я принял за замешательство, было агонией. Прощанием. Вспышкой угасающего сознания перед тем, как маска пионера окончательно приросла, заменив человека, оставив только вожатую. К горлу подкатил ком. Стало невыносимо грустно и пусто. Я крепче сжал ладони девочек, словно боясь, что если отпущу — они тоже растворятся в этом солнечном кошмаре. — Ясно, — глухо сказал я. — Значит, нас осталось мало. — Тем важнее то, что мы делаем, — жестко, словно отрубая пути к отступлению, сказал Шурик. Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и вернулся к столу. — Ладно, — Шурик вернулся к столу и развернул карту, ту самую, которую мы принесли из бункера. — Теперь к делу. Факты. Он ткнул пальцем в схему. — Лагерь «Совёнок» — это ширма. Декорация. Под нами — бункер, в который вы провалились. Это мы знаем. Но судя по документам из папки «Объект-17»... бункер — это тоже ширма. — Для чего? — спросил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Для того, что лежит еще глубже, — глаза Шурика сверкнули за линзами очков. — Там, на нижних уровнях, есть расхождения в чертежах. Слепые зоны. Потребление энергии в тех секторах зашкаливает, хотя по описи там склады. — И ты хочешь туда полезть? — догадался я. — Вариантов нет, — твердо сказал кибернетик. — Лагерь сходит с ума, агрессия среды растет. Если мы не найдем источник аномалии и не... решим проблему… как-то... мы тут рано или поздно тоже растворимся. Станем вечными пионерами. — В общем план такой, мы с Электроником пойдем в бункер. Он быстро набросал схему окрестностей лагеря. — Выдвигаемся сразу после отбоя. В это время шанс что нас заметят минимальный. Пойдем через вентиляционную шахту, по которой вы выбрались. Он протянул мне карандаш. — Семён, Нарисуй маршрут до шахты. Дальше, от шахты, пойдём по карте из бункера. Я взял карандаш и по памяти восстановил нашу с девочками «трассу» от входа в шахту до лагеря в обратном порядке. — Отлично, недалеко — кивнул Шурик, изучая мой чертеж. — Задача у нас следующая. Добраться до электрощитовой в бункере. Нам нужно подключить резервную линию питания бункера к общей энергосети лагеря. — Аварийный источник закончился, — добавил он. — Нужно запитать бункер от лагеря. Дальше — поиск того, что прикрывает бункер. Как я и говорил, есть помещения, числящиеся складами, но туда подходит слишком много кабелей электропитания. Там что-то должно быть. Находим, изучаем, забираем информацию, открываем гермодверь, возвращаемся через старый лагерь. Он выпрямился и серьезно посмотрел на нас троих. — Теперь ваша роль. Вы — наше алиби. Пока мы ползаем под землей, вы должны прикрывать нас здесь, на поверхности. Семён, ты будешь моим дублером. — В смысле? — не понял я. — Паять я не умею. — Не паять. Имитировать бурную деятельность, — усмехнулся Шурик и достал из кармана мятый блокнот. — Семён, пиши. Это мой список дел на завтра от Ольги Дмитриевны. Выполняй по мере возможности. Я взял ручку и приготовился записывать. — проверка микрофонов на площади, помощь завхозу с починкой проводки в третьем домике, Ольга просила настроить усилитель в музыкальном клубе, они там к концерту готовятся... Список был внушительным. Я строчил как пулеметчик, чувствуя, как завтрашний день перестает быть томным. — ...и главное, — закончил Шурик. — Если кто спросит, где я — отвечайте уверенно и с легким раздражением. Спросит завхоз: «Шурик занят микрофонами», спросит Ольга: «Шурик проверяет проводку, просил не беспокоить, скоро подойдет». И так далее. Ну ты понял. Ваша задача — тянуть время до вечера. Я перечитал список, затем посмотрел на карту, где красным пунктиром был отмечен путь в бункер, и на лица друзей. — А мы поможем! — тут же встряла Настя, заглядывая в список. — Социальная инженерия и отвлекающие маневры — это по нашей части. — Договорились, — Шурик начал сгребать инструменты в сумку, но вдруг замер, подняв палец. — И ещё один важный тактический момент. Он посмотрел на нас поверх очков. — Чтобы ваша «бурная деятельность» завтра не вызывала лишних вопросов у администрации, нам нужно легализовать ваш статус. Обеспечить, так сказать, бюрократическое прикрытие. — В смысле? — не понял я. — В прямом. Сегодня же, до ужина, я подам рапорт Ольге Дмитриевне о зачислении в кружок кибернетики трёх новых членов. Тебя, Насти и Сони. Будете числиться младшими научными сотрудниками. Ну, или лаборантами-стажерами. — Ого, — хихикнула Соня, толкая меня локтем. — Слышал, Семён? Мы теперь официальные «ботаники»! — Вы теперь официальный персонал, — строго поправил Шурик. — Это даст вам карт-бланш на нахождение в клубе в любое время и допуск к технике. Иначе у Ольги возникнет когнитивный диссонанс: с какой стати пионер Семён и девочки лезут в радиоузел или копаются в щитках, пока я отсутствую? А так — всё по протоколу. Производственная практика. Обучение смены. — Разумно, — одобрительно кивнула Настя. — Бюрократия — лучшая защита от подозрений. На бумаге всё будет чисто. — Именно, — подтвердил Шурик и повернулся к своему напарнику. — Эл, готовь снаряжение. Нам нужны фонари, инструменты, тестеры... — И еда, — вдруг сказал Электроник жалобно. — Шурик, там же голодно. А мы на сутки идем, не меньше. Шурик вздохнул. — Верно. Нам нужен сухпаек. Он посмотрел на меня. — Семён. У тебя есть доступ к ресурсам пищеблока. Твоя, кхм, репутация героя-любовника, спасающего принцесс, весьма популярна у тети Наташи, знаешь? Сможешь достать провизию? Я кивнул и почувствовал, как краснеют уши под хихиканье Сони. — Итак. Проникновение со взломом, кража электроэнергии и глобальная дезинформация руководства, — подытожил я, складывая листок с расписанием в карман. — Звучит как план. Я усмехнулся и написал на обороте карты крупными буквами название нашей миссии. — Назовем это... Операция «Ы». — Почему «Ы»? — не понял Электроник, моргая. — А чтоб никто не догадался, — подмигнул я ему, цитируя классику. — Ну что, расхитители гробниц, вы собирайтесь, а мы провизию добывать. Получив список задач и инструкции, мы покинули прохладный полумрак клуба. Снаружи день был в самом разгаре: солнце палило нещадно, где-то стучал мяч, и жизнь в лагере текла своим чередом, ленивая и беззаботная. Наш путь лежал в пищеблок. Идти с пустыми руками к Шурику было нельзя, а идти на дело на голодный желудок — и вовсе преступление. Мы обогнули здание столовой и направились к служебному входу, где обычно курили повара или разгружали продукты. Тётя Наташа как раз стояла на крыльце, вытирая руки вафельным полотенцем. Увидев нашу делегацию, она расплылась в широкой улыбке, подбоченилась и, лукаво глядя на моих спутниц, спросила: — Ну что? Неужто принцессы снова задумали где-то потеряться, чтобы прекрасный принц сломя голову бросился их спасать? Ох и игры у вас. Соня и Настя, не ожидавшие такого прямого попадания, переглянулись. На их щеках проступил легкий, очень милый румянец. Они синхронно опустили ресницы, пряча смущенные улыбки, и стали похожи на двух провинившихся, но довольных школьниц. — Тёть Наташ, сегодня всё серьезнее, дело государственной важности, — я решил спасти ситуацию, сделав максимально деловое лицо. — Мы теперь официально в кибернетический кружок записались. Шурик нас работой завалил, головы поднять некогда. На обед можем не успеть, а силы нужны. Нам бы... сухпаек. С собой. Повариха уперла руки в бока, смерив нас оценивающим взглядом, но улыбка стала только теплее. — Ишь ты, кибернетики, — хмыкнула она. — Дело хорошее. Наука — свет. Только у меня тут не магазин, а столовая. Котлеты скоро свежие будут, только на этот раз просто так не дам. У меня рук не хватает, - она кивнула вглубь кухни. - Картошку чистить некому. Поможете — будут вам котлеты. А то ишь, принцессы, — она снова подмигнула уже чуть менее смущенным Соне и Насте. — Ручки белые, ножки стройные. А картошку кто чистить будет? Пушкин? — Мы поможем! — хором отозвались девочки, уже справившись со смущением. — А тебе, кибернетик-спасатель, задание мужское, — Наташа хлопнула меня по плечу и указала на открытую дверь черного входа. — Вон, «Газон» с продуктами у пандуса стоит. Надо мешки с картошкой и крупой из кузова в кладовку перетаскать. Грузчик наш с радикулитом слёг, а у меня самой поясница ноет. Выручай. Сделка состоялась. Девочки прошли на жаркую, пахнущую жареным луком и ванилью кухню, где им выдали ножи и усадили на низкие табуретки перед огромной кастрюлей, а я направился к грузовику. Работа закипела. Я курсировал челноком между кузовом машины и кладовой, проходя через кухню и сваливая тяжелые, пыльные мешки у стены, как раз напротив того места, где трудились девочки. Соня и Настя ловко орудовали ножами, перебрасываясь шутками с поварихой. В какой-то момент, занеся очередной мешок и выпрямившись, чтобы перевести дух, я замер. Девочки сидели низко. Картошка в ведре заканчивалась, и чтобы достать клубни со дна, им приходилось наклоняться вперед и чуть привставать. Вид, открывшийся мне с высоты моего роста и груза на плече, был... стратегическим. Короткие пионерские шорты, и без того едва прикрывавшие то, что нужно, при наклоне натягивались, открывая восхитительный вид на гладкую кожу бедер и полоски белой ткани под ними. Соня, потянувшись за очередной картофелиной, выгнула спину так, что шортики еще сильнее врезались в тело, подчеркивая идеальную округлость форм. Настя, заметив, что я затих, тоже наклонилась, якобы поправляя сандалию, демонстрируя мне не менее впечатляющий ракурс. Я нервно сглотнул. В горле пересохло, и это было вовсе не от мешочной пыли. «Я не похотливое животное, — мантрой пронеслось в голове. — Я не похотливое животное. У меня тут миссия. Я пытаюсь выбраться из этого мистического лагеря. Я должен вызволить этих девочек из временной ловушки. Я должен помочь другу с опасной вылазкой в бункер... Блин.» Я еле-еле заставил себя отвернуться и пойти за следующим мешком, чувствуя, как горят уши. Таская тяжести, я пытался переключить мысли на что-то менее возбуждающее. На Шурика, например. Вот у кого самоконтроль возведен в абсолют. Его воля стальным стержнем возносит личность над примитивными инстинктами ради высшей цели. Только Человек с большой буквы на такое способен. Высшая ступень эволюции. Homo sapiens sapiens sapiens. «Он прям титан духа, — думал я, кряхтя под весом мешка с перловкой. —Он же там сутки сидеть будет. У него инстинкт исследователя напрочь отбивает инстинкт самосохранения. И сутки спать не будет. Вообще». Я представил Шурика, клюющего носом над секретными документами, и тут меня осенило. — Кофе! — выдохнул я вслух, едва не уронив мешок на ногу Насте. — Чего? — не поняла тётя Наташа, помешивая компот. Я быстро закончил разгрузку и подскочил к поварихе. — Тёть Наташ, — взмолился я. — Шурик там загнется без кофе. Он же ночами сидит, паяет. Есть у вас? Хоть немного? Повариха посмотрела на меня с сочувствием. — Ох, жалеешь ты его. Ну ладно, есть у меня заначка. Хороший, растворимый. Она достала из шкафчика банку и отсыпала щедрые шесть порций в бумажный кулек, свернув его конвертиком. — Держи. И вот, заработали, — она вручила нам пакет, от которого шёл умопомрачительный мясной дух. — Восемь котлет положила. И хлеба. Кушайте, принцессы и их рыцарь. — Спасибо, тёть Наташ! Вы — лучшая! В итоге наша кухонная вахта заняла ровно час. Мы буквально вылетели из душного помещения, пока я снова не залип на чьи-нибудь шорты. Когда мы отошли на безопасное расстояние и углубились в аллею, ведущую к клубу, девочки переглянулись. — Восемь котлет, — уважительно протянула Соня, заглядывая в пакет. — И кофе. Ты, Семён, прям добытчик. Настоящий кормилец. — Это точно, — подхватила Настя, идя рядом и касаясь своим плечом моего. — Хороший друг. Заботливый. Почти как тогда, с ягодами. Ты так старался... найти самое вкусное. Она хитро улыбнулась уголками губ. — И наблюдательный такой же, — добавила Соня, понизив голос до интимного шепота. — Мы видели, как ты на кухне «картошку инспектировал». Я поперхнулся воздухом. Они всё видели. Опять. — Я... я просто задумался, — слабо попытался оправдаться я. — Ага, — кивнула Соня, прижимаясь ко мне и кладя голову на плечо. — О высоком. О рельефе местности. Понимаю. Я лишь вздохнул, понимая, что в этой словесной дуэли я безоружен. Но тяжесть пакета с котлетами и тепло девичьих тел рядом удивительным образом примиряли меня с действительностью. Мы вошли в клуб. Операция по добыче провизии полностью… завершилась. Электроник нервно перекладывал отвертки с места на место, а Шурик с каменным лицом проверял заряд аккумуляторов для фонарей. — Доставка стратегических ресурсов! — объявил я, входя внутрь и водружая пахнущий мясом и хлебом пакет на стол перед Электроником. Эл опасливо заглянул внутрь, и его лицо тут же озарилось чистым, почти детским счастьем. — Котлеты! — восторженно выдохнул он, жадно втягивая носом аромат. — Восемь штук! Ещё горячие! А ты не плох Семён. — Я просто курьер, — скромно отмахнулся я и повернулся к Шурику. Тот наблюдал за радостью напарника с легкой, снисходительной улыбкой, но тут я достал из кармана сложенный бумажный конвертик с драгоценным коричневым порошком. — А это, ребята, — я протянул сверток ему, — персональный бонус для экспедиции. Шурик принял кулек, аккуратно развернул край и принюхался. Его брови удивленно поползли вверх, а во взгляде, устремленном