3 эпизод: Старинный портрет

      Начало дня выдалось очень тихим.       К моему удивлению, «Вечный двигатель» не посетил никто, кроме молодой семейной пары. Да и те не пытались выйти из города, напротив, они как раз туда въехали. Остановились на заправке, залили полный бак. Посетовали на отсутствие свежих газет и сломанный таксофон. Ещё спросили у меня, как им выехать на главную дорогу. Наивные.       У попадающих сюда, даже «случайно» (никто, мать вашу, не попадает сюда случайно), нет шансов просто повернуть обратно и уехать. Город притягивает их, как магнит, куда бы они ни направились. Да и первичное желание сбежать вскоре забывается.       Я всякий раз описываю им разный путь. Рано или поздно, через неделю или через десять лет, снова увижу их здесь. Не знаю, от чего это зависит. Для себя я решил, что от воли конкретного человека. Волевой человек быстро окажется здесь, сопротивляясь злым чарам Хозяина. Слабовольный же быстро забудет, что там, за пределами города, у него была другая жизнь, мечты и цели.       Которым было не суждено сбыться, потому что...       — Тройной чизбургер и восемь шотов эспрессо!       Знакомый голос отвлекает меня от изучения кафеля на предмет плесени. Без особого энтузиазма я поднимаюсь на ноги, чтобы увидеть это ходячее недоразумение. Каждый раз, когда я успеваю забыть о его существовании, он вновь сносит дверь в мою закусочную с какой-нибудь дебильной фразой.       — А сердечко «покедова, Вейлен» не скажет на такую дозу? — ехидно спрашиваю я, упираясь обеими руками в стойку.       В этот раз он выглядит максимально нелепо. На старом, растянутом свитере несколько дыр, через которые проглядывает отвратительного вида гавайская рубашка. У неё неправильно застёгнуты пуговицы, и её воротник колом торчит над горловиной свитера.       — Ты прав, — Вейлен плюхнулся на стул прямо передо мной и скорчил задумчивую рожу. — Восемь многовато. Давай шесть.       — Ездил загорать? Бледновато выглядишь для того, кто увидел Гавайи, — я не тороплюсь его обслуживать, потому что этот кретин никогда ничего не ест и не пьёт. И, конечно же, никогда не платит за свой заказ.       — А ты неплохо держишься для того, кто живёт в дне сурка. Почти что в своём уме, — Вейлен нахмурился, и его поглощающие свет чёрные глаза на секунду показали мне взгляд убийцы. — Бедняга Феликс, врагу такой участи не пожелаешь.       О том, кем на самом деле является Вейлен, я до сих пор ничего не знаю. Хозяин о нём не рассказывает и на мои вопросы не отвечает, используя неубедительную отговорку. Мол, Вейлен — одна из аномалий. Как стоящее на месте время и отсутствие определённого цвета в цветовой гамме города. Я бы поверил в это, будь кем-то другим. Но я — это я. Не могу допустить мысль, что контролирующий всё Хозяин позволил какой-то аномалии нарушать установленный им порядок.       — Что тебе нужно сегодня?       — Я уже сказал, что хочу кофе. Так что неплохо бы тебе начать работать.       — А тебе пора начать платить за то, что ты заказываешь.       — В чём смысл? В конце дня сумма в кассе всё равно одна, сколько бы ты ни заработал, — Вейлен, не сводя с меня глаз, тянется за сахарницей и начинает играться с ней. — Одна тысяча двести долларов и шестьдесят центов. Я прав?       Он прав. Денег в кассе не становится больше в конце смены. Этот счётчик тоже обнуляется и делает вклад в мою близость с безумием.       — Это не значит, что ты можешь просто так тратить моё время и силы.       — Силы? Безусловно. Но время... У тебя больше нет времени, — Вейлен делает нарочито скорбную мордашку, да так, что мне хочется врезать по ней холдером. Как же он... похож на меня в такие моменты. — Ты продал своё время сам знаешь кому. Так что, оно больше не твоё.       — Ой, знаешь о чём я подумал? — я придвигаюсь ближе к нему, чтобы продемонстрировать свою ухмылку. Мне тоже есть чем ответить. — Вейлен заскучал настолько, что вернулся к единственному стабильному развлечению? Больше не получается подговаривать людей на побег, маленький неудачник?       Именно этим он и занимался. Вейлен — голос, порождающий сомнения в заключённых в городе людях. Он сам сказал мне об этом, как только появился здесь впервые. Предложил объединиться против Хозяина, чтобы вместе сбежать. Он назвал мне три имени, описал до единой мелочи людей, которые вскоре придут ко мне, и они пришли. Даже я, по глупости, поддался его влиянию и, вместо того чтобы сделать свою работу, поступил иначе. Я позволил им уйти.       Хозяин вернул их. А меня наказал так, что я едва сохранил рассудок. Это не уничтожило моё желание сопротивляться и искать выход, но Вейлену я верить перестал.       Его пальцы, перебирающие сахарницу, замирают на секунду. Потом он снова начинает её вертеть, но уже медленнее, почти лениво. Он усмирил свою неуёмную энергию, чтобы говорить на моих условиях.       — Получается. Просто... не так давно я понял, что убеждать надо не их. Они слишком слабы, чтобы противостоять Хозяину, в том нет их вины. А вот ты, Феликс... он старается, но всё никак не доломает тебя. Пусть ты и делаешь вид, что подчинился, я слышу твой гнев, — он тыкает холодным пальцем мне в лоб, и я машинально шлёпаю его по кисти ладонью. Он смеётся. — У тебя здесь тикает часовая бомба, которая способна уничтожить этот город. И я хочу, чтобы она поскорее взорвалась. Ты идеальный инструмент.       