Глава 2: Первые рассуждения

Будильник звякнул коротко и настойчиво. Он нащупал на кровати телефон: тот всю ночь тихо дышал на зарядке и показывал ровно 7:00. Протер глаза, нехотя встал: тело уже подчинялось привычке, а ум ещё плыл по краю сна. Он умывался на автопилоте, затем снова потянулся к телефону — включить, сесть на край кровати, что‑то посмотреть, что‑то прочитать. Утро, как всегда, начиналось не с дел, а с маленькой проверки мира: сообщения, лента, две‑три новости — будто пальцем ощупать ткань дня. Прошло полчаса, и только тогда он решился пойти на кухню за чаем. Пятилитровая бутылка у стены тихо шуршала пластиком, когда он наклонил её к горлышку чайника. Воду из‑под крана он не лил: по его убеждению, такой чай получался пресным, как будто у него забрали голос. Щелчок выключателя, негромкий гул нагрева — и он, усевшись на табурет, уставился в окно. За стеклом шёл приятный дождь тонкими ровными струйками, будто кто‑то настроил его под размер утра. Люди спешили: кто на уроки, кто в колледж, кто в университет; взрослые — на работу, чьи шаги всегда тяжелее. Он с тихим удовольствием ловил мысль о том, что неделю никуда не идти. Как маленькая амнистия, выданная самому себе. Когда чайник щёлкнул, он взял с полки свою любимую кружку — полностью белую, без рисунков и надписей. Компактная, ладная, она удобно ложилась в руку и вмещала ровно умеренное количество чая — достаточно, чтобы согреться, но не так много, чтобы он успевал остыть и терять вкус. Пакетик зелёного чая, кипяток — прозрачность сразу окрашивалась в нежный салатовый тон. По привычке он добавил две ложечки сахара и мешал медленно, глядя, как круги расходятся по поверхности. Пакетик отправился в мусор, кружка — на рабочий стол. Он опустился в мягкое чёрное кресло, которое пружинило под ним, как будто признавало хозяина, и нажал кнопку на системном блоке: тишина комнаты на секунду стала глубже и тут же наполнилась знакомым гулом кулеров. Быть наедине с собой у него получалось лучше всего. Воздух пах чаем и дождём, экран был мягким прямоугольником света. Он почти забыл, что сегодня договорился гулять с бывшей одноклассницей; даже вспомнив, не ощутил ни укола — настроение не пошатнулось. Возможно, потому что в голове встреча уже проигрывалась в нескольких спокойных версиях: без суеты, без лишних слов — фантазии как репетиция, где учишься не спешить. На экране в углу вспыхнуло уведомление мессенджера. Он кликнул — писала Катя. — Доброе утро. Не забыл, что мы сегодня идём гулять? Ахаха, зная тебя, ты можешь забыть. Он чуть усмехнулся — приятно и странно, когда тебя узнают со стороны, даже в такой мелочи. Если честно, он действительно умел забывать самое очевидное — не потому что равнодушен, а потому что день у него часто похож на воду: тихо течёт и не цепляется. — Доброе. Не переживай, не забыл. Даже помню, где мы встречаемся, — ответил он, набирая текст с лёгкой улыбкой. — Удивительно, ты прогрессируешь, — с усмешкой написала она. Он закрыл вкладку, а Катя всё ещё печатала — пусть думает, что у него внезапно появились дела. В левом нижнем углу экрана мигало время: уже восемь. Час утёк незаметно, как вода по стеклу. Он явно не выспался: веки норовили сомкнуться, а взгляд то и дело цеплялся за тёплый овал кровати. Поддавшись тихому зову, он лёг на любимую постель, натянул одеяло до груди и взял телефон. В приложении выставил будильник на 9:15 — небольшой кредит сна. На фон включил длинное видео с ровным, почти гипнотическим голосом: кто‑то обстоятельно рассказывал о вещах, которые он всё равно не запомнит и с удовольствием переслушает снова. Звук и дождь за окном слились в один мягкий поток. Глаза закрылись, ум провалился в покой. Школа. Коридоры пахли мокрыми кедами и пылью, класс гудел, как старый трансформатор. Учителя истории говорили «учимся на ошибках прошлого», но это была красивая вывеска на пустом складе: никто ничему не учится, пока не ударится лбом. Правители не нюхали пороха — зато знают, как «правильно» воевать. Даты, определения, правильные интонации — мишура для табелей. Перемена перед уроком истории. Он, как обычно, не прочитал ни строчки — и не собирался. Другие будут пересказывать, учительница не станет гонять одно и то же: отличники отстреляются, и поедем дальше. Он сидел и молчал, потому что так экономится топливо. В классе — смех, хлопки по спинам, шорох списывания; у него внутри — тихая, упёртая ясность: не лезть. Ему было тягостно без причины — липкая тяжесть, как вода в кроссовках. Разговаривать казалось наказанием. Разговор — это социальный налог на дыхание: ты должен подбрасывать темы, шутить, держать лицо, чтобы кто‑то не сдулся и не обиделся. Дружба — это подписка на бесконечный шум с еженедельным платёжом внимания: не заплатишь — посыпятся предъявы, шепотки, ярлыки «эгоист» и «странный». Любая компания — коллективный страх тишины, заглушаемый пустым бла‑бла. Есть ли