на меня, промелькнуло неподдельное уважение. — Растворимый? — переспросил он, словно я принес ему кусок обогащенного урана. — Кофеин. Мощный психостимулятор. Это... в высшей степени своевременно. Пригодится для поддержания когнитивных функций в ночное время. Ценный ресурс. Спасибо, коллега. Остаток дня до самого ужина прошел в режиме лихорадочной, но организованной суеты. Клуб кибернетиков превратился в штаб диверсионной группы. Шурик и Электроник собирали инвентарь. Подход у них был основательный, как у космонавтов перед выходом на орбиту. Главным врагом внизу была темнота и неизвестность, поэтому первым достали мощные фонари, запасные батареи, мотки изоленты и целую гору радиодеталей — «на случай, если придется пилить схему питания на коленке», как выразился Шурик. — Кстати, о коленках, — заметил я, наблюдая, как Эл пытается утрамбовать в рюкзак огромный тестер. — Вам бы защиту какую-то придумать. Вентиляция — это жесть, железо там холодное и ребристое. Да и в бункере, если чинить придется, на полу особо не рассидишься. Шурик на секунду задумался, кивнул и тут же распотрошил старое кресло в углу, вытащив куски поролона. Через десять минут, при помощи скотча и эластичных бинтов, у них были готовы импровизированные, но вполне надежные наколенники. Заметив, как я в очередной раз поправляю «Чистое Небо», рукоять которого больно врезалась мне в бок под рубашкой, Шурик нахмурился. — Эргономика ни к чёрту, — констатировал он. — При беге ты его потеряешь, или он тебя покалечит. Дай сюда. Он взял кусок толстой проволоки, согнул её хитрым образом, обмотал изолентой и прикрепил к моему ремню. Получилась жесткая петля-стакан. Я вставил туда топор — он сел как влитой, рукоять была под рукой, но не мешала движениям. — Спасибо, теперь хоть на мамонта, — оценил я. — Слушай, а сбегаю-ка я за своим рюкзаком. Я его вчера отмыл. Хочу сделать на нём тоже крепление какое-нибудь. Чтобы можно было перевесить топор за спину если тоже придётся в поход идти. Так оно понадежнее будет, да и руки свободны. И я сбегал. А пока шел по аллеям, чувствовал себя чужаком. Навстречу попадались «правильные» пионеры с галстуками. Парочка из них, какие-то звеньевые, даже остановили меня и попытались отчитать за праздное шатание и отсутствие на мероприятиях, но я лишь буркнул что-то про «спецзадание партии» и ускорил шаг, чувствуя спиной их осуждающие взгляды. Им не понять. У них линейка, у меня — выживание. Вернувшись, я обратился к Шурику с новой просьбой. Инженерный гений кибернетика снова пришел на помощь: поколдовав над рюкзаком, он соорудил хитрое крепление. Топор теперь был зафиксирован намертво и не болтался даже при прыжках, но благодаря особому «быстросъемному» узлу его можно было выхватить одним резким движением руки за долю секунды. В клубе работа кипела. Девочки, мои верные помощницы, оккупировали большой стол. Электроник объяснял им, что и как группировать, и они с удивительной ловкостью сортировали инструменты, батарейки и запчасти, которые потом в нужном порядке подавали парням для упаковки. Я заметил, что Шурик, возясь с проводами, то и дело бросает на них косые взгляды поверх очков. Но смотрел он не как парень на красивых девушек. В его взгляде был холодный интерес энтомолога, наблюдающего за сложным поведением муравьев. Он явно замечал их странную синхронность. То, как они одновременно тянутся за одной отверткой, как передают друг другу предметы не глядя, словно у них одна пара глаз на двоих. «Пусть изучает, — подумал я, прилаживая рюкзак. — Вряд ли он положил на них глаз в романтическом смысле. Скорее, его мозг ищет закономерности. Но я ему не скажу. Зачем ему знать? Это наш секрет. И мой... фетиш, если угодно». Пару раз нашу конспиративную квартиру посещала Ольга Дмитриевна. Едва заслышав её шаги, мы тут же включали режим «имитации бурной деятельности». Шурик хватал паяльник, Эл утыкался в схему, девочки начинали протирать пыль с приборов, а я с умным видом держал какой-нибудь провод. Вожатая хмурилась, недовольная тем, что мы пропускаем линейки и спортивные часы, но, видя наше усердие, сменяла гнев на милость. — Ну, наконец-то, — сказала она в последний заход, оглядывая нас. — Наконец-то, Семён, ты стал похож на нормального пионера. Трудишься на благо общества, помогаешь кружку. Можешь ведь, когда хочешь! Смотрите мне, чтоб к концерту всё работало. Она ушла, а мы выдохнули. А вот следующий визит застал нас врасплох. Дверь распахнулась без стука, и на пороге возникла Алиса. Вид у неё был, как всегда, боевой, рыжие хвосты встопорщены. Она открыла рот, явно собираясь то ли потребовать починить её гитару, то ли просто поскандалить от скуки, но вдруг осеклась. В клубе повисла тишина. Алиса обвела нас странным взглядом. Она посмотрела на меня, сидящего с топором на поясе, перевела взгляд на девочек, которые склонились над столом плечом к плечу, потом на Шурика, копошащегося в рюкзаке. В её глазах промелькнуло что-то непонятное. Смесь удивления, растерянности и... чего-то еще? Мне показалось, что она вдруг покраснела — от шеи до корней волос. Словно засмущалась, увидев что-то неприличное или, наоборот, что-то такое, чего ей самой мучительно не хватало. — Я... я потом... — буркнула она, резко развернулась на пятках и выскочила из клуба, хлопнув дверью. Мы переглянулись. — Что это было? — нарушил тишину Электроник. — Магнитные бури, — пожал плечами Шурик, возвращаясь к рюкзаку. — Или переходный возраст. Не бери в голову. У нас по графику ужин и выдвижение. В этот момент за окном, словно подтверждая его слова, протяжно и требовательно заревел горн. — Погнали поедим? — прокоментировал я. Мы заняли стратегическую позицию в углу столовой. Девочки уселись напротив нас с Шуриком. Пока мы ковыряли пюрешку с котлетами, кибернетик вполголоса, не меняя выражения лица, чеканил инструкции: — Если Ольга спросит про транзисторы — скажешь, что маркировка не совпала, и я ищу аналог на складе. Если завхоз начнет искать стремянку — скажешь, что я забрал её в третий корпус. Семён, запоминай последовательность. Любое несоответствие в показаниях разрушит алиби. Я кивал, стараясь запомнить эту паутину лжи во благо науки, как вдруг почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Мимо нашего столика, лениво покачивая бедрами, проплывала Алиса Двачевская. Она несла свой поднос так, словно это была корона Российской Империи, но возле нас замедлила шаг. Её взгляд скользнул по Шурику, потом по мне, задержался на девочках. Она ничего не сказала, но в этом молчании было столько подозрительности, что у меня кусок хлеба в горле застрял. Она постояла секунду и двинулась дальше. — Не, ну она явно что-то задумала, — прошептал я, провожая её взглядом. — Видел, как смотрела? А помнишь, как ты её поставил на место несколько дней назад? Зуб точит, к гадалке не ходи. Шурик лишь мельком глянул ей вслед, абсолютно равнодушно, как смотрят на пролетевшую муху. — Деструктивная модель поведения Алисы — величина постоянная, но в данном уравнении несущественная, — отрезал он, возвращаясь к схеме на салфетке. — Не отвлекайся. Продолжаем инструктаж. У тебя будет временное окно с 14:00 до 16:00, когда риск проверки максимален... Пока мы строили планы мирового заговора, Соня и Настя мило беседовали о чем-то своем, девичьем, совершенно не вникая в наши шпионские страсти. Они улыбались, Настя поправляла Соне воротничок, Соня подкладывала сестре свою булочку — и эта картина уютного спокойствия странно контрастировала с напряженным лицом Шурика. Когда тарелки опустели, мы вышли на улицу. Вечерний воздух уже наполнялся прохладой. Шурик огляделся по сторонам, убедился, что лишних ушей нет, и понизил голос: — Ключ от клуба, — он многозначительно посмотрел на меня. — Будет спрятан под расшатанной половицей на крыльце, справа от двери. — Принято, — кивнул я. — Операция «Ы» начинается через три часа, — подытожил он. К нам подошел Электроник, дожевывая пирожок. Мы встали в круг — я, Шурик, Эл и девочки. Я вдруг заметил, как странно косятся на нас проходящие мимо пионеры. Во взглядах читалось какое-то глухое раздражение и настороженность. Я недоуменно пожал плечами про себя, не понимая, в чём дело. Мы ведь ничего не нарушаем, не отлыниваем от общественных работ. Ужин закончился, сейчас абсолютно законное свободное время — хоть на голове стой. Но смотрели они так, словно мы совершаем какое-то тихое преступление против режима просто тем, что стоим здесь своей компанией. — Ну... удачи вам там, — я протянул Шурику руку. — И осторожнее. — Да, — кивнул он, крепко сжимая мою ладонь. — Полагаюсь на вас. Мы жали друг другу руки чуть дольше, чем принято. Я смотрел в глаза Шурику и видел там не просто отражение своих очков, а то же самое понимание, что жгло изнутри и меня. Вокруг нас ходили сотни людей — пионеры, вожатые, повара. Но все они были частью декорации, спящими, которые видели один бесконечный сон про лето. А мы... Мы пятеро были единственными, кто не спал. Единственными, кто еще не стал пионерами по-настоящему. В этом рукопожатии была безмолвная клятва. Мы обязаны вытащить друг друга. Мы обязаны помочь. Потому что больше рассчитывать не на кого. — С богом, кибернетики, — тихо сказала Соня. — Ни пуха, — добавила Соня. Шурик и Электроник развернулись и пошли в сторону своих домиков. Вечер опустился на лагерь синим, теплым одеялом. Мы проводили Шурика и Электроника многозначительными взглядами, а сами остались втроем. Немного погуляв, мы пришли к домику девочек и сели на крыльце. Вокруг стрекотали цикады, где-то вдалеке кто-то бренчал на гитаре. Лагерь готовился ко сну. Соня сидела, прижавшись спиной к моей груди, я обнимал её за талию и слегка поглаживал плоский живот, положив подбородок ей на макушку. Настя устроилась рядом и держа меня за руку положила голову на моё плечо. Мы молчали. Слов не было нужно. Мы просто были вместе, наслаждаясь этим моментом тишины перед бурей. Воздух был густым от напряжения — но не тревожного, а сладкого, тягучего. Прикосновения становились всё более смелыми. Моя рука, обнимающая Соню, чуть сдвинулась выше, пальцы скользнули по её ребрам. Соня судорожно вздохнула и накрыла мою ладонь своей, не останавливая, а прижимая сильнее. Настя, почувствовав это через нашу связь, тихо выдохнула и крепче сжала мои пальцы, прикусив губу. Внезапно Соня повернулась в моих объятиях, оказавшись лицом ко мне. Её глаза в полумраке казались черными. — Семён... — прошептала она. — Останься с нами. — Да... — эхом отозвалась Настя, поднимая голову. В её взгляде было столько мольбы, что у меня перехватило горло. — Пожалуйста. Мы не хотим быть одни. Мы хотим... с тобой. Искушение было великим. Огромным. Оно накатило горячей волной, смывая доводы рассудка. Просто встать, сделать шаг, закрыть дверь... и этот мир перестанет существовать до утра. Я наклонился и поцеловал Соню — долгим, глубоким поцелуем. Потом Настю. Их губы были горячими, податливыми. Но в голове, как назло, зазвучал спокойный, рассудительный голос Шурика: "Завтра важный день. Мне нужно, чтобы вы прикрывали". Если я останусь... ну… мы не выспимся. Мы потеряем бдительность. А завтра нам нужно врать Ольге, бегать по лагерю и спасать задницы наших друзей-технарей. Я с невероятным усилием, почти физически отрывая себя от них, отстранился. — Не могу, — прохрипел я, глядя в их расстроенные, затуманенные глаза. — Завтра. Завтра операция. Мы должны быть в форме. Шурик на нас рассчитывает. Соня разочарованно простонала, уткнувшись лбом мне в грудь. — Ты такой правильный, Семён... Аж бесит. — Это называется ответственность, — мягко сказала Настя, хотя её голос дрожал. — Он прав, Сонь. Если мы провалим прикрытие, всё зря. Она погладила меня по щеке. — Но ты должен нам за это. Проценты капают. — Я верну всё. С бонусами, — пообещал я, целуя её ладонь. — Идите спать. Спокойной ночи, мои половинки. — Ррр... — рыкнула Соня, напоследок куснув меня за ухо. — Спокойной ночи, зануда. Я проводил их взглядом до двери, дождался щелчка замка и только тогда выдохнул, чувствуя, как дрожат колени. Уйти оттуда было самым тяжелым поступком в моей жизни. Героизм, блин. Когда я подошел к своему домику, лагерь уже спал. Только фонари отбрасывали длинные тени. Я тихонько открыл дверь, стараясь не скрипнуть петлями. Внутри было темно. Антон уже лежал в своей кровати. Когда я вошел, он медленно, как-то механически повернул голову в мою сторону. — Ты нарушил режим, Семён, — произнес он в темноте. Голос был ровным, безэмоциональным, как у автоответчика. — Отбой был двадцать минут назад. Пионер должен соблюдать распорядок. Это залог здоровья и дисциплины. Я посмотрел на него и с горечью понял: Антона больше нет. Вместо него теперь «товарищ Антон» — идеальная, выхолощенная функция, винтик системы. От этого стало невыносимо грустно. Человека стерли, заменив инструкцией. И именно поэтому мы обязаны были докопаться до истины этого места — чтобы не позволить этой серой плесени поглотить и нас. — Спи, Антон, — бросил я. — Спи. Я лег, сжимая рукоять «Чистого Неба», и уставился в потолок, думая о том, что где-то там, под нами, двое сумасшедших ученых сейчас ползут по ржавой трубе в сердце тьмы, а я лежу здесь, охраняемый манекеном, и мечтаю о двух девочках, которые стали для меня всем. Завтра. Всё решится завтра.

