Часть 13

Бывают в жизни мгновения, когда мир схлопывается в точку, и эта точка — острая, колючая, пульсирующая боль под рёбрами. Ты сжимаешь руки в замок на груди, словно пытаешься удержать себя, не дать рассыпаться на куски, вцепляешься ногтями в собственную плоть, чтобы вырвать оттуда этот ледяной ком. Воздух входит в лёгкие сухим песком, обжигает горло, но не приносит облегчения. Рот открывается в беззвучном крике, а по щекам текут слёзы — солёные, горячие, единственное живое тепло в этом мире. Но это только начало. Дальше — хуже. Мысли исчезают не сразу. Сначала они кружатся в голове, как ошпаренные осы — злые, жалящие, бессвязные. «Почему? За что? Что я сделала не так?» — они бьются о череп изнутри, эхом отражаются от стен, но не находя ответа. А потом вдруг стихают. Разом. Будто кто-то вырубил звук. И остается только пустота. Тягучая, маслянистая, чёрная пустота, которая заполняет каждую клетку тела, вытесняя свет, звук, надежду. Она течёт по венам вместо крови, оседает в лёгких свинцовым грузом, выжигает всё изнутри. Мелисса лежала на кровати, скрючившись, но это не помогало. Боль не уходила — она меняла форму. То разливалась жаром по всему телу, и тогда девушка срывала с себя одеяло, откидывала подушку, царапала ногтями простыню, пытаясь выпустить этот огонь наружу. То вдруг накатывал холод — липкий, могильный, от которого зубы начинали выстукивать дробь, а пальцы немели и не слушались. Она куталась в плед, зарывалась лицом в подушку, но дрожь не прекращалась — она шла изнутри, из самого нутра, и никакое тепло не могло её унять. Приступы приходили внезапно, без причины. Она могла лежать в полной тишине, рассматривая трещину на потолке, и вдруг её захлёстывало. Беззвучные рыдания сотрясали тело, плечи вздрагивали, слёзы текли ручьём, заливая подушку, и она не могла остановиться. Не могла вдохнуть. Воздух застревал где-то в горле, и ей казалось, что сейчас она задохнётся, захлебнётся собственной истерикой. Она хваталась за горло, пытаясь протолкнуть этот проклятый воздух внутрь, но лёгкие отказывались работать. В ушах шумело, перед глазами плыли чёрные круги, и единственной мыслью было: «Пусть. Пусть сейчас всё закончится». Но дыхание возвращалось. Всегда возвращалось. Хриплое, прерывистое, с металлическим привкусом на языке, но возвращалось. И тогда она лежала обессиленная, глядя в одну точку, и чувствовала только стыд. Густой, горячий стыд за свою слабость, за эти дурацкие слёзы, за то, что она не может взять себя в руки даже на минуту. А потом снова начиналась ломка. Лекарства, которые выписал врач, притупляли её, но не убирали совсем. По телу пробегали мурашки, мышцы сводило судорогой, казалось, что под кожей ползают тысячи мелких жучков, прогрызая себе путь наружу. Она скребла руки, оставляя красные полосы, пыталась унять эту мерзкую дрожь, но та возвращалась волнами — то слабее, то сильнее, высасывая последние силы. Есть она почти не могла. От запаха еды тошнило, кусок не лез в горло. Она заставляла себя проглотить несколько ложек супа, который приносили к ней в комнату, но желудок тут же бунтовал — и всё выходило обратно. После этого она просто лежала на боку, прижимая ладони к животу, и смотрела, как в пыльном луче света кружатся пылинки. Они двигались хаотично, бессмысленно — как и она сама. Иногда в голове вспыхивали обрывки воспоминаний. Лица. Голоса. Смех Джокера, его хрипловатый шёпот, пальцы, сжимающие её запястье. А потом — темнота. Взрыв. Огонь. Она вздрагивала, открывала глаза, и комната снова оказывалась пустой. Только стены. И тишина. И это давящее одиночество, от которого хотелось выть. Мелисса переставала понимать, где сон, а где явь. Она пыталась встать, но ноги подкашивались, и она падала на колени, разбивая их об пол. Болело. Всё болело. Но эта физическая боль была почти приятной — она хоть как-то отвлекала от той, другой, что грызла её изнутри. И тогда, лёжа на холодном полу захлебываясь собственными слёзами, она впервые подумала: «А может, проще умереть?» Мысль пришла тихо, как вор. Ласковая, убаюкивающая. «Никому не нужна. Ты — обуза. Тяжёлый груз. Даже он — даже Джей — уже не приходит. Ему надоело. Ты ему неинтересна. Ты просто пустое место». Она закрывала глаза и видела только черноту. Бездну. И ей хотелось шагнуть в неё, упасть, раствориться, исчезнуть. Потому что оставаться здесь, в этом теле, в этой голове, с этой болью — было невыносимо. Каждый вдох давался с трудом, каждый удар сердца отдавался тоской. И оставалось лишь одно желание, простое и понятное: