Глава I Месяц

(от лица Чарминга) Иметь в запасе целых полгода — это поистине непозволительная роскошь, однако мне с лихвой хватило и одного месяца, чтобы полностью перекроить себя. Если в той, прошлой жизни я часами простаивал перед зеркалами, упиваясь тем, как послушное отражение безупречно повторяет каждый мой изящный жест, то теперь я больше не тренировался ради показной красоты движения, отдавая предпочтение изнуряющим, монотонным повторениям одних и тех же связок. Я слишком хорошо знал, где именно допустил фатальную ошибку: я был непозволительно прямолинеен, слишком самоуверенно ждал заранее приготовленных аплодисментов и был всецело поглощен лишь тем, чтобы выглядеть ослепительным героем, тогда как в этот раз мне предстояло научиться быть истинным победителем. Мой тренировочный меч стал значительно тяжелее после того, как я намеренно добавил к нему вес, ведь если прежде я привык одерживать верх исключительно показательно и театрально, то теперь мне требовалась холодная, беспощадная эффективность, полностью лишенная пустых жестов, картинных поз и жаждущих зрелищ зрителей. Даже когда руки невыносимо ныли от напряжения, а плечи горели огнем, я принципиально не позволял своему телу привыкнуть к этой боли, прекрасно понимая, что любая привычка неизбежно порождает слабость. С туманного рассвета и до самых глубоких сумерек я безостановочно работал на закрытом заднем дворе материнского особняка — вдали от льстивых придворных и без малейшего расчета на публику, оставив в своем мире лишь себя самого, холодную сталь и звенящую тишину. Мое тело до сих пор отчетливо помнило грубую первобытную силу этого огра, его неуклюжий, но сокрушительный размах и тот унизительный момент, когда он намертво прижал меня к дереву, полностью лишив пространства для маневра. До дна испив чашу той ошибки, теперь я раз за разом проживал ее совершенно иначе: отрабатывая скользящий шаг в сторону, резкую подсечку и точный, разящий удар снизу вверх, я целенаправленно учился не вступать в бессмысленный спор с превосходящей силой, а играючи заставлять ее промахиваться. Время от времени мать молчаливо наблюдала за моими изнурительными тренировками с высокого балкона, и ей совершенно не нужно было ничего говорить, поскольку она и без лишних слов видела, что я навсегда избавился от своей прежней легкомысленной спешки. Что же касалось охраняющего башню дракона, то с ним все обстояло куда проще: в предстоящей схватке с огнедышащим ящером не было ничего личного — только холодный математический расчет и специально подготовленные матерью доспехи, которые были не просто банально зачарованы, а скрупулезно выверены. Заучивая истины о том, что драконья чешуя уязвима к холоду, пламя рассеивается при правильном отражении, а перепончатые крылья имеют критическую слабость у самого основания, я изучал эти магические чертежи с таким исступлением, словно от этого зависела моя жизнь — каковой она, по сути, и являлась. Если в прошлой жизни я наивно полагал, что дракон является главным героическим испытанием, то теперь кристально ясно понимал: этот зверь — всего лишь громоздкий замок на нужной мне двери, в то время как самое главное сокровище дожидается меня гораздо дальше. Парадоксально, но самым изматывающим испытанием стало вовсе не владение тяжелым оружием, а гнетущее ожидание роковой полуночи, ведь я до мельчайших деталей знал, какой именно предстанет передо мной Фиона, и был готов к тому, что в мерцании свечей я увижу вовсе не прекрасную принцессу, а массивного зеленокожего огра. И если бы мне не довелось пережить этот шок однажды, я, вероятно, замер бы в оцепенении, но мучительное воспоминание о том, как искренне счастлива она была рядом с ним, парадоксальным образом даровало мне абсолютное, ледяное спокойствие. На этот раз я не испытывал к ее проклятому облику ни малейшего отвращения — во мне говорило лишь непоколебимое чувство собственного права на то, что принадлежит мне по контракту, ведь тогда она выбрала этого монстра лишь потому, что просто не знала ничего лучшего, и теперь я был намерен наглядно продемонстрировать ей эту разницу. В то время как я оттачивал боевые навыки, мать все последние дни перед отъездом была занята тем, что виртуозно переписывала тонкие условия древнего проклятия, и я даже не утруждал себя расспросами о деталях, твердо зная главное: мой поцелуй неизбежно снимет ее чудовищную форму, а магия накрепко зафиксирует любовь. Этот идеально выверенный механизм должен был сработать без единого сбоя и малейших случайностей, потому что, хотя классические сказки и обожают слепые случайности, мы с матерью больше не собирались полагаться на благосклонность судьбы. Накануне долгожданного отъезда, молчаливо замерев у распахнутого окна, я смотрел в темноту и думал о том, что далекая каменная башня все еще покорно ждет своего часа, неповоротливый огр беспечно дрыхнет в своем грязном болоте, а недалекий лорд Фаркуад еще даже не осознал, что для достижения величия ему жизненно необходима жена. Весь этот огромный мир вокруг казался до смешного хрупким и застывшим в своей первозданной, почти безупречной невинности. Когда неслышно подошедшая со спины мать негромко спросила, готов ли я к предстоящему путешествию, я сухо ответил, что был готов к нему еще в прошлой жизни, на что она, приблизившись вплотную, строго напомнила о том, что на сей раз у меня нет ни единого права на ошибку. Встретившись с ней холодным, немигающим взглядом, я заверил ее, что в этот раз никаких ошибок не предвидится. Внутри меня не осталось ни капли былого страха — только пугающая, кристальная ясность мысли и твердое осознание того, что я больше не намерен отчаянно бороться за благосклонность судьбы, а собираюсь властно забрать свое законное право задолго до того, как эта капризная девка посмеет выбрать кого-то другого. И если какой-нибудь высокоморальный глупец осмелится назвать мой поступок нечестным, пусть вспомнит о том, что сказки по своей природе никогда не были справедливыми: они всегда цинично выбирают победителя, и в этот раз этим победителям суждено стать мне.