***

Утро началось не с солнечного луча, а с ледяного голоса, пробившегося сквозь остатки сна. — Вставай, Семён. Коллектив не должен ждать одного человека. Я с трудом разлепил глаза. Надо мной нависал Антон. Он стоял у своей кровати, уже полностью одетый, застегнутый на все пуговицы, идеально причесанный волосок к волоску. — Ты чего? — прохрипел я, пытаясь нащупать свой топор. Холодная сталь коснулась пальцев, и стало чуть спокойнее. — До линейки ещё минут двадцать. — Дисциплина — основа порядка, — отчеканил Антон, глядя не на меня, а сквозь меня, куда-то в светлое коммунистическое будущее. — Опоздание одного — это неуважение ко всем. Вставай. Мы выдвигаемся немедленно. Я хотел было послать его к чёрту. Сказать, что нормальные люди спят до последнего, а потом бегут, натягивая штаны на ходу. Но слова застряли в горле. Передо мной стоял уже не тот тихий, незаметный парень, с которым я делил комнату. Передо мной стояла Функция. «Товарищ Антон». Я посмотрел на него и с горечью понял: Антона, моего тихого и незаметного соседа, больше нет. Вместо него передо мной стояла идеальная, выхолощенная инструкция, винтик системы. От этого стало невыносимо грустно. Человека стерли. И именно поэтому мы обязаны были докопаться до истины этого места — чтобы не позволить этому лагерю поглотить и нас. Если я сейчас начну спорить или, не дай бог, пошлю его, это вызовет подозрения. Он начнет задавать вопросы, привлечет внимание вожатой. А сегодня день «Прикрытия». Шурик и Электроник где-то там, под землей, и моя задача — быть ниже травы, тише воды. — Ладно, — буркнул я, сползая с кровати. — Встаю. За Родину, за Партию, за манную кашу. Антон не улыбнулся. Его лицо даже не дрогнуло. Я привычным движением перевесил топор на пояс. Сейчас эта холодная тяжесть была мне необходима как якорь, чтобы сопротивляться давлению лагеря. Я мысленно поблагодарил судьбу: странно, но пионеры, готовые загрызть за расстегнутую пуговицу или опоздание на минуту, совершенно не донимали меня за топор. Словно их программа игнорировала этот чужеродный предмет. Хоть в чем-то мне повезло. На площади было людно и душно, несмотря на утреннюю прохладу. Обычно линейки в «Совёнке» проходили в атмосфере ленивой скуки: кто-то зевал, кто-то перешептывался. Но сегодня воздух, казалось, наэлектризован статическим напряжением. Я встал в строй своего отряда, стараясь не отсвечивать. И сразу почувствовал это. Взгляды. Косые, колючие, тяжелые. Стоило какому-то первоклашке в соседнем ряду хихикнуть, как на него тут же шикнули сразу несколько человек: — Тише! — Смирно стоять! — Не позорь отряд! Это было похоже на жужжание растревоженного улья. Лагерь менялся. Из бестолкового пионерского курорта он на глазах превращался в тоталитарную секту, где любое отклонение от нормы вызывало агрессию коллективного разума. Я скосил глаза, ища в толпе девочек. Соня и Настя стояли в третьем ряду. Они выглядели так же напряженно, как и я. Никаких улыбок, никаких переглядываний. Заметив мой взгляд, Настя едва заметно качнула головой и тут же уставилась в затылок впереди стоящего. Соня нервно теребила складку на ткани — они с Настей благоразумно переоделись обратно в уставные юбки, словно боясь, что сейчас на них набросятся за малейшее нарушение дресс-кода. Они тоже чувствовали это давление. Мы были чужеродными элементами в этом организме, и организм начинал вырабатывать антитела. И тут я почувствовал на себе ещё один взгляд. Чуть поодаль, в строю своего отряда — единственная, кто позволял себе стоять не по стойке «смирно», — стояла Алиса. Она не смотрела на вожатую. Она смотрела прямо на меня. Я внутренне сжался. Только не сейчас. Если Двачевская решит устроить очередную сцену или подлянку именно сегодня, когда мне нужно быть невидимкой, весь план полетит к чертям. Я ожидал увидеть в её глазах привычную злую насмешку или вызов, но Алиса резко отвернулась. Сразу после завтрака мы с девочками встретились за столовой. Вид у них был встревоженный. — Ты не представляешь, — тут же зашептала Соня, нервно оглядываясь. — Мы утром только нос из домика высунули — и началось. Все как с цепи сорвались! «Не тот вид», «не та длина», «позор отряда». Пришлось пулей лететь переодеваться в уставное. — Они звереют, Семён, — тихо добавила Настя, зябко потирая плечи. — Столько злобы... Мы сразу поняли: что-то тут не ладно. — Надо держаться. Давайте по списку, — сухо скомандовал я, сверяясь с блокнотом Шурика. — Пункт первый: Ольга Дмитриевна. Мы нашли вожатую у складов. Она была взвинчена и подозрительно оглядывала территорию. — Семён! — окликнула она, заметив нас. — А где Шурик? Я его со вчерашнего вечера не видела. Он должен был проверить микрофоны на площади! У меня вспотели ладони. Марафон лжи начался. — Ольга Дмитриевна, так он это... на дальнем складе, — соврал я, стараясь смотреть ей прямо в глаза честным пионерским взглядом. — Там проводку коротнуло. Он сказал, дело серьезное, возиться будет долго. — На дальнем? — Ольга прищурилась. — Странно. Завхоз ничего не говорил. — Так это... инициатива снизу! — тут же встряла Соня, делая большие честные глаза. — Шурик же такой ответственный! Увидел искры и сразу побежал чинить, чтобы пожара не было! Герой! — А мы ему инструменты носили, — поддакнула Настя с каменным лицом. — Подтверждаю факт проведения ремонтных работ. Ольга пожевала губу, переводя взгляд с одного на другого. Маска вожатой боролась с подозрительностью, но в итоге бюрократия победила. — Ладно. Раз чинит — пусть чинит. Но чтобы к обеду микрофоны работали! Она окинула придирчивым взглядом девочек, задержалась на их безупречно уставных юбках, затем посмотрела на то, как далеко мы стоим друг от друга — почти на пионерском расстоянии, — и одобрительно кивнула. Мы выдохнули, только когда завернули за угол. — Фух... — Соня вытерла лоб. — Я думала, она меня рентгеном просветит. — Рано расслабляться, — мрачно заметил я. — Дальше музклуб. Там тоже ищут Шурика. Я не просто врал — я крутился как уж на сковородке. Чтобы придать легенде вес, пришлось самому лезть на стремянку и менять перегоревшую лампочку в кружке ИЗО, а физруку я лично притащил тяжеленный удлинитель из клуба, заверив, что Шурик проверил изоляцию. Там, где моих гуманитарных рук не хватало, я включал режим «стажера»: с умным видом тыкал отверткой в щиток, записывал «показания» в блокнот и авторитетно заявлял: «Тут нужен спец инструмент. Сейчас соберу анамнез аварии для Шурика, и он придет уже с готовым решением». Это работало, но выматывало жутко. Девочки тоже не отставали. Пока я изображал бурную техническую деятельность, они с энтузиазмом принялись сочинять заметку для стенгазеты о работе нашего клуба. Соня с умным видом диктовала, а Настя старательно записывала какие-то небылицы про планы радиофикации, объясняя Ольге, что это нужно, чтобы «привлечь больше участников». Ольга, увидев такое рвение, снова расплылась в одобрительной улыбке их «прилежного поведения, достойного настоящего пионера». После обеда, который немного восстановил наши силы и позволил передохнуть, мы упали на лавочку в тенистой аллее, подальше от людных мест. Но даже еда не могла полностью снять напряжение — мы всё равно чувствовали себя выжатыми как лимоны. Сил не было даже разговаривать. Мы сидели «по-пионерски»: я с краю, девочки — на почтительном расстоянии, оставив, между нами, сантиметров тридцать пустого пространства. Чтобы не дразнить гусей. Чтобы не провоцировать этих зомби в красных галстуках. Я закрыл глаза, наслаждаясь минутой тишины, но тут услышал шаги. Кто-то шел по аллее. Не маршировал, а именно шел — шаркающей, усталой походкой. Я открыл глаза. Алиса. Опять. Она шла мимо, засунув руки в карманы юбки, глядя под ноги. Поравнявшись с нашей лавочкой, она замедлила шаг. Подняла голову. В её взгляде снова не было привычной агрессии. Но не было и ничего другого, что можно было бы легко прочитать. Она замедлила шаг и посмотрела на нас троих, сидящих порознь. Её лицо оставалось непроницаемым, а взгляд — тяжелым, сверлящим. Она смотрела на меня, прищурившись, словно пыталась решить сложную головоломку или взвешивала что-то на невидимых весах. Это молчаливое, напряженное разглядывание было пугающе непонятным. О чем она думала? Подозревала нас в чем-то? Или просто строила планы очередной пакости? Прочитать её мысли было невозможно, и от этой неопределенности стало по-настоящему жутко. Я не успел ничего сделать. Зато среагировали девочки. Заметив этот взгляд Алисы — взгляд, направленный на меня, — в них сработал какой-то первобытный инстинкт. Инстинкт собственниц. Вся наша конспирация, все договоренности «не отсвечивать» полетели к чертям собачьим. Соня резко, демонстративно придвинулась ко мне вплотную. Она обхватила мою руку и ладонь — по-хозяйски, с вызовом — опустила мне на колено. Её зеленые глаза сверкнули в сторону Алисы: «Моё! Не трожь!». Настя среагировала с той же синхронностью. Она придвинулась, с другой стороны, прижавшись бедром к моему бедру, и положила свою руку мне на плечо сверху, словно замыкая контур. Очерчивая территорию. Это была немая сцена. Две кошки, шипящие на чужака, посмевшего посмотреть на их миску с молоком. Алиса замерла. Её взгляд скользнул по руке Сони на моем колене, по руке Насти на моем плече. Я ждал взрыва. Ждал, что она сейчас заорет: «Вы что, охренели тут лизаться?!». Ждал скандала. Но Алиса... усмехнулась. Криво, одним уголком рта. В этом не было злобы. Это была усмешка человека, который всё понял. Она качнула головой, словно говоря: «Ну-ну, голубки», и, не сказав ни слова, пошла дальше, ссутулив плечи чуть сильнее обычного. — Ну и чего она уставилась? — фыркнула Соня, не убирая руку с моего колена. — Ходит тут, высматривает... — Территориальная целостность восстановлена, — спокойно констатировала Настя, но руку с плеча тоже не убрала. Мы так и сидели, тесно прижавшись друг к другу, забыв про осторожность. И это стало ошибкой. По аллее проходила группа пионеров. Обычные, безликие «маски», которых я даже по именам не знал. Увидев нас, они остановились. Их лица, до этого спокойные, исказились гримасами праведного гнева. — Это что такое?! — взвизгнула какая-то девчонка с косичками. — Вы что себе позволяете в общественном месте?! — Разврат! — подхватил парень с значком ГТО. — Пионеры, а ведете себя как... как дикари! — Надо доложить Ольге Дмитриевне! — закивали остальные. — Вы позорите форму! Ведите себя достойно! В их глазах горела та самая стеклянная, фанатичная ярость, которую я видел утром у Антона. Ярость Системы, обнаружившей сбой. Девочки испуганно отшатнулись от меня. Соня отдернула руку, словно обожглась, Настя вжалась в спинку скамейки, опустив глаза. Они боялись этой толпы. Боялись их осуждения. — Всё-всё, товарищи, — я поднял руки в примирительном жесте, включая режим «дурачка». — Просто устали, присели. Никакого разврата. Обсуждали... э-э... планы на зарницу. Больше не повторится. Честное пионерское. Толпа недовольно побурчала, но, получив ритуальное извинение, потеряла к нам интерес и двинулась дальше, обсуждая падение нравов. Девочки сидели притихшие, отодвинувшись от меня на безопасное расстояние. А я сидел и смотрел в спины уходящих пионеров. В голове крутились шестеренки, сопоставляя факты. Щелк. Пионеры — уже не люди, они «приросли» к своим маскам. Увидев нас в обнимку, они среагировали агрессивно. Начали читать нотации, ссылаться на правила, угрожать доносом. Для них наше поведение — это нарушение программного кода. Триггер. Щелк. Минуту назад здесь была Алиса. Она видела то же самое. Даже больше — она видела момент демонстративного сближения, этот собственнический жест Сони. Щелк. Но Алиса не стала орать про «позор формы». Она не стала угрожать вожатой. Она не стала читать мораль. Она усмехнулась. Она обиделась? Расстроилась? Поняла? Она отреагировала эмоционально. По-человечески. Не как функция, а как личность. Меня словно молнией ударило. Я вскочил со скамейки так резко, что девочки вздрогнули. — Семён? — испуганно позвала Соня. — Алиса! — выдохнул я. — Чёрт возьми, Алиса! — Что Алиса? — не поняла Настя. — Она не «приросла»! — я ударил кулаком по ладони. — Вы понимаете? Она не «приросла»! Все эти дни... она вела себя как стерва, как бунтарка, но она была живой! Пока остальные превращались в зомби, она оставалась собой! Я посмотрел на девочек безумным взглядом. — Она не читала нам нотации. Она просто... приревновала? Или позавидовала? Не важно! Важно, что она реагирует не по уставу! — И что это значит? — нахмурилась Настя. — Это значит, что у неё есть защита, — прошептал я, чувствуя, как пазл складывается в единую картину. — Шурик говорил, что артефакты дают защиту... А что, если Артефакт всё это время был у неё? Всё сходилось. Её бунтарство, её отчужденность от коллектива, её странные взгляды. Она сопротивлялась лагерю. И делала это в одиночку, потому что у неё был Артефакт! — Ждите меня в клубе! — крикнул я, срываясь с места. — Семён, ты куда?! — крикнули они мне вслед. — Я должен её догнать! Я рванул по аллее, в ту сторону, куда ушла рыжая макушка. Если я прав... если я прав, то у нас есть шанс. И у нас есть новый союзник. Или новая проблема. Но выяснить это я должен прямо сейчас. Я бежал за ней, не разбирая дороги, игнорируя удивленные взгляды встречных пионеров. Их лица сливались в однотонную, безразличную массу, в которой лишь мелькало ярко-рыжее пятно впереди — маяк в океане серости. Алиса шла быстро, почти летела, сердито пиная камешки носками туфель. В её походке было столько нервной, рваной энергии, что воздух вокруг неё казался наэлектризованным. Она явно пыталась сбежать — от увиденного на скамейке, от собственных мыслей, от этого проклятого лагеря. — Алиса! Стой! Она даже не обернулась. Наоборот, ускорила шаг, сворачивая за угол библиотеки, туда, где тени от разросшихся кустов сирени были гуще всего. — Двачевская, чёрт тебя дери! — рявкнул я, вкладывая в голос не просьбу, а требование. Топор на поясе привычно ударил по бедру, придавая уверенности. Я нагнал её в тупике за библиотекой. Она резко развернулась, взметнув рыжими хвостами, как рассерженная кошка, загнанная в угол. В её глазах полыхал огонь — тот самый, настоящий, живой огонь, которого так не хватало в глазах Ольги или Слави. — Чего тебе?! — выплюнула она, скрестив руки на груди. — Вали обратно к своим куклам, Семён! Я остановился в шаге от неё, тяжело дыша. Адреналин стучал в висках. Сейчас или никогда. Никаких игр, никаких пионерских реверансов. — Плевать мне на объяснения, — выпалил я, глядя ей прямо в глаза. — Я пришел спросить тебя об одном. Только ответь честно. Без твоих обычных штучек. Она фыркнула, презрительно скривив губы, но в её взгляде мелькнула настороженность. Она не ушла. Она ждала. — Что ты думаешь про этот лагерь, Алиса? — тихо, но твердо спросил я. — Про "Совёнок". Про линейки, про горны, про бесконечное лето. Что ты чувствуешь, когда смотришь на них? Вопрос повис в воздухе. Алиса замерла. — Что я думаю? — переспросила она шепотом, в котором звенела сталь. — Я думаю, что в гробу я видала этот пионерлагерь. В