Глава XVII Цена

(от лица Гарольда) Неподвижно возвышаясь подле королевского трона, я почти физически ощущал, как невыносимо тяжелеет венчающая мою голову золотая корона — и давила на нее вовсе не старческая немощь или груз прожитых лет, а свинцовая тяжесть страшного, разрушительного знания. В то время как ликующая толпа видела перед собой лишь ожившую любовную сказку, сотканную из слепящего света, аромата тысяч цветов и торжественной музыки, я с содроганием смотрел прямо в лицо неотвратимым последствиям моей давней, проклятой сделки. Когда моя единственная дочь Фиона — моя родная кровь и моя величайшая гордость — медленно шла по освещенному проходу, каждый ее грациозный шаг отзывался в моей истерзанной душе вовсе не радостным торжеством, а гнетущим, парализующим чувством вины и ответственности. У алтаря ее преданно ожидал статный юноша, которого весь этот наивный мир почтительно величал благородным принцем: ослепительно красивый, непоколебимо уверенный в себе и пугающе спокойный, но, вглядываясь в его идеальные черты, я с леденящим ужасом видел в нем лишь свое собственное искаженное отражение. Это пугающее сходство крылось не в банальном разрезе глаз или овале лица, а в самой его внутренней оси — в том несгибаемом, жестоком упрямстве и абсолютной, врожденной уверенности в своем исключительном праве на власть, которые недвусмысленно кричали о том, что передо мной стоит мой собственный сын, который именно сегодня, на глазах у всего королевства, берет в жены свою единокровную сестру. Никто из присутствующих в этом сверкающем зале даже не подозревал об этой чудовищной, противоестественной тайне, и я поклялся себе, что они не узнают о ней до самого конца времен. Сжав пальцы на подлокотниках так сильно, что побелели костяшки, я чувствовал, как холодный металл короны будто безжалостно врезается мне прямо в виски, пока мой лихорадочный взгляд не встретился с глазами Феи-Крестной, невозмутимо наблюдающей за церемонией с верхнего яруса. Она всегда наблюдала за мной, ни на секунду не ослабляя своей невидимой хватки, а ведь когда-то, в своей безграничной наивности, я смел надеяться, что наша грязная сделка навсегда аннулируется сразу после моей свадьбы с Лилиан. О, как же жестоко я заблуждался, забыв о том главном правиле, что контракты, заключенные с феями, никогда не заканчиваются на тех, кто их подписал — они прорастают своими ядовитыми корнями в следующие поколения, хладнокровно взимая плату судьбами собственных детей. Даже сейчас я до мельчайших подробностей помнил ту промозглую ночь, когда в отчаянии дал свое согласие: я помнил, как ледяная болотная вода сомкнулась вокруг моего крошечного, склизкого тела, и как животный, неконтролируемый страх навсегда остаться жалким, всеми забытым земноводным сломал мою волю. Тогда я малодушно выбрал золотой трон, громкое человеческое имя и саму возможность больше никогда не смотреть в отвратительное отражение болотной глади, а сегодня я был вынужден молча, с застывшей на губах фальшивой улыбкой, смотреть на то, как истинная цена моего эгоистичного выбора стоит у алтаря. Чарминг произносил слова священной клятвы пугающе твердо, без единой спасительной запинки или тени сомнения, а Фиона вторила ему с такой пронзительной, ослепляющей искренностью, свято веря в каждый произнесенный слог, что казалось, будто весь этот огромный мир сузился до размеров двух идеальных фигур в центре светового круга. В каком-то смысле так оно и было, однако в этой безупречной пасторальной картине крылась одна темная, невыразимо жуткая деталь, о которой эти двое даже не догадывались — их общая, родная кровь. Вновь поймав на себе холодный, расчетливый взгляд Феи, я прочитал в нем лишь абсолютное, сытое спокойствие архитектора, для которого этот противоестественный союз являлся лишь гениальным завершением выстроенной конструкции и идеальным замыканием магического круга. Но для меня это был не просто круг, а туго затянутая на моей шее удавка. Когда их губы наконец слились в поцелуе и огромный зал предсказуемо взорвался громогласными аплодисментами, я послушно принялся хлопать вместе со всеми, изо всех сил стараясь сохранить непроницаемое лицо, ведь истинный король не имеет права дрогнуть на публике, равно как не имеет на это права и любящий отец. Я слишком хорошо понимал, что если я сойду с ума и выкрикну им в лицо эту тошнотворную правду, то в то же мгновение рухнет абсолютно всё: моя ни в чем не повинная Фиона навсегда потеряет веру в добро и любовь, Чарминг лишится законного права на вожделенный трон, а всё Тридевятое королевство погрузится в пучину кровавого хаоса, навсегда утратив свою хваленую стабильность. Порой абсолютное, глухое молчание становится самой надежной защитой, а многослойная, чудовищная ложь превращается в непробиваемый щит. Глядя на их сияющие лица, я отчаянно, почти истерично убеждал самого себя в том, что они совершенно счастливы в своем неведении, а значит, моя тайна не причиняет им никакого реального, осязаемого вреда — ведь разве не в этом заключается суть великого милосердия? Невидимая корона еще немного отяжелела, но теперь я ощущал ее невыносимый гнет не на своей седой голове, а глубоко в собственной груди, раздавленной невыносимым чувством вины. Только сейчас я с кристальной ясностью осознал, что в этой блестящей, безупречно разыгранной истории я остался единственным человеком, который по-настоящему расплачивается за чужие амбиции и собственные страхи. И если непомерной ценой за мир и стабильность моего королевства является моя собственная, сгнившая заживо душа, я буду безропотно платить эту цену до самого конца. Пока дышу.