Глава XIX Первый год

(от лица Фионы) Весь первый год нашей супружеской жизни пролетел настолько безмятежно и тихо, что порой меня охватывал иррациональный страх внезапно проснуться и вновь услышать сухой, свистящий и упрямый гул ветра в бойницах проклятой башни. Но всякий раз, с замиранием сердца открывая глаза, вместо ледяного сквозняка я слышала лишь ровное, умиротворяющее дыхание спящего рядом мужа. Просыпаясь раньше него, я подолгу наблюдала за тем, как робкие лучи утреннего солнца скользят по его лицу, делая его облик почти таким же юным, каким он запомнился мне в день своего триумфального появления в моей темнице. В те страшные минуты я наивно полагала, что ему совершенно неведом страх, и впоследствии часто задавалась вопросом: неужели он действительно ничего не боялся? Сама я была до смерти напугана, хотя изо всех сил прятала свою нервную дрожь за вымученной улыбкой и напускной стойкостью, но в его ясных глазах тогда действительно не было ни тени испуга. Лишь теперь, прожив с ним бок о бок целый год, я окончательно поняла, что его непоколебимая уверенность — это вовсе не отрепетированная героическая поза, а его единственно возможный, абсолютно естественный способ существовать в этом мире. Мой родной дворец тоже предстал передо мной совершенно иным, нежели в тусклых детских воспоминаниях: теперь он казался мне куда более огромным, широким и наполненным истинным смыслом. Если раньше я бесцельно бродила по этим гулким анфиладам на правах вечной гостьи, покорно ожидающей своей навязанной участи, то теперь каждый мой уверенный шаг отзывался внутри ясным осознанием того, что я больше не застывшая в ожидании принцесса из книжки, а живая правительница, чья судьба наконец-то пришла в созидательное движение. Чарминг проводил долгие часы в обществе отца, с головой погрузившись в государственные советы, закрытые заседания и склонившись над разложенными на тяжелых дубовых столах географическими картами. Проходя мимо зала советов, я иногда улавливала его неизменно спокойный, ровный голос, с холодной рассудительностью убеждающий короля в том, что границы необходимо укреплять заранее, поскольку всегда лучше действовать на опережение, чем суетливо реагировать на уже случившуюся беду. И хотя отец мягко возражал, напоминая о том, что нашему королевству сейчас ничто не угрожает, Чарминг никогда не опускался до открытых споров и почтительно соглашался, но в его глазах всегда оставалось нечто такое, чему я никак не могла подобрать точного названия. Это была не банальная тревога, а пугающая, сверхчеловеческая предусмотрительность правителя, который отчетливо видит сложные переплетения линий и грядущие угрозы там, где все остальные беспечно наблюдают лишь мирную равнину. По вечерам он возвращался в наши покои совершенно не уставшим, словно тяжелое бремя власти нисколько не истощало его, а, напротив, до краев наполняло кипучей созидательной энергией. Когда я однажды со смехом спросила, не скучает ли он по былым рыцарским подвигам, муж посмотрел на меня с таким искренним недоумением, словно я задала ему нелепый вопрос из детской сказки, и философски ответил, что любые геройские подвиги — это всего лишь суетливый, бессмысленный шум, в то время как истинное правление — это абсолютный порядок. Мне невольно понравилось это веское слово, ведь после долгих лет пребывания в безумной башне и мучительной неопределенности проклятия больше всего на свете я жаждала именно такого порядка, и он щедро даровал мне эту долгожданную, железобетонную устойчивость. Время от времени я ловила на себе пристальные взгляды матери: она всегда наблюдала за нами очень внимательно, но с мягкой, теплой улыбкой, словно беспрестанно проверяя, насколько полно наша идеальная реальность совпадает с ее изначальными ожиданиями. Отец же за этот год стал гораздо тише и замкнутее; он часто выходил на дворцовый балкон и подолгу смотрел на нас сверху вниз с таким странным, тяжелым выражением лица, будто ему было жизненно необходимо убедиться в том, что мы действительно, по-настоящему счастливы. И мы действительно были счастливы — по крайней мере, я ощущала это каждой клеточкой своего существа. В наш первый год брака на королевство не обрушилось ни кровопролитных войн, ни крестьянских бунтов, ни внезапных трагедий: поля принесли небывало щедрый урожай, на городских площадях с утра до вечера звучала беззаботная музыка, а у сверкающих фонтанов заливисто смеялись играющие дети. И каждый раз, когда мы с мужем рука об руку выходили на главный балкон, ликующая толпа приветствовала нас с таким неистовым восторгом, будто мы уже стали их полноправными правящими монархами. В такие моменты я чувствовала, как его пальцы чуть сильнее, но без малейшей тени тревоги, сжимают мою ладонь — так уверенно, словно он просто в очередной раз проверяет, что весь его выстроенный мир действительно находится на своем законном месте. Я тоже инстинктивно прислушивалась к своим чувствам и каждый раз с облегчением убеждалась в главном: проклятая башня навсегда осталась в прошлом, наша чудесная сказка благополучно продолжается, и уж в этот раз в ней не предвидится ни единой ошибки.