белых тапочках. Она сплюнула в траву, и лицо её исказила гримаса отвращения. — Меня тошнит от всех вас, Семён. — она ткнула в меня пальцем, и голос её сорвался. — От тебя, от твоих подружек, от этих улыбок, от правильности, от этой каши по утрам. Вы все тут как заводные игрушки. Каждый день одно и то же. Словно кто-то нажал кнопку «repeat» и сломал её к чертям. Я хочу проснуться, понимаешь? Я просто хочу, чтобы это кончилось. Но вы... вы же все пустые внутри. Даже ты. Я выдохнул. Догадка подтвердилась. Она была одной из нас, но была в таком отчаянии, что уже не верила ни во что. — Ты не одна, — сказал я, делая шаг к ней. — И я не пустой. Алиса вскинула голову, недоверчиво прищурившись, словно ожидая подвоха. — Мы тоже это видим, — продолжил я быстро, боясь, что она снова закроется. — Я, Соня, Настя. Шурик с Электроником. Мы не «приросли» к маскам пионеров. Мы помним, кто мы такие. Мы знаем, что этот мир — фальшивка. Мы притворяемся, как и ты. Её глаза расширились. Она смотрела на меня так, словно я вдруг заговорил на марсианском. Недоверие, шок и робкая, отчаянная надежда сменяли друг друга на её лице. Она молчала, переваривая услышанное. — Почему ты раньше не подошла? — спросил я мягче. — Ты ведь видела нас. Видела, что мы ведем себя странно. Почему молчала? Мы же в одной лодке. Алиса отвела взгляд. Её плечи дрогнули. Она зябко обхватила себя руками, словно пытаясь спрятаться от моего взгляда, и уставилась на носок своего кеда, ковыряя им землю. — Я боялась, — её голос дрогнул, став тихим и глухим. — Я думала, что я здесь одна такая. Совсем одна. Смотрела на Ольгу, на Славю — они же как роботы. А вы... Она запнулась, резко выдохнула и подняла на меня злые, полные обиды глаза. — Я ведь видела, как вы вернулись! — выпалила она. — Грязные, побитые, как черти. Я тогда подумала — ну наконец-то! Хоть кто-то выбился из графика. Решила, что вы ещё нормальные, живые. Что с вами что-то не так, как со всеми. Я почти поверила... Она нервно дернула плечом, словно сбрасывая невидимый груз. — А потом? Ты вступаешь в этот дурацкий клуб кибернетиков. Начинаешь таскать мешки в столовой, как образцовый тимуровец. Твои куколки переодеваются в форму и ходят по струнке. Вы носитесь по лагерю втроём, выполняете поручения Ольги, улыбаетесь, зарабатываете грамоты... Она горько усмехнулась. — Я посмотрела на это и решила: ну всё. Приехали. Сдулись ваши герои. Просто вы стали пионерами, но «с придурью». Бракованная партия. Вроде в системе, но с закидонами — вон, топор с собой таскаешь, как идиот. Я думала, вы окончательно свихнулись и вписались в этот цирк. — Этот топор, — я похлопал по рукояти «Чистого Неба», — спас нас от «прирастания». Это не придурь, Алиса. Это амулет. Алиса уставилась на меня, и её глаза медленно сузились. — Чи-и-и-во-о-о? — протянула она. — Топор? От «прирастания»? Ты сейчас серьезно? — Абсолютно серьезно, — кивнул я. — С топором долгая история. Но он работает. А притворялись мы примерными пионерами специально. Это была маскировка. Операция «Ы», чтобы никто не заподозрил, что Шурик сейчас там, - я указал вниз. – Они с Элом сейчас ползают в бункере, под нами, чтобы найти причину происходящего, а мы с девочками его прикрываем, — усмехнулся я. — Мы сопротивляемся, Алиса. Она моргнула, переваривая информацию. Весь её скепсис начал таять, уступая место детскому любопытству и надежде. — Маскировка... — прошептала она. — То есть... вы врали? Вы всем врали? — Ага, — ухмыльнулся я. — Врали, изворачивались и притворялись шлангами. На лице Алисы медленно расцвела улыбка — та самая, настоящая, хулиганская. — Алиса, — я протянул руку. Не как пионер пионеру, а как человек человеку. — Ты больше не одна. Мы настоящие. И мы тоже хотим выбраться отсюда. Пошли. — Куда? — спросила она с подозрением, но в голосе звенела надежда. — В клуб, — улыбнулся я. — Мы всё тебе подробно объясним. Она не подала мне руку, нет. Это было бы слишком просто для Алисы Двачевской. Она просто толкнула меня плечом, проходя мимо в сторону кибернетического клуба, и бросила через плечо: — Ну чего застыл, Семён? Идем. А то у вас там без меня наверняка какая-нибудь катастрофа случится. Придется спасать вашу операцию. Мы подошли к дверям клуба кибернетиков. Я толкнул дверь, и мы вошли в прохладный полумрак, пропахший канифолью и пылью. Внутри царила тишина. Девочки, которые ждали меня здесь, сидя на столе и болтая ногами, при виде вошедшей следом за мной Алисы мгновенно напряглись. Реакция была молниеносной и абсолютно синхронной. Соня и Настя спрыгнули со стола, как две пантеры. В их глазах вспыхнул тот самый собственнический огонек, который я уже видел на скамейке, но теперь, в замкнутом пространстве, он разгорелся в настоящий пожар. — Семён! — воскликнули они хором, игнорируя Алису, словно та была пустым местом. Они подлетели ко мне с двух сторон и буквально впечатались в моё тело. Соня обхватила меня слева, уткнувшись носом в плечо и демонстративно положив руку мне на грудь. Настя прижалась справа, переплетая свои пальцы с моими и бросая на Алису холодный, предупреждающий взгляд голубых глаз. Это был не просто приветственный жест. Это была декларация. «Занято. Не влезай — убьет». Я оказался зажат в тиски девичьей ревности, смешанной с облегчением от того, что я вернулся. Алиса остановилась у порога, засунув руки в карманы юбки. Она окинула нашу скульптурную композицию «Две грации и один пионер» насмешливым, сканирующим взглядом. — Хм, — хмыкнула она, и уголок её губ дернулся в кривой ухмылке. — Уютненько у вас тут. Шведская семья или просто коллективный психоз? — Командная сплоченность, — отрезала Настя, не разжимая объятий. — Тебе не понять, Двачевская, — фыркнула Соня, крепче прижимаясь к моему боку. Я вздохнул, мягко высвобождаясь из этого двойного захвата, но не отходя далеко. — Девочки, брейк. Алиса с нами. — С нами? — брови Сони поползли вверх. — В смысле? Семён, она же... ну... Алиса! — Она знает, — я серьезно посмотрел на своих спутниц. — Она тоже не «приросла». Она такая же, как мы. Повисла тишина. Соня и Настя переглянулись, потом снова посмотрели на рыжую хулиганку, но уже без агрессии — скорее с недоверчивым любопытством. Алиса выдержала этот взгляд, гордо вздернув подбородок. — Ладно, проехали приветствия, — Алиса прошла вглубь комнаты и по-хозяйски уселась на стул Шурика, закинув ногу на ногу. — Рассказывай, Семён. Что за «Операция Ы» и какого черта вы тут устроили? Ты обещал правду. Я присел на край стола напротив неё. Девочки тут же устроились по бокам, словно почетный караул. В следующие десять минут я выложил всё. Я рассказал про бункер под землей, про наши блуждания по вентиляции, про теорию Шурика о двойном прикрытии и, самое главное, про Артефакты. Про топор, и про часы Шурика Алиса слушала молча. Она не перебивала, не язвила. С каждым моим словом её лицо становилось всё серьезнее, а маска беззаботной хулиганки сползала, обнажая усталость и одиночество человека, который слишком долго воевал один против всех. Когда я закончил, в клубе повисла звенящая тишина. — Значит, Артефакты... — задумчиво протянула она, глядя в пол. — Предметы, которые держат крышу на месте, чтобы не уехала в светлое коммунистическое завтра. Я внимательно посмотрел на неё. — Алиса, — тихо спросил я. — У тебя есть что-то такое? Что-то необычное. Вещь, которая кажется здесь чужой. Алиса вздрогнула. Она медленно подняла на меня глаза. Её рука скользнула в глубокий карман юбки. — Я нашла её не так давно, — глухо сказала она. Она разжала кулак. На её ладони лежал предмет, который в этом мире пионерских галстуков и деревянных корпусов выглядел как пришелец из будущего. Это была зажигалка. Тяжелая, цельнометаллическая, серебристого цвета, с изящной гравировкой в виде языков пламени, переплетающихся с колючей проволокой. Это была не советская штамповка, а вещь идеальной, хищной красоты. Она ловила скудный свет лампы и отражала его холодным, стальным блеском. — Красивая... — выдохнула Соня, невольно подаваясь вперед. — Идеальное состояние, — констатировала Настя. — Ни царапины. Алиса щелкнула крышкой. Звук был звонким, чистым — «клинг!». Она чиркнула колесиком, и ровный, высокий язычок пламени мгновенно вырос из фитиля. Огонь не дрожал. Он стоял ровно, как солдат в карауле. — Она никогда не гаснет, — тихо сказала Алиса, глядя на огонь. — Даже на ветру. И бензин не кончается. Я столько раз щелкала... просто чтобы успокоиться. Когда все вокруг начинали нести чушь про заветы Ильича, я уходила в лес, доставала её и просто смотрела на огонь. И становилось легче. Злость проходила. Оставалась только я. — Это он, — уверенно кивнул я. — Твой Артефакт. Он давал тебе силы сопротивляться. Ты не становилась зомби, ты бунтовала. Огонь против льда системы. — Зажигалка... — Алиса захлопнула крышку с резким щелчком, сжала металл в кулаке и криво усмехнулась. — Ну, подходит, чё. Я же люблю зажигать. Она подняла на меня взгляд, в котором впервые за всё время я увидел что-то похожее на тепло. — Так значит, Шурик сейчас там? Внизу? — Да. Ищет ответы. А мы здесь, чтобы его не хватились. Я посмотрел на неё с надеждой. — Алиса, нам нужна помощь. Ольга уже начинает что-то подозревать. Моих баек про «сломанную проводку» надолго не хватит. Если ты с нами... — Если я с вами? — она фыркнула, вставая со стула. К ней вернулась её привычная энергия, но теперь она была направлена не на разрушение, а на дело. — Семён, ты идиот? Думаешь, я откажусь от шанса нагнуть эту систему и устроить настоящий хаос? Я в деле. Следующие несколько часов превратились в безумный марафон. Мы разделились. Девочки убежали в библиотеку, создавать видимость подготовки реферата для Шурика (еще одна гениальная ложь), а я носился по лагерю, закрывая дыры в обороне. Я чувствовал себя жонглером, у которого в воздухе не шарики, а горящие бензопилы. Список дел Шурика таял, но вопросы у окружающих множились. — Семён! — окликнул меня физрук у спортплощадки. — А где Александр? Он обещал посмотреть таймер на табло! — Он паяет плату! — орал я на бегу, размахивая мотком изоленты как пропуском. — Сказал, без осциллографа не подходить! Я врал завхозу, врал Виоле, врал всем. Но самое страшное ждало впереди. Ольга Дмитриевна. Она перехватила меня у умывальников. И вид у неё был такой, что я понял: лимит доверия исчерпан. Кредитная история моих отмазок рухнула. Она стояла, скрестив руки на груди, и её нога нервно отбивала ритм по асфальту. — Семён, — её голос был тихим, и от этого ещё более страшным. — Хватит. Я была на складе. Шурика там нет. Я была в третьем корпусе. Его там тоже нет. Где. Мои. Пионеры? Я замер. В голове было пусто. Все заготовки кончились. — Ольга Дмитриевна, понимаете... — заблеял я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Там такая ситуация... сложная техническая проблема... — Хватит врать! — рявкнула она так, что вороны взлетели с деревьев. — Ты покрываешь их прогулы? Они сбежали на пляж? Или в лес? Отвечай! Если ты сейчас же не скажешь мне правду, я объявлю общий сбор и... Ситуация была катастрофической. Я стоял на краю пропасти. Если она объявит сбор, обнаружится отсутствие Шурика и Электроника. Это провал. Конец Операции. И, возможно, конец нам всем. И тут... — ОЛЬГА ДМИТРИЕВНА! — раздался истошный, полный праведного гнева вопль. Мы оба вздрогнули и обернулись. По аллее, чеканя шаг, неслась Алиса. Она была красная, растрепанная и выглядела как фурия возмездия. В руках она тащила — нет, волокла — какой-то черный провод. — Это безобразие! — орала она, подлетая к нам и игнорируя моё ошарашенное лицо. — Это саботаж! Ольга Дмитриевна, вы должны разобраться! — Двачевская? — Ольга опешила. — Что случилось? — Шурик! — Алиса ткнула пальцем в сторону музклуба. — Этот очкастый узурпатор! Этот... техно-маньяк! Он забрал мой усилитель! Мой любимый "Маршалл"! — Зачем? — моргнула Ольга, сбитая с толку напором. — Сказал, что ему нужны детали для концертного оборудования! — Алиса картинно схватилась за сердце. — Он заперся в музклубе с Электроником, разобрал аппаратуру и сказал, что пока не починит там что-то, репетиции не будет! Вы представляете?! Концерт концертом, но, а мне то, что делать? Мне то репетировать надо! Я стучала, орала, а он: "Не мешай научному процессу, женщина!". Ольга Дмитриевна, сделайте что-нибудь! Он же сейчас там всё доломает! Я стоял, боясь выдохнуть. Это было гениально. Алиса не просто соврала — она смешала ложь с правдой своего характера. Кто поверит, что Шурик сбежал? Никто. А вот в то, что чокнутый гений разобрал казенное имущество ради науки, а Алиса устроила из-за этого скандал — в это поверить было легче легкого. Ольга Дмитриевна выдохнула, и гнев в её глазах сменился усталым раздражением. — Господи... Ну что за наказание, а не лагерь. Она потерла виски. — Ладно, Двачевская, не ори. Разберемся. Концерт важнее! Если он там работает, значит, никуда не сбежал. Но если он не починит потом усилитель обратно... я ему уши оборву. Она строго посмотрела на меня. — А ты, Семён, почему молчал? Тоже мне, партизан. Иди, помогай им там, пока они клуб не взорвали. Свободен. Ольга махнула рукой и пошла в сторону административного корпуса, бормоча что-то про валерьянку. Я прислонился к стволу дерева, чувствуя, как дрожат колени. Алиса стояла рядом, тяжело дыша. Она подмигнула мне и, достав из кармана зажигалку, привычно щелкнула крышкой. — Клинг! — Ты... ты потрясающе вовремя, — выдохнул я. — Обращайся, — хмыкнула она, пряча дрожащие руки в карманы. — Но с тебя шоколадка. И памятник. Прижизненный. Время тянулось, как густая смола. День перетек в вечер. Наступило время ужина. Мы собрались за нашим дальним столиком — я, девочки и Алиса, которая теперь официально была частью нашего "Отряда самоубийц". Перед нами стояли тарелки с кашей, но кусок в горло не лез. — Их нет уже долго, — тихо сказала Настя. — Может, задержались? — предположила Соня, нервно крутя вилку. — Ну, нашли что-то интересное... — Не знаю, — покачал я головой. — Они знают каково нам тут сейчас, они бы не стали так рисковать. Думаю, что-то случилось. Мы переглянулись. В глазах читался один и тот же страх. Бункер не прощает ошибок. Обвалы, старая проводка, отсутствие воздуха... Или то, что они могли там найти. — Я иду туда, — сказал я, отодвигая тарелку. — Сегодня, после отбоя. Через вентиляцию. — Я с тобой, — тут же сказала Алиса, ударив ладонью по столу. — Не хватало еще, чтобы ты там тоже застрял. — И мы! — хором воскликнули Соня и Настя. — Нет, — я покачал головой. — Это опасно. — Семён! — Настя схватила меня за руку, и её хватка была железной. — Даже не думай нас оставлять. — Мы команда, — твердо добавила Соня. — Лагерь... ты видишь, что происходит? Люди сходят с ума. Агрессия растет. Оставаться здесь одним, без тебя и без Шурика — страшнее, чем лезть в любую трубу. Мы с тобой. — А я не останусь тут одна, — глухо сказала Алиса, глядя на зажигалку в руке. — Среди этих... манекенов. Я лучше сдохну с вами в тёмном подвале, чем превращусь в одну из них. Я посмотрел на них. Три пары глаз смотрели на меня с решимостью и