Глава VIII После крика

Комната тяжело пахла целебными травами. И кровью. Я всей душой ненавижу этот тошнотворный, металлический запах. Он всегда служит жестоким напоминанием о том, что хрупкая смертность неустанно стоит за твоим левым плечом, даже если в своих руках ты уверенно держишь нити самого мироздания. Роды прошли мучительно тяжело. И вовсе не из-за слабости моей магии, а исключительно из-за моего собственного, осознанного выбора. Я ведь могла легко снять эту первобытную боль одним коротким заклинанием. Могла полностью нивелировать любой риск. Могла навсегда убрать из этого таинства всё грязное, человеческое. Но я принципиально не стала этого делать. Я до дрожи хотела, чтобы всё происходящее было по-настоящему. Чтобы его новая нить намертво вплелась в ткань бытия не через холодную, бездушную формулу, а через мое собственное, живое усилие. Глупо. Как оказалось, даже теперь, после стольких лет ледяного расчета, во мне иногда просыпается эта непростительная человеческая глупость. Когда раздался его первый, пронзительный крик, мир даже не дрогнул. Я первым делом тщательно это проверила. Самое первое, что я сделала, — я не бросилась брать его на руки, повинуясь материнскому инстинкту. Я хладнокровно раскрыла перед собой великий узор. Его жизненная нить была ослепительно яркой. Невероятно плотной. Без единого предательского надрыва и без малейшего критического напряжения на соседних линиях судеб. Абсолютно стабильной. И только убедившись в этом, я наконец-то позволила себе посмотреть на него. Золотые волосы — слишком густые и светлые для новорожденного младенца. Горячая, дышащая жизнью кожа. Крошечные, хрупкие пальцы, которые инстинктивно сжались, стоило мне лишь едва коснуться его ладони. Простой младенческий рефлекс. Но я отчетливо почувствовала в этом слабом жесте нечто неизмеримо большее. Я взяла его на руки пугающе осторожно. Так берут не хрупкий хрусталь, а само грядущее будущее. Он не был моей трагической ошибкой. Не был слепой, жестокой случайностью. Не был мимолетным импульсом. Он был безупречно рассчитан. И всё же… Он был моим. Я медленно провела дрожащим пальцем по его бархатной щеке. — Ты никогда не повторишь его горькую судьбу, — прошептала я. Не вслух. Я произнесла эту клятву глубоко внутри себя. Я уже кристально ясно знала, кем именно он станет. Блистательным принцем. Безупречным героем. Идеальным лицом того самого, правильного «долго и счастливо». Я собственными руками выстрою для него этот путь — прямой и нерушимый. Без опасных самовольных отклонений. Без коварных, лишних поворотов судьбы. Без зловонных болот, которые смеют дышать и жить вне моей идеальной системы. Я улыбнулась. Мягко, искренне. Так, как не позволяла себе улыбаться уже очень давно. Он широко открыл глаза, и в них не было ни холодного расчета, ни выверенной конструкции. Ни тяжести великого предназначения. В них плескалась только абсолютная, первозданная чистота. И это было смертельно опасно. Чистота — это всегда отсутствие жесткой формы. А отсутствие формы неминуемо притягивает к себе гибельную случайность. Я крепче прижала его к своей груди. — Ты станешь самым центром великого узора, — тихо, но твердо сказала я. И двигала мной вовсе не банальная жажда абсолютной власти. Центр — это далеко не вершина мира. Центр — это самое безопасное, самое защищенное место во всем мироздании. Если этот жестокий мир однажды снова попытается выровнять свою ткань, он никогда не посмеет тронуть свой центр. Я лично за этим прослежу. Я всё выстрою. Я намертво закреплю каждую нить. Я больше никогда не потеряю того, кого люблю. Никогда.