Слово, которое режет ножом по стеклу. Я чувствую, как внутри и правда просыпается ярость. Я всегда только инструмент, и никогда не личность.       — Инструмент для чего? Для твоей очередной дурацкой игры? Ты уже проиграл, забудь. Кем бы ты ни был, ты тоже не можешь отсюда уйти и противостоять Хозяину.       — Он наверняка уже говорил тебе, кто я есть.       — Он хочет, чтобы я думал, будто ты аномалия, — но это ложь. Аномалии просто существуют, у них есть свои условия и цикл, который постоянно повторяется. А Вейлен приходит, когда захочет. Может, через неделю, а может... через десять лет. И всё время пытается подтолкнуть меня к новому бунту.       Я вижу, как в его огромных чёрных глазах что-то вспыхивает. Что-то далёкое и глубокое, как незаживающий шрам. Его маска циничного шута сдвинулась, обнажив на мгновение что-то личное. Вейлен перестаёт вертеть сахарницу. Ставит её на место с тихим, точным щелчком.       — А ты сам что думаешь?       — У самих аномалий нет своих желаний. Они все служат Хозяину. Если ты ему служишь, значит, существует какой-то скрытый замысел в том, чтобы толкнуть меня на преступление.       — Посмотри на это с другого ракурса. Что, если ни одна из аномалий не служит Хозяину? Ты не думал, что Хозяин не всемогущ, и тоже допускает ошибки?       Ошибаться, как известно, свойственно человеку. Поставить знак равенства между этим существом и человеком, надо признать, смелый поступок. И ещё один балл в пользу аргумента, что Вейлен — это аномалия. Я не должен поддаваться ему и этим провокациям. Не сейчас, когда на горизонте маячит возможность покинуть «Вечный двигатель» легально. Чтобы занять мысли и руки, я всё-таки начинаю делать кофе. Шесть чёртовых шотов чёртового эспрессо.       — Не хочешь об этом говорить? Понимаю, — Вейлен пожимает плечами и откидывается на короткую спинку барного стула. — Он раскусил, что ты не боишься боли, и наверняка придумал какую-то изощрённую психологическую пытку, да? Не хочешь возвращаться в его рукотворный ад?       — Да оглянись ты, — я шиплю змеёй сквозь зубы. — Мы уже в аду, ты да я. Мне незачем тебе помогать, потому что я твою суть вижу. Ты ни хрена не альтруист. Ты единоличник, так что и справляйся со всем сам.       — Я правда хочу, чтобы ты выбрался отсюда. Тебе есть, ради чего бороться.       — Это не твоё дело.       — Феликс... — Вейлен в ответ на мою грубость почти ложится на стойку и пытается заглянуть мне в глаза. Его голос звучит проникновенно и почти ласково, так, что ему хочется верить. — Он не отпустит тебя. Нельзя ему верить.       — Я здесь уже никому не верю, — я раздражённо переливаю все шесть стаканчиков кофе в один большой и с силой, так что часть напитка выплёскивается на стойку, ставлю его перед Вейленом. — Ваш эликсир зла, надеюсь, у вас оплата без сдачи!       Он медленно запускает руку в карман своей уродливой гавайской рубашки и вытаскивает сложенный вдвое листок бумаги. Он кладёт его на стойку и подвигает ко мне. На бумаге видны следы времени: жёлтый цвет, заломы, потёртые края и какие-то пятна. Я не сразу прикасаюсь к ней, не зная, чего ожидать.       — Это только для тебя. Надеюсь, это хоть немного тебя убедит.       — Что это?       — Моя плата. За всё, что я заказывал раньше. Этого должно хватить.       Я решаюсь развернуть сложенный листок, и, когда делаю это, понимаю, что теряю равновесие. На бумаге мой рисунок, один из первых, что я когда-то нарисовал здесь. Местами смазанный карандаш образовал тёмные пятна, где-то стёрлись линии, заметны ошибки ещё непривычной к рисованию руки. Но сомнений в том, что это моя работа, нет. Это одна из множества «Алис», которые Хозяин отнял у меня.       Подняв глаза, я думаю, что не увижу Вейлена перед собой. Но он всё ещё рядом, будто ждёт, что я попрошу объяснений.       — Что за фокусы?       — Это не фокусы, Феликс. А последствия его ошибок. Нельзя заставить поверить человека в то, что он проживает один день, не избавившись от улик. Но куда их девать, если не получается уничтожить? — спросил Вейлен вкрадчиво, ища догадку в моих глазах. — Спрятать там, где не найдёшь. Я могу показать тебе это место. Просто доверься.       Я прижимаю старый рисунок к груди. Я не верю в его существование, но парадоксально боюсь, что его отберут, как прочие. Мне нельзя его слушать, он уже подводил меня, и больше я не подставлюсь.       — Забирай кофе и уходи отсюда, — едва живым от волнения голосом говорю я. Я звучу, как перепуганный кретин. — Проваливай.       — Как скажешь, — Вейлен послушно спрыгивает со стула и, не забрав кофе, направляется к выходу из закусочной. — Когда буду нужен, найди в городе витрину, в которой нет отражения. И напиши на ней моё имя. Я буду ждать, Феликс.       Я ничего не отвечаю. Он уходит, оставляя меня наедине с впустую заваренным кофе и этим клочком бумаги. Держа его в руках, я чувствую, что мой разум вот-вот треснет. Потому что я перестаю отличать правду от лжи.