доверием. У меня не было права им отказывать. — Хорошо, — кивнул я. — Но план меняется. Я наклонился к центру стола и понизил голос до шепота. — Ситуация критическая. Если Шурик и Эл пострадали, или если мы не сможем вернуться быстро... Лагерь нас сожрет. Здесь становится опасно. Поэтому слушайте внимательно. Я сделал паузу. — Если к ночи они не вернутся... Мы уходим. Насовсем. — Куда? — одними губами спросила Соня. — В Старый лагерь, — ответил я. — Мы разобьем там базу. В админкорпусе, где вход в бункер. Там есть стены, есть крыша. Мы будем жить там. Дикарями. В моих словах звучало безумие, но в то же время — странная, пьянящая свобода. — Мы будем ставить силки на дичь, — продолжал я, и перед глазами вставала картина нашей новой жизни. — Воду будем носить с реки. А по ночам... По ночам будем делать вылазки в "Совёнок". Как сталкеры. Воровать еду в столовой, таскать инструменты, одежду, материалы. Мы будем строить свой мир, на руинах старого. Но мы не сдадимся. Глаза Алисы загорелись хищным огнем. — Партизанская война? — она хищно улыбнулась. — Мне нравится. Я знаю, где на складе лежат теплые одеяла. — Я смогу рассчитать систему ловушек и сигнализации, — деловито кивнула Настя. — А я... я буду готовить! — подхватила Соня. — И следить за уютом. — Значит, решено, — я положил руку в центр стола. — Сначала — разведка. Узнаем, что с парнями. Если всё плохо — забираем их (или то, что от них осталось, тьфу-тьфу) и уходим в партизаны. Девочки положили свои ладони поверх моей. Алиса, помедлив секунду, накрыла наши руки своей, в которой была зажата холодная металлическая зажигалка. — Операция «Ы» переходит в фазу «Побег» после отбоя, — констатировал я. Мы встали из-за стола, оставив недоеденный ужин. Впереди была ночь, неизвестность и холодная пасть вентиляционной шахты. Но страха не было. Была только злая, упрямая решимость выжить и не дать этому проклятому бесконечному лету победить нас. Мы вышли на крыльцо столовой в сгущающиеся сумерки. Вечерняя прохлада ударила в лицо, но она не могла остудить тот жар решимости, который гнал нас вперед. План был прост и безумен: добраться до вентиляции, спуститься в ад и вытащить наших. Или остаться там с ними. Я сделал первый шаг по ступенькам, рука привычно легла на топор. Девочки и Алиса шли следом. — СТОЯТЬ! Этот крик не просто прозвучал — он хлестнул по воздуху, как выстрел стартового пистолета, от которого закладывает уши. Мы замерли. Сердце, только что набравшее разгон, споткнулось и ухнуло куда-то в пятки. С другой стороны площади, от административного корпуса, к нам стремительно приближалась Ольга Дмитриевна. И в этот раз на её лице не было ни тени усталости или вожатской заботы. Это была маска чистого, ледяного гнева. Но страшнее было другое. На её крик, словно по команде, начали стекаться пионеры. Казалось, они выходили из-за деревьев, поворачивали с аллей, поднимались со скамеек. "Белые рубашки", "красные галстуки". Их было много. Десять, двадцать, тридцать... Они не бежали, не кричали. Они просто шли к Ольге Дмитриевне, своей вожатой. Крыльцо столовой оказалось взято в полукольцо. В их глазах не было злобы. Если бы они были злыми, я бы еще мог это понять. Но там было что-то хуже — холодная, стеклянная решимость. Так смотрит иммунная система на вирус, который нужно изолировать и уничтожить. — Попали... — выдохнула Алиса за моим плечом. Я слышал, как щелкнула крышка её зажигалки, но огня не последовало. Пальцы дрожали. Ольга взлетела на крыльцо, отрезая нам путь. Она тяжело дышала, её кулаки были сжаты. — Семён! — она ткнула в меня пальцем. — Ты думал, я идиотка? Думал, я поверю в твои сказки про "технические работы"? Она обвела нас взглядом, полным презрения. — Я только что из музыкального клуба. Дверь заперта. Внутри темно. Тишина. Никакого Шурика, никакого Электроника, никакой разобранной аппаратуры! Она сделала шаг ко мне, нависая, как скала. — Где они? Вы их покрываете? Они сбежали? Отвечайте! Это ваш последний шанс. Где они?! Это был конец. Мозг лихорадочно искал выход, но находил только тупики. Бежать? Куда? Драться? Против всего лагеря? Смешно. Оправдываться? Бесполезно. Она проверила алиби. Ложь Алисы, которая спасла нас днём, теперь стала приговором. Я почувствовал, как Настя вцепилась в мой рукав, а Соня прижалась к спине. Они дрожали. Операция провалена. Мы раскрыты. Сейчас нас скрутят, поволокут в изолятор, а потом... Потом будет "перевоспитание". — Я... — начал я хрипло, чувствуя, как пересохло во рту. — Ольга Дмитриевна, мы... — МЫ ЗДЕСЬ! Этот голос, спокойный и немного запыхавшийся, прозвучал как глас небес. Толпа пионеров дрогнула и расступилась. По аллее, быстрым шагом, поправляя на ходу очки, к нам спешил Шурик. Рядом, едва поспевая, семенил взлохмаченный и чумазый Электроник. — Ольга Дмитриевна? — Шурик остановился у подножия лестницы, изображая искреннее недоумение. — В чем дело? Почему такой шум? Ольга застыла с открытым ртом. Она медленно повернула голову к кибернетикам, словно не веря своим глазам. — Шурик? — выдохнула она, и гнев в её голосе сменился растерянностью. — Ты... Но я же была в клубе! Там пусто! — Естественно, пусто, — невозмутимо кивнул Шурик, поднимаясь к нам на крыльцо. — Мы закончили с усилителем ещё полчаса назад. Он бросил быстрый, незаметный взгляд на застывшую Алису. — А потом, — подхватил Электроник, вытирая перепачканные руки о штаны, — потом мы вспомнили про проводку на складе! Семён же говорил, что там искрит. Решили проверить, пока светло. — А потом, — продолжил Шурик, по-хозяйски поправляя очки, — мы осознали, что биологические часы организма сигнализируют о критическом снижении уровня глюкозы. Ужин заканчивается. Мы бежали, чтобы успеть поесть. Он посмотрел на Ольгу с легкой укоризной. — Мы весь день работали на благо лагеря, Ольга Дмитриевна. Согласно вашему списку. Микрофоны, проводка, усилитель... Хотелось бы и покушать. Режим питания нарушать нельзя. Повисла тишина. Ольга переводила взгляд с нас (бледных и перепуганных) на Шурика (спокойного и уверенного). Её "матрица" сбоила. Логика говорила ей одно, а факты — другое. Но Шурик стоял здесь. Живой, настоящий, с алиби, которое идеально вписывалось в её же поручения. — Ладно... — наконец выдохнула она, и плечи её опустились. Агрессия ушла, осталась только усталость. — Ладно. Проводка так проводка. Но в следующий раз предупреждайте. Я чуть с ума не сошла. Она махнула рукой толпе пионеров: — Всё! Концерт окончен. Разойтись! А вы, — она кивнула кибернетикам, — идите ешьте. Пока всё не убрали. Пионеры, потеряв цель и команду "фас", начали медленно расходиться. Но я видел их глаза. Они провожали Шурика и Электроника долгими взглядами. В этих взглядах не было дружелюбия. Там был холодный расчет системы, которая упустила добычу, но запомнила её запах. Мы стояли на крыльце, не в силах пошевелиться от пережитого стресса. Шурик и Электроник поднялись мимо нас ко входу в столовую. Проходя мимо меня, Шурик на секунду замедлил шаг. Он громко, так, чтобы слышала уходящая Ольга, произнес: — Спасибо, Семён, что помог дотащить те тяжелые коробки до кружка днём. Без тебя мы бы не справились. А потом, наклонившись ко мне, едва слышно, одними губами прошептал: — Клуб. После отбоя. И, не оглядываясь, скрылся в дверях столовой. — Твою ж налево... — выдохнула Алиса, сползая по стене. — Я думала, всё. Финита ля комедия. — Они вернулись... — прошептал я, чувствуя, как дрожь отпускает колени. — Вернулись. — Операция "Побег" отменяется? — тихо спросила Соня, сжимая мою руку так, что побелели пальцы. — Скорее переносится, — поправил я. — Так долго продолжаться не может. Но сначала мы должны узнать, что они нашли там, внизу. Вечер опустился на лагерь окончательно. Я быстро пересказал девочкам и Алисе слова Шурика. План был прост: разойтись по домикам, изобразить примерных пионеров, дождаться отбоя и, когда обход закончится, собраться в клубе, объяснив Алисе, где лежит ключ от клуба, если она придёт первой. Провожать девочек я пошел сам. Алиса, махнув рукой, растворилась в темноте аллей, а мы втроем двинулись к их домику. Мы шли быстро, стараясь не привлекать внимания. Мне казалось, что за каждым кустом стоят те самые пионеры с холодными глазами. Лагерь больше не казался мирным местом, предназначенным для детей и беззаботного отдыха. Теперь он казался по-настоящему опасным. У крыльца их домика я остановился. — Всё, пришли, — шепнул я, оглядываясь по сторонам. — Быстро внутрь. Запритесь. И до отбоя — ни звука. Вдруг Настя распахнула дверь домика, а Соня буквально втолкала меня внутрь, в темноту прихожей. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Я оказался в полной темноте — Вы чего?.. — начал я, но договорить мне не дали. Две пары рук обвили мою шею. Два горячих тела прижались ко мне вплотную, не оставляя ни миллиметра пространства. Это был не просто поцелуй. Это был взрыв накопившегося за день страха, напряжения и безумной тоски. Соня целовала меня жадно, порывисто, кусая губы, словно пытаясь убедиться, что я здесь, что я живой, что нас не разлучили. Настя, прижавшись сбоку, целовала мою шею, скулу, ухо, и её руки судорожно гладили мои плечи, спину, зарывались в волосы. Я чувствовал, как их дрожь передается мне. Их "единая сеть" сейчас работала на пределе, транслируя двойную дозу эмоций прямо мне в мозг. Я тонул в этом ощущении. В темноте не было видно лиц, были только касания, дыхание и этот сводящий с ума поцелуй на троих, где губы встречались, менялись, сливались в одно целое. — Мы так скучали... — выдохнула Соня мне в губы, прерываясь лишь на секунду, чтобы вдохнуть. — Господи, Семён... мы думали, это конец. Что они заберут тебя. Или нас. — Страшно... — шептала Настя, прижимаясь лбом к моему плечу. — Весь день... без тебя. В этой толпе. Они смотрели на нас как на врагов. Только рядом с тобой мы дышим. Я обнял их обеих, сгребая в охапку, пытаясь защитить, закрыть собой от всего этого безумного мира. — Я здесь. Я с вами, — шептал я, гладя их по волосам. — Всё хорошо. Шурик вернулся. Теперь мы знаем, что делать. Я вас никому не отдам. Слышите? Никому. Мы стояли так, наверное, целую вечность, в темном коридоре, слушая, как бешено колотятся наши сердца — три ритма, сливающихся в один. — Надо идти, — я с трудом разжал руки. — Скоро отбой. Если Антон заметит, что меня нет... — Иди, — наконец тихо сказала Настя, отстраняясь, хотя я чувствовал, чего ей это стоило. Соня чмокнула меня в нос — быстро, по-детски, но с такой нежностью, что у меня защипало в глазах. — До встречи в клубе. — Будь осторожен, — добавила Настя. Я выскользнул из домика в ночную прохладу, чувствуя на губах вкус их поцелуев. Голова кружилась, но страх ушел. Теперь я точно знал, ради чего я буду драться с этой системой. До своего домика я добрался без происшествий. В комнате было темно. Антон уже лежал в кровати — неподвижный. Идеальный пионер. Я тихо разделся и нырнул под одеяло, уложив топор под подушку. — Семён, — раздался из темноты голос Антона. Ровный, безжизненный, как диктор радио. — Ты задержался на две минуты. Нарушение режима сна снижает производительность труда на следующий день. — Спокойной ночи, товарищ Антон, — сказал я с злой иронией. Я лежал в темноте, слушая ровное, механическое дыхание Антона. Он спал — или находился в режиме гибернации, чёрт их тут всех разберет, как у них всё работает, — вытянувшись в струнку, руки по швам. Идеальный пионер даже во сне. Каждая минута ожидания казалась вечностью. Тишина в домике была густой, ватной, она давила на уши, и мне чудилось, что я слышу, как скрипят шестеренки в голове у соседа, обрабатывая директивы на завтрашний день. «Ну же, — мысленно торопил я время. — Давай. Глубокая фаза сна. Вырубайся окончательно». Я выждал еще полчаса для верности. Потом, затаив дыхание, медленно, по миллиметру, сполз с кровати и оделся. Топор, спрятанный под подушкой, холодной тяжестью перекочевал обратно на пояс. Это движение уже стало рефлексом. Я тенью скользнул к двери. Улица встретила меня прохладой и стрекотом цикад. Лагерь спал, но теперь этот сон начинал мне уже казаться не мирным отдыхом, а затаенной угрозой. Фонари отбрасывали длинные, хищные тени, которые, казалось, тянулись к моим ногам, пытаясь удержать. Я короткими перебежками добрался до домика девочек. Едва я коснулся ручки, дверь бесшумно отворилась. Они не спали. Они ждали прямо у порога, одетые, обутые. Мы двигались к клубу кибернетиков как единый организм, стараясь сливаться с тенями. Лагерь вокруг казался чужим, враждебным лесом, полным невидимых глаз. Но как только мы свернули к знакомому зданию клуба, дышать стало чуть легче. Дверь была не заперта. Мы скользнули внутрь. В клубе царил полумрак. Верхний свет не горел, окна были плотно зашторены черной тканью. Единственным источником света был старый туристический фонарь, стоявший на столе посреди нагромождения приборов. Его тусклый, желтоватый луч выхватывал из темноты уставшие, перемазанные смазкой и пылью лица. Шурик и Электроник уже были там. — Парни... — выдохнул я. Я бросился к ним, забыв про конспирацию и сдержанность. Подлетел к Шурику, схватил его и Электроника за плечи, сжимая крепко, по-мужски, словно проверяя на прочность. — Живые... Чёрт возьми, вы живые! — голос мой дрогнул. — Я уж думал всё. Думал, завалило вас там, или еще чего похуже. Я, честно говоря, поседел, наверное, пока ждал. Электроник слабо улыбнулся, кроша сухарь, а Шурик поднял на меня взгляд. В тусклом свете фонаря я увидел, что его глаза, обычно холодные и отстраненные, сейчас светились теплой человечностью. Он вдруг улыбнулся. Не той кривой ухмылкой ученого, который нашел ошибку в формуле, а простой, усталой, дружеской улыбкой. — Всё в норме, Семён, — тихо произнес он, и в его голосе не было привычного менторства. — Спасибо за беспокойство. И за прикрытие. Мы слышали, как ты воевал с Ольгой. Это было... эффективно. — Эффективно? — я нервно хохотнул, отпуская их плечи и садясь на корточки напротив. Слова полились из меня потоком, сдерживать напряжение больше не было сил. — Шурик, это было не просто «эффективно». Это было на грани фола! Лагерь сходит с ума, понимаешь? Они звереют. Я махнул рукой в сторону двери. — Ты видел их глаза? Пионеры... с ними что-то происходит, они становятся странными. Пугающими. Сегодня вечером нас окружили у столовой. Если бы вы не вышли... не знаю даже на что они готовы. Они смотрят на нас как на вирус, который нужно вытравить. Ольга, Славя, да даже обычные малявки — они все превращаются в каких-то фанатиков. Я перевел дух, глядя прямо в глаза кибернетику. — Мы уже решили. Если бы вы не вернулись до полуночи... мы бы ушли. Сбежали бы в Старый лагерь, в тот админкорпус. Навсегда. Жили бы там, но сюда бы не вернулись. Здесь становится невозможно дышать. Шурик внимательно слушал, и улыбка медленно сползла с его лица, уступив место сосредоточенности. Он переглянулся с Электроником. — Агрессия среды повышается по экспоненте, — пробормотал он, потирая переносицу. — Иммунный ответ системы на наше вмешательство. Это плохой знак, Семён. Очень плохой. Это