в этом толк? Почти весь разговорный поток — мусор, который память выкидывает у ближайшей урны. Ты не становишься умнее — просто устаёшь. Чужие подробности влетают и испаряются, если не касаются твоей кожи. Болтовня ради болтовни — как жевать воздух: челюсти работают, желудок пуст. Поэтому он выбрал другое. Внутренний голос был честен: с собой можно говорить коротко, по делу, и замолчать, когда надо. Там не нужно играть, спасать паузы или краснеть за лишнее слово. Каждая мысль прямиком в кровь, без декораций. Тишина — не пустота, а кожа, в которую удобно возвращаться. — Эй! — кто‑то окликнул. Главный герой повернул голову в сторону человека, который издал звук. К несчастью для него, звали именно его. — Что такое? — недовольно спросил он. — Ты читал параграф? Сейчас учитель, скорее всего, будет расспрашивать нас или, ещё хуже, даст самостоятельную по этой теме, — недовольно сказала одноклассница. — Не готовился, — ответил он. — Отличники перескажут параграф, я запомню, что они скажут, так что думаю, смогу выкрутиться. Если будет самостоятельная, просто спишу. — Как у тебя всё просто, — продолжила она. — А не думаешь, что она может задать другие вопросы, которые ещё не обсуждали? И как ты планируешь списать, если будет письменная проверка домашнего задания, учитель ходит по парте и проверяет всех? — Придумаю что‑то, — коротко ответил он, давая понять, что не хочет продолжать разговор. Естественно, она не поняла намёка и продолжала расспрашивать: как он это сделает, почему, что именно. Этот разговор ему надоел, так что он не стал расписывать детали. Главному герою на неё было всё равно. Нет, он не считал себя плохим человеком; скорее ей казалось важным знать подробности. Ей дали ответы, а ей хочется знать детали — узнаешь, когда увидишь. Прозвенел звонок. Все нехотя заняли свои парты, вошла учительница. Все встали, и только после того, как преподаватель сказала «садитесь», класс уселся. Тема была «Первая мировая война». Она начала расспрашивать учеников: когда она началась, какие страны участвовали и прочее. Конечно же, все, кроме главного героя, пытались ухватить каждый момент, где можно было ответить и получить хорошую оценку. Учительница очень редко спрашивала его, но почему‑то сейчас ей захотелось. — Как ты думаешь, почему Россия вступила в войну, кроме того что она была членом Антанты? — спросила она. — Я считаю, что она вступила ещё и потому, что хотела защитить Сербию от Австро‑Венгрии и получить больше влияния на Балканах, — ответил он, чуть запинаясь. — А зачем ей влияние на Балканах? Сербия не является членом Антанты, так зачем? — учительница, будто добивая, спросила дальше. Точного ответа он не знал и попытался связать факты логично. — Это её славянские братья, и, возможно, Россия хотела объединить их и защитить от Османской империи. Сербию защищали ещё и потому, что у них были очень хорошие отношения. Она кивнула, сказала «садись», и главный герой выдохнул: отстрелялся. Теперь её точно не будут больше расспрашивать. — Так ты был готов? — послышался голос справа. Это был его сосед по парте — Рома. На перемене он громко спрашивал у всех краткий пересказ параграфа. Громкий парень, экстраверт. — Да, по фильмам знал чуть‑чуть, да и на второй её вопрос я ответил так себе, — признался он. — Ну вроде довольна она была, так что четвертку, думаю, заслужил, — улыбаясь, сказал Рома. — Надеюсь, — тихо и без особой надежды ответил главный герой. Эти школьные дни пролетали. Казалось, лучше уж так, чем сидеть дома и растворяться в собственных, неотрефлексированных и глупых мыслях. Бывали интересные уроки, которые действительно было интересно слушать: можно было узнать то, о чём раньше не задумывался. Можно было пообщаться с учителем, поспорить и узнать итог, а можно и не понять, и не принять. Главный герой понимал: плюсы школы есть. Она вроде как учит базовым аспектам жизни и немного наставляет к взрослой жизни: рано вставать, быть дисциплинированным, общительным, начитанным. Но людям не нравится то, что им нужно знать и обязаны выполнять. Хотел ли ты вставать рано, когда был ребёнком? Ты засыпал и вставал, когда хотел. Дисциплина? Когда захотел — тогда и просил поесть или попить, неважно, ночь уже или нет. Начитанность? Пару прочитанных произведений не сделают тебя умным; разве нельзя просто посмотреть что‑то и получить похожую пользу? Общительность — когда вокруг тебя непонятно кто, и ты должен с ними общаться, не зная, о чём они думают: смеются ли за твоей спиной, считают ли тебя «не таким» и всё остальное, о чём мы со страхом размышляем ночью и уходим в глубь своих мыслей. Такие домыслы были у главного героя; он был уверен, что до него такие выводы делали и раньше. Миллион раз повторяли, но он додумался до всего этого сам. Жизнь подталкивает к этим мыслям; ты рассуждаешь, а принять свои домыслы можешь лишь сам. Твои мысли — лучший слушатель и твой покой.