исчезнуть. Раствориться в этом вязком мраке, потому что ты — никто. Ты не нужна ни этому городу, ни этим стенам, ни даже себе самой. Мелисса лежала на кровати уже неделю. Неделю как она влачит своё существование в четырёх стенах этой комнаты. Лекарства девушка глотала механически, даже не чувствуя вкуса, просто чтобы прекратилась эта противная ломота в костях и дрожь в пальцах. Джей поначалу заглядывал — заходил, смотрел на её сгорбленную спину, переминался с ноги на ногу и уходил. В его натуре не было места долгим уговорам и сопливым утешениям. Она жива, рана затянулась, кости целы — остальное казалось ему лишним. И он перестал приходить. А жизнь в логове шла своим чередом. Голоса и смех эхом разносились по коридорам, где-то хлопали двери, где-то — выстрелы. Банды и полиция уже почти забыли про инцидент на химзаводе, будто его и не было. Готем — город с короткой памятью и длинной тенью. Но в один из вечеров, когда над городом сгустились сизые тучи, а уличный туман пополз по мостовым, Мелисса вдруг поднялась с постели. Ноги дрожали, в висках стучало, но она, как во сне, накинула на плечи старенький кардиган и, шаркая пушистыми тапочками по скрипучему полу, побрела по коридору. Она не знала, куда идёт — ноги несли её сами. И когда рука сама собой толкнула дверь комнаты Джокера, она не удивилась. Внутри было пусто и тихо, только горела напольная лампа, отбрасывая жёлтые блики на разобранный пистолет, детали которого поблёскивали на полу. Джей поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление — брови дрогнули, но он промолчал. Девушка двигалась медленно, как сквозь воду, словно каждый шаг стоил ей неимоверных усилий. Она опустилась на диван рядом с ним, и её голова, тяжёлая и горячая, легла ему на плечо. От неё пахло лекарствами — тем сладковато-горьким, аптечным запахом, который Джей ненавидел всей душой. Он поморщился, но не отстранился. Этот запах напоминал ему о лечебницах, о белых стенах и смирительных рубашках. Он опрокинул в себя стакан виски — обжигающее тепло разлилось по груди, заглушая воспоминания. — Мел… — начал он, но голос его прозвучал хрипло, нерешительно. — Можно я останусь у тебя на ночь? — перебила она. Её голос был низким, сорванным, словно она не говорила несколько дней, хотя так оно и было. Тишина повисла в комнате, густая и плотная. Её нарушало лишь ровное тиканье наручных часов на столе — размеренный, неумолимый бег времени. — Да, — выдохнул он. Только одно слово, но в нём было больше, чем он мог бы сказать сейчас. Они сидели молча. Джей вернулся к пистолету, перебирая металлические детали, и его пальцы двигались отточено, почти машинально. Мелисса смотрела на эти движения, невидящим взглядом, и постепенно её дыхание стало ровнее, глубже. Она уснула — тихо, без снов, просто провалилась в спасительное забытьё. Джей аккуратно, стараясь не разбудить, подхватил её на руки. Она казалась пушинкой — лёгкой, почти невесомой, истощённой. Он уложил её на кровать, неловко сняв кардиган и оставив на ней только футболку, он накрыл ее одеялом и вышел в душ. Когда Джей вернулся, она уже лежала на боку, спиной к нему, свернувшись калачиком. Вновь. Одеяло закрывало её почти с головой, и только темные волосы разметались по подушке. Она тихо посапывала, уткнувшись носом в одеяло. Джей опустился на кровать с другой стороны, закинул руки за голову и уставился в потолок. Но лежать так, в тишине, на расстоянии, было невыносимо. Он не выдержал. Резко, почти рывком, пододвинулся к ней, положил ладонь на её талию, сжал пальцы, втягивая в себя тепло её тела. Уткнулся носом в её волосы — они пахли шампунем и бальзамом, тем самым запахом что единственное осталось неизменным, словно ничего и небыло. Мелисса зашевелилась. Она развернулась к нему, медленно, неловко, но её глаза уже были открыты — ясные, чистые, будто не было этих недель апатии и боли. В них горел огонёк. Отчаянный, почти дикий. Джей замер, не в силах пошевелиться. Она прижалась к нему всем телом, обхватив руками, и стиснула так крепко, что у него перехватило дыхание. Она будто искала в нём опору, спасательный круг в этом тонущем мире. Девушка подняла голову, и её горячие, чуть сухие губы коснулись его шеи. Один поцелуй. Второй. Она поднималась выше, к уголку губ, и каждый её выдох обжигал кожу. Джей шумно, прерывисто выдохнул, сдаваясь. Его рука скользнула по её спине, притягивая ближе, и он наконец поймал её губы — жадно, требовательно, словно боялся, что она исчезнет, растворится в этом тумане, если он не удержит её сейчас, в эту секунду.