значит, что времени у нас меньше, чем я рассчитывал. Но потом он вдруг подался вперед, в круг света. Его очки блеснули, отражая желтый луч фонаря, и я увидел в его глазах тот самый огонь — фанатичный, безумный азарт первооткрывателя, который стоит на пороге величайшей тайны вселенной. — Но это того стоило, — прошептал он, понизив голос до заговорщического шепота. — Ты не поверишь, что мы там нашли, Семён. Документы из «Объекта-17» — это была лишь вершина айсберга. Мы нашли проход и спустились ниже. Там... Дверь клуба резко распахнулась, впуская полосу уличного света и обрывая Шурика на полуслове. Мы все дернулись. Шурик мгновенно замолк, его рука метнулась к тяжелому разводному ключу, лежавшему рядом. Электроник вжался в верстак. Девочки за моей спиной испуганно пискнули. На пороге стояла Алиса. Она быстро юркнула внутрь и захлопнула дверь, привалившись к ней спиной. Она тяжело дышала, словно бежала стометровку. Рыжие волосы растрепались, галстук сбился набок. Она осеклась, заметив напряженную тишину и настороженный взгляд Шурика. Кибернетик смотрел на неё как на врага, сжимая ключ. Он еще не знал. Для него она была всё той же Алисой Двачевской — главной угрозой спокойствию и потенциальным агентом системы. Алиса перехватила этот взгляд. И вдруг... смутилась. Вся её боевая спесь слетела в одно мгновение. Она покраснела так густо, что это было видно даже в полумраке. Она неловко поправила юбку, отвела глаза и, запнувшись, буркнула: — Чего уставился, очкарик? Живой, значит... Ну и ладно. Я просто... мимо проходила. Проверить, не взорвали ли вы тут всё к чертям. В её голосе, обычно таком язвительном, сейчас звучала странная, ломаная нотка. Смесь облегчения и какой-то девчачьей, совершенно ей не свойственной неловкости. Она явно переживала за него, дурака такого, но признаться в этом для Алисы было равносильно харакири. Шурик нахмурился, не опуская ключа. — А, блин! — я хлопнул себя по лбу, вскакивая на ноги и вставая между ними. — Шурик, отбой тревоги! Убери ключ. Она с нами. — С нами? — Шурик скептически приподнял бровь. — Алиса? — Да подожди ты! — я махнул рукой. — Мы же нашли ещё один артефакт, он был у неё. Я обернулся к Алисе. — Ну чего стоишь? Показывай. Алиса фыркнула, всё ещё пунцовая от пронзительного взгляда Шурика, и, сунув руку в карман, вытащила зажигалку. — На, подавись, — буркнула она, бросая её Шурику. Шурик поймал предмет на лету. Он поднес зажигалку к свету фонаря, покрутил в пальцах, осмотрел гравировку. Его брови поползли на лоб. — Артефакт... — прошептал он и поднял глаза на Алису. Теперь в его взгляде не было враждебности — только безмерное удивление. — У тебя... всё это время был Артефакт? — спросил он, словно не верил своим глазам. — Ну был, — Алиса скрестила руки на груди, пытаясь вернуть себе независимый вид, но выходило плохо. — И чё? Шурик медленно покачал головой, и на его губах появилась та самая кривая, логическая ухмылка. — Так вот почему ты такая... — протянул он. — Я всё пытался вывести формулу твоего поведения. Бунтарство, агрессия, постоянные конфликты с администрацией, эти твои нелепые выходки... Я думал, это пубертат или дефекты воспитания. А оказывается, это побочный эффект резистентности! Он посмотрел на неё почти с восхищением, как на удачный эксперимент. — Ты просто сопротивлялась системе. Интуитивно. Твои глупые сцены и скандалы — это была защитная реакция психики, поддерживаемая полем Артефакта. Поразительно! Хаос как стабилизирующий фактор квантовой неопределенности! Лицо Алисы стало цвета её галстука. — Глупые сцены?! — взвизгнула она, сжимая кулаки. — Ах ты... Да я тебе сейчас... — Тихо! — я встал между ними, сдерживая смех. — Алиса, он комплимент сделал. На своем, заумном. — Сомнительный комплимент, — смущённо буркнула Настя из темноты, и отвела взгляд в сторону. Шурик, не обращая внимания на возмущение Алисы, вернул ей зажигалку. Вид у него стал деловым и собранным. Он поправил очки, оглядел нас всех — меня с топором, девочек, Алису с зажигалкой, Электроника. — Это замечательно, — констатировал он. — Это меняет переменные в уравнении. Три активных Артефакта. Шансы на успех возрастают. Он глубоко вздохнул, и его лицо снова стало серьезным, даже мрачным. — Потому что у меня для вас, друзья мои, есть новости. Как хорошие, так и плохие. Он подвинул фонарь в центр стола, приглашая нас подойти ближе. — То, что мы нашли под бункером... это потрясает. Шурик сидел во главе стола. Он выглядел изможденным: под глазами залегли черные круги, халат был испачкан в побелке и смазке, но взгляд за линзами очков горел пугающе ясно. Рядом, ссутулившись, сидел Электроник, нервно крутя в пальцах отвертку. Мы — я, девочки и Алиса — сидели напротив, боясь пошевелиться. — То, что мы знали о лагере... — начал Шурик, и его голос прозвучал сухо, как шорох песка. — Это даже не верхушка айсберга. Это просто краска на его поверхности. Он положил руки на стол, сцепив пальцы в замок. — Тот бункер, в который вы провалились, — продолжил он, глядя на меня. — Это не просто склад или узел связи. Это «матрешка». Советская военная «матрешка». Лагерь был построен, чтобы скрыть верхний бункер – «Объект-17». А он, в свою очередь, был построен, чтобы скрыть, а точнее — обслуживать то, что находится под ним. — Еще один бункер? — прошептала Соня, крепче прижимаясь к моему боку. — Не бункер, — покачал головой Шурик. — Лаборатория. Сверхсекретный научно-исследовательский комплекс. Мы с Элом спустились на минус третий уровень. Гермодвери там были заблокированы, но... скажем так, мы нашли обходной путь через кабельные каналы. Он снял очки, протер их краем грязного халата и снова надел. — Там всё в идеальном состоянии, Семён. Ни пылинки. Оборудование работает. Лампы рабочие. Словно персонал вышел на перекур пять минут назад. Мы нашли аппаратные журналы. Отчеты. Схемы. Шурик понизил голос, и мы невольно подались вперед. — Судя по документам, глубоко в шахтах, еще до строительства всего этого, геологи нашли... нечто. Аномалию. Источник излучения неизвестной природы. Для его изучения построили лабораторию, сверху накрыли техническим бункером, а чтобы замаскировать всё это хозяйство и оправдать наличие инфраструктуры — построили пионерлагерь «Совёнок». Двойное прикрытие. Идеальная схема. — И что случилось? — спросила Алиса хрипло. Она крутила в пальцах зажигалку, но не зажигала её. — Какая-то авария, — коротко ответил Шурик. — 11418 дней назад. Судя по всему, после этого время здесь пошло не линейно. Именно поэтому в столовой периодически появляется «Газон» с продуктами. И мы не стареем. Это часть цикла. Ресет. Как будто переодически всё начинается заново, но при этом продолжается. Я нахмурился, пытаясь быстро посчитать в уме. Цифра казалась абстрактной, пока смысл не ударил меня под дых. — Подожди... — я почувствовал, как холодеют ладони. — 11418 дней? Это же... — Тридцать один год, — закончил за меня Шурик леденящим тоном. — Плюс-минус. В клубе повисла гробовая тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. — Тридцать один... год? — переспросила Настя. Её голос дрогнул. — Мы здесь... тридцать один год? — Судя по логам автоматики — да, — Шурик кивнул, глядя в стол. — Произошел сбой эксперимента. Выброс энергии. Персонал лаборатории знал и успел эвакуироваться заранее. Они бросили всё. А потом... время вокруг лагеря закольцевалось. Изолированный пространственно-временной карман. И по какой-то причине, в момент замыкания контура, сюда втянуло нас. Людей извне. Он поднял взгляд, и я увидел в нём настоящий ужас, который он пытался скрыть за научной терминологией. — И знаете, что страшно? Что нам повезло. Нам просто чертовски, невероятно повезло. — В чем? — тупо спросил я, хотя мой мозг уже начал рисовать страшную картину. — Как минимум в том, — тихо произнес Шурик, загибая пальцы. — что, авария произошла, летом, когда «Газон» стоял на разгрузке. Если бы его не было, или если бы время закольцевалось по-другому, или если была бы, например, зима, мы бы умирали от голода тридцать один год подряд. Каждый день. И не могли бы умереть. Или каждый день замерзали бы от холода… Соня судорожно вздохнула и закрыла рот ладонью. Алиса побледнела так, что веснушки на её лице стали похожи на капли крови. Меня замутило. Представить себе вечность, состоящую из голодной агонии в ледяном лагере... Это было хуже любого ада Данте. — Но это еще не всё, — Шурик нарушил молчание, словно забивая следующий гвоздь в крышку нашего гроба. — Тридцать один год, — повторил он тише. — Похоже, мы все уже давно потеряли себя. Мы забыли об этом. Мы смирились с тем, что еда в столовой появляется сама собой, что кефир всегда свежий, а лампочки никогда не перегорают. Мы приняли этот абсурдный мир как норму. Шурик нервно усмехнулся, но улыбка вышла кривой, болезненной. — Мы думаем, что боремся за выживание, но... возможно, мы уже не те, кем мы были, когда сошли с автобуса. Мы изменились, мутировали ментально, но просто не знаем этого. Память — ненадежная штука в этом месте. — Возможно, всё еще хуже, — раздался глухой голос из угла. Это был Электроник. Он сидел на ящике с инструментами. Он выглядел осунувшимся, его лицо казалось серым в полумраке. — Возможно, мы сейчас ведём себя так же дико по отношению к «нам» из прошлой жизни, как те твари — пионеры снаружи — ведут себя дико по отношению к нам нынешним. Мы все обернулись к нему. Электроник поднял голову, и в его глазах я увидел странный, лихорадочный блеск. — У меня нет артефакта, Семён. Я чувствую... каково это, — он посмотрел на свои ладони, сжимая и разжимая пальцы. — Это не больно. Ты не чувствуешь, что сходишь с ума. Ты просто начинаешь меняться и искренне верить, что ты всё делаешь правильно. Что твоя новая логика — единственно верная. Что ходить на линейки и вести себя как настоящий пионер — это так же естественно, как дышать. По моей спине пробежал ледяной холодок. Я посмотрел на девочек — Соня вжалась в Настю, в глазах обеих читался животный страх, перед тем, что слова Электроника и Шурика могут быть правдой. Что если мы уже давно не люди, а просто еще одна разновидность пионеров этого лагеря, которым просто снится, что они нормальные? — Черт... — выдохнул он сквозь зубы. — Оно накатывает, как прилив. С каждым разом всё труднее... оставаться собой. Он поднял на нас взгляд. В нём плескался страх утопающего, который видит, как берег уходит под воду. — Знаете, — заговорил он быстро, сбивчиво, словно боялся, что голос отнимут прямо сейчас. — Я ведь почти всё забыл... Всё стирается. Но дача... Дача почему-то осталась. Это последнее, что я помню из той, настоящей жизни. Электроник слабо, виновато улыбнулся, и от этой улыбки у меня защемило сердце. — Там старая веранда, вся в диком винограде. И крыша протекает, когда сильный дождь, мы всё с отцом хотели починить... — Он сглотнул, борясь с накатившей дрожью. — Там пахнет антоновкой и пылью. Тихо так, что в ушах звенит. Он обвел нас всех взглядом — меня, Шурика, девочек. — Я очень хочу... Когда всё это закончится... Когда мы выберемся... Я хочу позвать вас всех туда. Мы заварим чай. Настоящий, с мятой. Будем сидеть на веранде, слушать сверчков и смотреть, как садится солнце. И просто... просто будем. Ладно? Он посмотрел на меня с такой надеждой, будто мое согласие могло удержать его в этом мире. — Обещайте, что приедете. — Я не просто обещаю, Эл, — тихо, но твердо сказал я, глядя в его потерянные глаза. — Я это в расписание вношу. Пункт первый после «Выбраться из этой дыры»: поездка на дачу к Электронику. Я криво усмехнулся, стараясь сглотнуть ком в горле: — И учти, мы все приедем, и приедем голодные. Так что готовь свои антоновки. И крышу твою починим. Я теперь, как видишь, специалист по плотницким работам, — я хлопнул по рукояти «Чистого Неба». Электроник слегка улыбнулся Мы все молчали. Шурик решил нарушить тишину первым, вернув нас к тому, ради чего все мы здесь сегодня собрались. — Теперь о природе Выброса. Я изучил показания цифровых самописцев. Советские инженеры — гении, их аппаратура пишет данные даже спустя столько лет автономной работы... Он развернул на столе мятый лист бумаги с какими-то графиками. — Первый выброс был самым мощным. Он произошел в момент аварии, 11418 дней назад. И судя по структуре волны, эта энергия не рассеялась. Она материализовалась. Сконденсировалась в физические объекты. — Артефакты... — догадался я, касаясь рукояти топора. — Именно, — кивнул кибернетик. — недавно было еще три пика. Три всплеска энергии. Всего четыре выброса — четыре Артефакта. Топор, часы, зажигалка... Он подвинул фонарь ближе к графику. Линия на бумаге, которая шла ровно, в конце резко уходила вниз, в красную зону. — Лабораторное оборудование показывает, что после четвертого выброса, система потеряла стабильность. В ядре аномалии запустилась цепная реакция. Петля распадается. Энтропия растет. Он обвел нас тяжелым взглядом. — И если говорить простым языком... Если мы не восстановим целостность квантовой неопределенности, этот мир схлопнется. — Схлопнется? — переспросила Алиса. — Типа... исчезнет? — Типа да. Вместе с нами. Нас всех просто... сотрет... наверное. Или размажет тонким слоем по изнанке реальности. Скоро. Очень скоро. Думаю, что агрессия пионеров — это всё симптомы агонии. В комнате стало холодно, несмотря на духоту июльской ночи. Мы сидели в ловушке, которая не просто держала нас взаперти, а готовилась нас переварить. — И что делать? — мой голос прозвучал хрипло. — Ты же не просто так нам это рассказываешь, чтобы напугать перед смертью? Шурик вдруг оживился. Он полез в свой рюкзак и вытащил оттуда странный прибор. Это была небольшая странная конструкция. — Я прихватил вот это, — с гордостью сказал он, поглаживая свой лут. — Это детектор резонанса. Я смогу его откалибровать и настроить на частоту излучения Артефактов. — Теория такова: Артефакты — это ключи. Осколки силы, которая создала этот барьер. Если мы соберем их все вместе и... вернем их в источник… как-то… мы сможем перезагрузить цикл. Или разорвать его. Или, по крайней мере, остановить распад. Шурик посмотрел на нас горящими глазами. — Нам повезло. Три у нас есть. Топор у Семёна. Часы у меня. Зажигалка у Алисы. Остался последний. Четвертый. — И где он? — спросила Соня. — Я пока не знаю, — признался Шурик. — С помощью этой штуки мы сможем его найти. Он поднял детектор, словно священную реликвию. — Но мы должны спешить. Счет идет не на дни, а, возможно, на часы. Если не найдем четвертый элемент до того, как реакция станет необратимой. - сказал Шурик и продолжил, - Завтра я смонтирую детектор в обычное радио, чтоб с ним можно было таскаться по лагерю не привлекая внимания. — Значит, ищем, — я встал, чувствуя, как внутри страх сменяется холодной решимостью. — Забираем, уходим в лабораторию, спасаем себя и всех вокруг. — Именно, — Шурик тоже поднялся, поправляя очки. Мы стояли вокруг стола, шесть человек, готовые бросить вызов этому ужасу. Тридцать лет забвения смотрели нам в спину, но впереди, где-то в темноте, ждал ключ к спасению. И мы собирались его забрать.

***

Утро началось не с кофе — его мы выпили ещё вчера. Когда мы с девочками вошли в клуб, в воздухе всё еще висел запах горелой канифоли, но паяльник уже лежал в стороне, остывая. Шурик сидел перед столом, на котором возвышался собранный корпус старого радиоприемника «Альпинист». Рядом стоял Электроник. Мы подошли и поздоровались. — Готово, — вместо приветствия произнес кибернетик. На вид это был обычный советский транзистор, с каким деды ходят на рыбалку. Только вместо шкалы настройки частот на передней панели дрожала стрелка чувствительного вольтметра, а сбоку торчала самодельная антенна, похожая на усы марсианского таракана. — Выглядит... винтажно, — протянул я, разглядывая агрегат. — Это детектор резонанса, — серьезно ответил Шурик, протирая очки. — Я уже провел калибровку на своих часах, пока вас ждал. Прибор отлично реагирует на сигнатуру Артефакта в радиусе до сотен метров. Давай проверим твой топор. Он щелкнул тумблером. Эффект был мгновенным. Прибор взвыл, как раненая кошка. Стрелка метнулась в красную зону и ударилась об ограничитель с такой силой, что я испугался, как бы она не погнулась. Динамик захлебывался треском. — Ого! — Шурик поспешно выкрутил громкость, глядя на прибор с нескрываемым изумлением. — Невероятно... Я ведь выставил чувствительность на самый минимум, чтобы он реагировал только при контакте вплотную! А тут такая реакция... Мощность артефакта колоссальная. Твой топор фонит куда сильнее, чем мои часы. И на таком расстоянии. Просто несопоставимо. Видимо, это первый Артефакт. Самый чистый источник. — Громкая штука, — поморщилась Настя, потирая ухо. Соня, стоявшая рядом с ней, тоже поморщилась и потерла то же ухо. — Теперь мы точно сможем найти четвертый артефакт, - подытожил Шурик. Мы разделились согласно плану. Поскольку детектор был в единственном экземпляре, Шурик оставил часы в клубе и с Электроником взяли на себя самую масштабную и техническую задачу — прочесать весь лагерь, метр за метром, сектор за сектором. — Семён, ты с девочками держись от нас подальше, — предупредил кибернетик, вешая «Альпинист» на плечо. — Твой топор глушит сигнал в огромном радиусе. Если мы будем ходить толпой, я просто ничего не услышу за твоим фоном. Погуляйте, поиграйте в примерных пионеров, но не отсвечивайте. И главное — не подходите к нам близко. — Понял, — кивнул я. — Будем отвлекающим маневром. — А я пойду в народ, — в дверях появилась Алиса. — Если Артефакт не валяется под кустом, значит, его кто-то прячет. Или кто-то является хранителем, сам того не зная. — Как ты это узнаешь? — спросила Соня. — Психология. Я буду искать тех, кто... неправильный. Тех, кто только притворяется овощем. Кто сопротивляется режиму, но не подает виду. Уж я-то рыбак рыбака увижу издалека. Если в лагере есть ещё кто-то «живой», я его вычислю. Мы разошлись в разные стороны. День тянулся мучительно долго, словно само время здесь стало вязким, как расплавленный гудрон. Солнце пекло нещадно, воздух был густым и липким, но меня бил озноб. Лагерь больше не притворялся курортом. С него словно слетела яркая, глянцевая обертка, обнажив серый, шершавый бетон режимного объекта. Пионеры больше не слонялись без дела, как мы с девочками. Они ходили плотными группами, почти нога в ногу, словно отрабатывали строевой шаг перед невидимым парадом. Смеха не было слышно. Только шорох подошв по асфальту, редкие, отрывистые команды и шелест листвы, который теперь казался мне зловещим шепотом. Я, Соня и Настя просто гуляли, стараясь не попадаться никому на глаза. Мы нарезали круги по дальним аллеям, сидели на лавочках в тени, делая вид, что беззаботно болтаем, хотя на самом деле напряженно сканировали пространство. Я смотрел на проходящих мимо ребят — тех, с кем еще неделю назад играл в футбол или стоял в очереди за компотом, — и чувствовал, как внутри всё сжимается от липкого, животного страха. Это был страх не перед дракой. Это был ужас перед тем, что я видел в их лицах. Там не было жизни. Там была программа. — Мне не нравится, как они смотрят, — прошептала Соня, когда мимо прошла очередная группа «безликих». Она придвинулась ко мне вплотную, и я почувствовал, как дрожит её плечо. Я тоже это видел. Взгляды. Тяжелые, стеклянные, лишенные эмоций, но наполненные какой-то тупой, давящей бдительностью. Нас провожали глазами, как чужаков, вторгшихся на запретную территорию. Как лейкоциты смотрят на вирус, перед тем как накинуться и пожрать. «Мы здесь лишние, — билась в голове паническая мысль. — Мы — ошибка в их идеальном уравнении. И они это чувствуют. Не понимают умом, но чувствуют коллективным инстинктом улья». Я посмотрел на девочек. Настя сидела с прямой спиной, сохраняя внешнее спокойствие, но её пальцы нервно теребили край юбки. Соня кусала губы, готовая расплакаться. Они были такими живыми, такими яркими и... хрупкими на фоне этой серой массы. Внезапно меня накрыло осознание собственной беспомощности. Топор на поясе, который раньше давал уверенность, сейчас казался детской игрушкой. Что я смогу сделать этой железкой против сотен? Против всего этого мира, который решил нас отторгнуть? Если они решат напасть... Если Ольге, или кто там дергает их за ниточки, надоест играть в демократию... Нас просто сомнут. Затопчут. Растворят. — Не смотри на них, — тихо сказал я, накрывая ладонь Сони своей. — Просто не смотри в глаза. Мы для них сейчас как красная тряпка. Маски пионеров не просто приросли к остальным. Казалось, они уже начали переваривать носителей, вытесняя всё человеческое, заменяя души на устав внутренней службы. И самое страшное — я не знал, когда наступит критический момент. Может быть, прямо сейчас, за этим поворотом? Или ночью, когда мы уснем? Безопасность в «Совёнке» стала иллюзией. Тонкой, как папиросная бумага, которая вот-вот порвется. К вечеру мы, измотанные этим бесконечным ожиданием удара, снова собрались в столовой. — Пусто, — тихо сказал Шурик, не поднимая головы от пюре. — Мы обошли всё. Жилой сектор, техзону, пляж, лес, даже сбегали в старый лагерь. Ноль. Ни единого всплеска, кроме моих часов. — У меня тоже глухо, — Алиса зло разломила хлеб. — Они все пустые, Шурик. Куклы. Я провоцировала их, задавала вопросы, пыталась вывести на эмоции. Ничего. Стеклянные глаза и заученные фразы про «устав» и «пользу обществу». Здесь нет никого, кто бы сопротивлялся. — Может, мы ищем не то? — предположила Настя. — Может, Артефакт... нематериален? — Энергия должна иметь носитель, — отрезал Шурик. — Иначе она рассеется. — Надо валить, — прошептал я. — Шурик, мы не найдем его. А они... — я кивнул на дверь, — они скоро перейдут к активным действиям. Я чувствую. — Уходить бессмысленно, — упрямо ответил кибернетик. — Зачем? Без последнего артефакта мы ничего не сможем сделать. Это место «погибнет», хоть мы будем тут, хоть там. Я не уйду без Артефакта. Он должен быть здесь. Мы что-то упускаем. Надо искать. Провожая девочек до домика, я чувствовал себя загнанным зверем. — Запритесь, — приказал я им у двери. — И что бы ни случилось, никому не открывайте. Даже Ольге. Только мне или Шурику. Поняли? — Семён... — Соня порывисто обняла меня. — Мне страшно. — Мне тоже. Но мы прорвемся. Спите. Я поцеловал их — быстро, с привкусом горечи и тревоги — и шагнул в темноту.

***

Дорожка к моему домику казалась бесконечно длинной и неестественно прямой, словно взлётная полоса в никуда. Фонари горели тускло, их свет дрожал, выхватывая из темноты стволы сосен, похожие на тюремную решетку. Тишина давила на уши. Обычно в это время лес наполнен звуками — шорохами, скрипом веток, криками ночных птиц. Но сегодня мир как будто онемел. Я свернул к своему крыльцу и замер. Меня ждали. У входа в домик стояла Ольга Дмитриевна. Она не кричала, не топала ногой, как днём. Она стояла неподвижно, сложив руки на животе, и её лицо в мертвенном свете фонаря казалось высеченным из серого гранита. Рядом с ней, вытянувшись в струнку, застыл Антон. А за их спинами, в тени деревьев, стояли они. Пионеры. С десяток точно. Я не видел лиц, только белые рубашки, светящиеся в темноте, как призрачные саваны. Они стояли молча, плотным полукольцом, отрезая пути к отступлению. — Семён, — голос Ольги прозвучал мягко, почти ласково, но от этой ласки у меня по спине пробежал ледяной холод. Это был голос врача в психиатрической лечебнице, разговаривающего с буйным пациентом. — Мы ждали тебя. — Ольга Дмитриевна? — я попытался улыбнуться, но губы свело судорогой. Рука инстинктивно дернулась к поясу, к топору. — А что за собрание? Отбой же... — Ты болен, Семён, — перебила она, не меняя тона. — Мы все очень за тебя переживаем. Ты ведёшь себя... неправильно. Толпа за её спиной сделала синхронный шаг вперёд. Хруст веток под десятками ног прозвучал как выстрел. — Пионер так себя не ведёт, — продолжила Ольга, делая шаг ко мне. — Ты отделился от коллектива. Ты ставишь личное выше общественного. Ты пропускаешь линейки. Ты дружишь с теми, кто нарушает режим. Это симптомы, Семён. Глубокого расстройства. Ты забыл, кто ты. Но мы здесь, чтобы помочь. — Помочь? — я попятился. — Как вы хотите помочь, Ольга Дмитриевна? — Коллектив лечит, — монотонно произнёс Антон. Его глаза были пустыми, как объективы камер. — Частное — ничто. Общее — всё. Ты должен вернуться в строй. Ты должен стать настоящим пионером. — Мы должны вылечить тебя, — эхом отозвалась толпа. Голоса слились в один гулкий, вибрирующий шепот. — Стать настоящим пионером. Они надвигались. Медленно, неумолимо, как лавина. Я видел их глаза — стеклянные, лишенные даже намека на мысль. Это были уже не люди. Я понял: если я сейчас попытаюсь сопротивляться, меня просто сомнут. Свяжут, отберут топор, утащат в медпункт, вколют что-нибудь, и утром я проснусь таким же, как Антон. С пустой головой и желанием маршировать. Это был «Game Over». Нужно было врать. Врать так, как я не врал никогда в жизни. Спасать свою шкуру ценой... предательства? Нет, ценой хитрости. Я резко выпрямился, убирая руку с топора, и сделал вид, что испуганно оглядываюсь. Мое лицо исказила гримаса панического ужаса. — Ольга Дмитриевна! — выкрикнул я, хватая её за руку. — Я сам хотел к вам бежать завтра утром! Я... я не знал, кому сказать! Я боялся! Ольга замерла, сбитая с толку моей реакцией. Маска "карателя" на секунду треснула. — О чем ты, Семён? — О Шурике! О клубе! — я затараторил, захлебываясь словами, импровизируя на ходу. — Я же не просто так с ними ходил! Я следил! Мне показалось подозрительным, что они там запираются! Толпа затихла. Антон моргнул. — Что ты видел? — голос Ольги стал жестким, вожатским. — Радио! — выпалил я, тыча пальцем в сторону клуба кибернетиков. — Они собрали радио! Мощное! Я слышал... я слышал, как Шурик пытался настроиться на волну! На западную волну! Они хотят связаться с... с капиталистами! С врагами! Передать секреты лагеря! Бред был феерический, в духе самых параноидальных шпионских романов 30-х годов. Но именно этот бред идеально ложился в их искаженную, фанатичную картину мира. — Шпионаж? — прошипела Ольга, и её глаза сузились. — Предательство Родины? — Я не был уверен! — я схватился за голову. — У меня не было доказательств! Поэтому я ходил с ними, притворялся другом! Он сказал, что завтра утром передатчик будет готов окончательно. Я хотел поймать их с поличным! Ольга Дмитриевна, я пионер! Я хочу спасти лагерь! Они выходят на связь строго на рассвете, в 05:30, из-за прохождения сигнала. Если ворвемся сейчас — найдем просто кучу деталей. Нужно взять с поличным во время сеанса Повисла тишина. Ольга смотрела на меня, сканируя. Я старался не моргать, изображая преданность идеалам и панику. Наконец, она выдохнула. Лед в её глазах растаял, сменившись одобрением. А потом она повернулась к толпе, и в её голосе снова зазвучала сталь. — Завтра утром мы поймаем предателей с поличным. Отряд займёт позиции вокруг клуба на рассвете. Будем следить за каждым их шагом. Ждать сигнала Семёна. До тех пор — ни звука. Ясно? — Так точно! — единым выдохом отозвалась тьма. — Но, — Ольга снова посмотрела на меня, — меры предосторожности необходимы. Ты выглядишь уставшим, перенервничал. Иди спать. Завтра утром мы разберемся с этими... предателями. Антон! — Я! — гаркнул сосед. — Головой отвечаешь за Семёна. Проследи, чтобы он выспался, и никто его не беспокоил. Для его же безопасности. — Так точно, пионервожатая! — козырнул Антон. — Спокойной ночи, пионер, — Ольга скупо улыбнулась мне и растворилась в ночи. Мы вошли в домик. Дверь захлопнулась, и Антон тут же повернул ключ в замке, убрав его к себе в карман. — Ложись, — скомандовал он, садясь на стул у двери. — Я буду дежурить. Я лег на кровать, не раздеваясь. Сердце колотилось так, что казалось, ребра треснут. Я купил нам время. Но очень мало. Утром они придут в клуб. Утром всё закончится. Действовать надо было сейчас. Я лежал, глядя в темноту, и слушал дыхание Антона. Он сидел неподвижно, как истукан, глядя прямо перед собой. Робот. Функция охраны. Прошло десять минут. Двадцать. — Антон, — позвал я тихо. — Воды хочу. — Спи, — отозвался он. — В горле пересохло. Сил нет. Дай флягу, она в рюкзаке. Антон медленно, с грацией экскаватора, повернул голову. Пионерская программа боролась с инструкцией "забота о товарище". Забота победила. Он встал и потянулся за флягой. Это был мой шанс. Я метнулся с кровати бесшумно, как тень. Одним прыжком сократил дистанцию. Моя рука обвилась вокруг его шеи, пережимая сонную артерию. Антон дернулся, захрипел, пытаясь схватить меня. Он был сильным, этот "идеальный пионер", но я дрался за свою жизнь. И за жизнь девочек. — Прости, — прошипел я ему в ухо, сжимая захват. — Спи. Просто спи. Через несколько секунд он обмяк. Я аккуратно опустил его на пол. Обыскал карманы, нашел ключ. Привязал руки к кровати его ремнём. Всё. Пути назад нет. Я — враг народа. Беглец. Я схватил свой рюкзак, проверил крепление топора и выскользнул в ночь. Лагерь спал тревожным сном. По аллеям ходили патрули — по двое, с фонариками. Режим концлагеря включался на полную. Я крался тенями, перебегая от куста к кусту. Домик девочек. Я тихонько поскребся в дверь условным стуком. Дверь тут же открылась. На пороге стояла Настя, бледная, но собранная. За ней выглядывала испуганная Соня. — Семён? — шепнула она. — Почему так рано? — Уходим, — выдохнул я. — Сейчас. Меня раскрыли... почти. Я вырубил Антона. У нас мало времени, пока патруль не пройдет. Собирайтесь! Только самое необходимое! Девочки не задавали вопросов. Они видели мое лицо. Через минуту они были готовы. И, к моему удивлению и мрачному удовлетворению, они не надели юбки. Они натянули те самые короткие шорты. — Куда теперь? — спросила Настя. — За Алисой, к кибернетикам, в клуб, забираем всё и валим. Домик Алисы и Слави. Самая опасная часть. Славя спит чутко, а она — правая рука Ольги. Я оставил девочек в кустах, а сам бесшумно поднялся на крыльцо. Осторожно нажал на ручку. Дверь поддалась. Ну конечно. Зачем Славе запираться? В её мире все друг другу товарищи, а образцовому пионеру от своих скрывать нечего. Я скользнул внутрь, стараясь не скрипнуть половицами. Славя спала, свернувшись калачиком, обнимая подушку. Алиса лежала на спине, раскинув руки. Я подкрался к рыжей и зажал ей рот рукой. Она распахнула глаза, полные ужаса, и дернулась, готовая ударить. — Тише! — одними губами прошептал я. — Это я. Семён. Валим. Началось. Алиса мгновенно всё поняла. Она кивнула, сбрасывая мою руку, и бесшумно сползла с кровати, хватая свою юбку и зажигалку. Мы выбрались так же, через дверь, прикрыв её за собой. — Что случилось? — спросила она уже на улице, застегивая сандалии. — Меня пытались "перевоспитать", — мрачно ответил я. — Я объявил Шурика шпионом, чтобы выиграть время. Утром они будут штурмовать клуб. Алиса присвистнула. — Красиво. Значит, война. Мы подобрали девочек и короткими перебежками, прячась от лучей фонариков патрульных, добрались до клуба кибернетиков. — Открывайте! — зашипел я, негромко стуча в дверь. Замок щелкнул. Нас впустили. Шурик и Электроник выглядели так, словно не спали неделю. — Семён? — Шурик поправил очки. — Почему так рано? — К черту расчеты! — я запер дверь на замок и подпер её стулом. — Ольга сошла с ума, она с десятью пионерами хотела меня перевоспитать. Насильно. Я еле вырвался, вырубил Антона и теперь в бегах. Лагерь перешел в фазу активной зачистки. Завтра утром они будут штурмовать клуб, потому что «вы капиталистические шпионы». У нас нет времени искать Артефакт по кустам. Надо уходить в бункер. Прямо сейчас. — Но без Четвертого элемента... — начал Электроник. — Найдем потом! Или придумаем что-то! — рявкнула Алиса. — Здесь нас просто сожрут! Шурик на секунду замер, просчитывая варианты. Потом кивнул. — Логично. Вероятность выживания тут стремится к нулю. Уходим. Сначала в клуб. Соберём всё.

***

По прибытию в клубе сразу воцарилась атмосфера контролируемой паники. Шурик и Электроник лихорадочно скидывали в вещмешки приборы, батарейки, мотки проводов. Алиса запихивала в карманы остатки сухпайка. Каждая секунда промедления казалась преступлением. Я стоял в стороне, прислонившись плечом к косяку, и следил за окном. Рука привычно лежала на рукояти топора. Но взгляд мой то и дело возвращался к верстаку, где под корпусом радиостанции был грубо смонтирован наш «детектор» — неказистая коробочка с тумблером и шкалой. Он был выключен. Но даже в таком состоянии он притягивал взгляд, как магнит. В голове, словно шестеренки ржавого механизма, со скрежетом проворачивались обрывки фраз, фактов и наблюдений, которые я старательно игнорировал всё это время. «Аномальная энергия»... — пронеслось в мыслях. «Выброс»... — Энергия искала выход. «Артефакты»... — Мы искали предметы. Вещи. Но что они дают? «Дают защиту от прирастания к маске пионера»... — Я посмотрел на девочек. На Эла. Они оставались собой, когда все вокруг превращались в “пионеров”. Но Элу становится тяжелее, а девочки держатся как ни в чём не бывало. «Ходячий очиститель воздуха»... — Они оставались собой благодаря нашим с Шуриком артефактам. Так? Допустим. Я перевел взгляд на топор. «Детектор пищит на топор»... — Шурик сказал, что фон забивает всё сильным излучением. Потому что он появился в первый выброс. Он всегда был рядом со мной… С того самого дня… «Первый выброс был в самом начале, 31 год назад, когда мы все попали в лагерь»... Когда мы попали… В лагерь. Я замер. Дыхание перехватило. В глазах потемнело от чудовищной, невозможной догадки. Это был шок. Настоящий, парализующий шок. Я стоял с огромными, полными ужаса и осознания глазами, глядя на эту нелепую коробочку. — Шурик... — мой голос прозвучал глухо, словно из подвала. Кибернетик не обернулся, продолжая паковать какой-то аппарат. — Семён, время! — Шурик! — рявкнул я так, что Электроник вздрогнул. — Включи детектор. Шурик замер и медленно повернулся. — Зачем? — Включи! — я сглотнул вязкую слюну. — На самый слабый режим. На минимум чувствительности. — Семён, мы торопимся... — Ну же! — перебил я. — И все... отойдите от него. Ну скорее! В моем голосе было что-то такое, что заставило их подчиниться. Шурик, недоуменно пожав плечами, протянул руку и щелкнул тумблером. Прибор тихо пискнул. Стрелка лениво качнулась в зеленой зоне. Слабый, едва слышный сигнал. — Отойдите, — скомандовал я. — В тот угол. Живо. Шурик, Электроник и Алиса попятились. Я схватил Соню и Настю за руки и потянул их за собой, в самый дальний угол комнаты, к двери. Детектор затих. Стрелка упала на ноль. Полная тишина. Шурик нахмурился, взглянув на меня поправляя очки. В его глазах мелькнуло непонимание. — Девочки... — я повернулся к ним. Сердце колотилось где-то в горле. — Подойдите к детектору. Пожалуйста. Соня и Настя переглянулись. В их глазах читалось недоумение, но они доверились мне. — Ладно... — неуверенно протянула Соня. Они сделали шаг вперед. Пик. Короткий, четкий звук. Но я уже знал, что будет дальше. Еще шаг. Пик-пик. Звук стал громче, настойчивее. Стрелка дернулась и поползла вверх. Этот писк врезался в мозг, отдавая горечью где-то глубоко во мне. Девочки сделали еще один шаг к столу. Пик-пик-пик! Писк усиливался с каждым сантиметром. Он становился тревожным, заполняя собой комнату. Шурик, Эл и Алиса молча смотрели. Девочки подошли вплотную к детектору. БИИИИИИИИИП! Детектор заверещал, захлебываясь от перегрузки. Стрелка билась в ограничитель, готовая сломаться. Энергия, которую он фиксировал, была колоссальной. Соня удивленно моргнула, глядя на беснующуюся коробочку. — Ой, и что же это? — спросила она с детской непосредственностью. Настя, более догадливая, посмотрела на её руку. — Наверное, это наш браслет, — предположила она тихо. — Мы нашли артефакт. В комнате повисла тишина. Только надрывный писк детектора сверлил мозг. Соня обернулась ко мне. На её лице играла радостная, облегченная улыбка. — Наш браслет – артефакт? — спросила она. Я молчал. Я не мог выдавить из себя ни слова. Я смотрел на них — на двух самых красивых, самых близких мне людей в этом безумном мире — и понимал, что спасения не будет. Или оно будет стоить слишком дорого. Цену, которую я не заплачу никогда, даже если на кону будет стоять само существование Вселенной. Эта мысль обожгла, как раскаленное железо, выжигая из души остатки надежды на счастливый финал. Она увидела мой взгляд. Улыбка медленно сползла с лица Сони. Радость в её глазах сменилась тревогой, а потом и страхом. — Наш браслет... Артефакт, да? — повторила она, уже без тени улыбки, в её голосе была дрожь. — Семён... — испуганно прошептала Настя. Я медлил, чувствуя, как каждое слово дается с трудом, словно я вырываю их из собственной груди. — Артефакт — это... — я выдохнул. — Это вы, девочки. Немая сцена. Слова повисли в воздухе, тяжелые и необратимые, как приговор.

***

Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец, но всплеска не последовало. Только гулкое, давящее эхо в ушах и пронзительный визг детектора, который продолжал надрываться, захлебываясь от зашкаливающих показателей. — Что за бред? — первой отмерла Алиса. Она нервно дернула плечом, и в её голосе, обычно насмешливом, сейчас звучал испуг пополам с агрессией. — Семён, ты дурак или притворяешься? Перегрелся? Очевидно же, что у них в карманах что-то есть! Тот же браслет, или... не знаю, заколка какая-нибудь! Выверните карманы, живо! Чтобы этот идиот прекратил нести бред. Я не ответил. Я даже не посмотрел в её сторону. Весь мир для меня сейчас сузился до двух пар испуганных глаз — зеленых и голубых, — которые смотрели на меня с такой беззащитной мольбой, что сердце сжималось в крошечный, болезненный комок. Я медленно подошел к столу. Моя рука накрыла дрожащий корпус «Альпиниста». Щелчок тумблера прозвучал как выстрел. Писк оборвался. Наступившая тишина была оглушительной. Она давила на перепонки сильнее любого шума. В этой тишине было слышно, как тяжело дышит Электроник, как шуршит одежда Алисы, и как бешено, в унисон, колотятся сердца девочек. Я не сводил с них глаз. Шагнул вплотную. Соня вздрогнула. Настя замерла, как статуя. — Мы должны рассказать им, — тихо произнес я. Мой голос был полон печали, но в нем звучала и твердость. Девочки переглянулись. В этом мгновенном обмене взглядами промелькнула целая вечность паники и сомнений. Но потом они посмотрели на меня. И в моих глазах они увидели то, что им было нужно сейчас больше всего на свете — обещание. Обещание, что я буду рядом. Что я не дам их в обиду. Что мы — всё ещё «бутерброд», и нас не разлепить. Они медленно, обреченно кивнули. — Рассказать что? — переспросил Шурик. Он стоял, опершись руками о стол, и его очки хищно блестели в свете фонаря. Он уже начал догадываться. Его мозг, работающий как суперкомпьютер, уже подбирал варианты, отбрасывая невозможные и оставляя только невероятные. Я вздохнул и крепко обнял девочек за плечи, прижимая их к себе. Это был жест защиты. Декларация: «Они со мной. Тронете их — будете иметь дело с моим топором». — До попадания в лагерь, — начал я, чувствуя, как они дрожат под моими руками, — Соня и Настя были одним человеком. Электроник выронил плоскогубцы. Они звякнули об пол, но никто не обратил внимания. Алиса открыла рот, но не издала ни звука, глядя на нас, как на призраков. — Физически одним, — продолжил я, гладя девочек по плечам, успокаивая. — Одна девочка. Одна жизнь. Одна память. Они проснулись в автобусе уже вдвоем. Разделенные. Я посмотрел на Шурика. — Они чувствуют друг друга, Шурик. Физически. Боль, прикосновения, тепло, холод. Если ущипнуть одну — больно будет другой. Они могут читать мысли друг друга. Они — единая система, разнесенная в пространстве на два тела. Они не просто носители Артефакта. Они и есть Артефакт. Живой. Соня всхлипнула и уткнулась мне в грудь. Настя стояла с сухими глазами, гордо вздернув подбородок, но её пальцы вцепились в мою рубашку так, что побелели костяшки. Шурик молчал. Долго. Он смотрел на девочек, и его лицо, обычно бесстрастное, начало меняться. Брови поползли вверх, губы приоткрылись. Он снял очки дрожащей рукой, протер их, снова надел. А потом он... улыбнулся. Это была не улыбка маньяка или циника. Это была улыбка человека, который только что увидел чудо. Увидел решение уравнения, которое считалось нерешаемым. — Невероятно... — выдохнул он. — Просто невероятно. Он начал ходить взад-вперед по тесному клубу, размахивая руками, захлебываясь от внезапного озарения. — Это же всё объясняет! Абсолютно всё! Смотрите! Он резко остановился перед нами, тыча пальцем в воздух. — Выброс! Тот самый первый выброс, тридцать один год назад. Мы думали, он материализовывал энергию только в предметы. В неживую материю. Топор, часы, зажигалка — это всё «якоря». Конденсаторы. Но что, если... что, если в эпицентре оказалась живая душа? Его глаза горели фанатичным огнем. — Энергия не смогла превратить человека в предмет! Это противоречит законам биологии! Вместо этого она подействовала иначе. Она расщепила саму структуру личности! Протоличности! — Прото... что? — сипло спросила Алиса. — Протоличность! — восторженно повторил Шурик. — Исходный человек! Выброс ударил по ней, но не убил, а преломил, как призма преломляет луч света! Разделил спектр! Он подскочил к нам, глядя на девочек с благоговением. — Эмоцио и Рацио! Интуиция и Логика! Я давно это заметил. Выброс разделил их, дав каждой части свое тело, свою автономию, но... — он поднял палец вверх, — он не разорвал связь! Квантовая запутанность на макроуровне! Вы связаны невидимой нитью, которая крепче любой материи. Вы — единая личность, существующая в двух точках пространства одновременно. Это... это гениально! Это потрясающе! Шурик смотрел на них так, словно они были не просто девочками, а доказательством существования Бога. — Живой Артефакт... — прошептал он. — Вы не просто ключ. Вы — мост. Вы — доказательство того, что этот мир может не только копировать и консервировать, но и создавать что-то новое. Уникальное. Настя медленно подняла на него глаза. В них больше не было страха. Только удивление. — То есть мы... не уроды? — тихо спросила она. — Не ошибка? — Ошибка?! — возмутился Шурик. — Вы — венец творения этой аномалии! Вы — чудо! С научной точки зрения вы — самое потрясающее, что здесь есть. — Просто космос, — добавил я, крепче обнимая их. — Я же говорил. Соня подняла голову, и на её заплаканном лице расцвела робкая, неуверенная улыбка. Алиса, которая всё это время стояла в углу, привалившись к стене, медленно сползла по ней, пока не села на корточки. Она достала свою зажигалку, щелкнула крышкой, но огня не зажгла. Просто смотрела на блестящий металл. — Охренеть... — выдохнула она в полной тишине. — Я просто в шоке. Две девки из одной... Нет, ну вы реально больные. Все вы. Она подняла на нас взгляд, в котором смешались шок, неверие и какое-то странное, дикое уважение. — Но это... это круто, чёрт возьми. Реально круто. Я стоял в полумраке клуба, обнимая двух самых удивительных существ в этой вселенной, слушал восторженный бред кибернетика и грубую похвалу хулиганки, и понимал одно: мы нашли четвертый артефакт. И этот элемент был не в кустах и не в земле. Он бился прямо здесь, под моими руками. В двух сердцах, стучащих как одно. Шурик, казалось, вообще перестал воспринимать окружающую действительность как угрозу. В его глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь, который я видел, когда он говорил о бункере. Он схватил со стола какой-то листок, начал что-то лихорадочно чертить огрызком карандаша, его руки дрожали от возбуждения. — Вы хоть понимаете масштаб? — забормотал он, обращаясь скорее к вечности, чем к нам. — Это же... это феноменально! Живая матрица! Мы должны провести тесты! Замерить резонанс! Изучить структуру связи! Это не просто выход — это прорыв! Безграничный потенциал! Мы напишем диссертации! Мы войдем в историю как первооткрыватели новой формы существования материи! Он сиял. В этом грязном, полутемном клубе, посреди ночного кошмара и тотальной неопределенности, он видел Нобелевскую премию и научное бессмертие. — В какую, к черту, историю, гений? — голос Алисы прозвучал как удар хлыста, резко оборвав этот научный экстаз. Она шагнула в круг света, и её лицо было перекошено от злости пополам с отчаянием. — Ты оглянись, Эйнштейн! — она широким жестом обвела пыльные стены и зашторенные окна. — Мы заперты в лагере, который сходит с ума! Мы в долбаной временной петле! Какая к черту история, если мы скоро сдохнем?! Шурик замер с открытым ртом, карандаш застыл в воздухе. Алиса тяжело дышала, сжимая в руке свою зажигалку до побеления костяшек. — И самое главное, — она понизила голос, и от этого он стал ещё страшнее, пробирая до дрожи. — Ты сам сказал: чтобы спастись, нужно вернуть Артефакты в источник. В ту воронку. В энергию. Она ткнула пальцем в сторону топора на моем поясе, потом на свою зажигалку. — Железки — ладно. Бросил и забыл. А их? — она кивнула на Соню и Настю, которых я прикрывал собой. — Как ты собираешься возвращать их? Слова повисли в воздухе тяжелым, свинцовым облаком. Все замолчали. Тяжело, страшно. Эйфория открытия рассыпалась в прах. До всех, наконец, дошел полный, чудовищный смысл того, что мы узнали. Вернуть в источник. Расщепить? Уничтожить? Чтобы спасти этот проклятый мир, мы должны... пожертвовать ими? Я почувствовал, как Настя в моих руках снова окаменела, превратившись в натянутую струну, а Соня мелко, загнанно задрожала, уткнувшись мне в грудь. Шурик побледнел. Его взгляд заметался, он открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, возразить, придумать другую теорию, соврать во спасение... Но сказать он ничего не успел. За окном, в мертвой, ватной тишине ночного лагеря, отчетливо хруснула ветка. Мы замерли, боясь даже вздохнуть. А затем послышались шаги. Тяжелые, уверенные шаги, приближающиеся к дверям клуба. Они остановились прямо у порога, отрезая нас от выхода. Звякнула тяжелая связка ключей. Холодный, металлический перезвон прозвучал в этой тишине как приговор. Следом раздался сухой, противный скрежет — кто-то снаружи медленно, с хозяйской уверенностью, вставил ключ в замочную скважину.