Разговор с Обито. Мизуми опять за своё.

      Утро выдалось хмурым. Тяжёлые тучи нависли над деревней, обещая дождь. Мадара, облачённый в новую форму военного деятеля Конохи, шёл по каменным коридорам тюрьмы. Его шаги гулко отдавались в узких проходах, а взгляд оставался холодным, почти отстранённым. Он прибыл сюда не просто с проверкой, его вели дела, которые нельзя было оставить без внимания.       Первая камера. За толстыми прутьями, неподвижное тело. Охранник, заметив Мадару, тут же вытянулся в струнку: — Господин Мадара, заключённый Кабуто… скончался этой ночью. Причины пока неясны. — Мадара приблизился, вгляделся в бледное лицо бывшего медика-отступника. Ни дыхания, ни пульса, только следы тёмной чакры на губах, будто он пытался в последний момент активировать какую‑то технику. — Я знаю, что это, — тихо произнёс Мадара. — Он пытался воскресить себя через запретный ритуал. Но чакра не приняла его. — Охранник нервно сглотнул: — Что прикажете делать с телом? — Мадара не колебался: — Сожгите. Полностью. Чтобы ни частицы не осталось. Я не хочу, чтобы его дух или клочок кожи когда‑нибудь вернулись сюда.       Приказ был отдан твёрдо, без тени сомнения. Охранники молча кивнули, понимая: это не просто мера предосторожности. Это окончательный вердикт.       Следующая камера. Здесь всё иначе: решётка крепче, печати на стенах мерцают, сдерживая даже малейшие всплески чакры. За ней Обито. Он сидел на каменном ложе, спиной к двери, но, услышав шаги, медленно обернулся. Его глаз, единственный видимый, сверкнул из‑под маски. — Ну, наконец‑то, — процедил он. — Я уж думал, ты забыл, что я здесь. — Мадара молча поставил стул перед решёткой, сел, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым, но не злым, скорее усталым. — Разве этому я тебя учил? — спросил он тихо, почти шёпотом. Обито усмехнулся криво, с горечью: — Учил? Ты? Ты учил меня силе. Ты учил меня, что мир это место, где выживает лишь тот, кто готов идти до конца. Я просто… применил твои уроки. — Ты исказил их, — Мадара покачал головой. — Сила без чести это хаос. А ты выбрал хаос. — Честь? — Обито резко поднялся, подошёл к решётке. — Честь это миф, который придумали слабые, чтобы оправдать свою трусость. Ты сам это говорил! — Говорил, — согласился Мадара. — Но я также говорил, что сила, это ответственность. Ты же превратил её в оружие против тех, кто верил в тебя. — Верили? — Обито рассмеялся, но смех вышел сухим, безжизненным. — Они верили в легенду. В маску. В «героя». А я просто показал им правду: мир жесток, и чтобы выжить, нужно стать ещё более жестоким. — И что теперь? — Мадара наклонился вперёд. — Ты сидишь здесь. В клетке. Твоя «правда» привела тебя сюда. — Это лишь пауза, — прошипел Обито. — Ты думаешь, я смирился? Ты думаешь, это конец? — Нет, — Мадара медленно встал. — Это не конец. Это начало. Для тебя, шанс понять, что ты ошибся. Для меня, обязанность убедиться, что ты не повторишь эту ошибку. — Обито хотел ответить, но Мадара уже развернулся к выходу. — Ты так и не понял, — бросил он через плечо. — Настоящая сила не в том, чтобы ломать. А в том, чтобы строить. Даже когда кажется, что всё разрушено. — Тишина камеры взорвалась хриплым, полным злобы смехом Обито. Его фигура, едва различимая в полумраке, дрогнула, будто змея перед броском. — Я выберусь, — прошипел он, растягивая слова, как ядовитый сироп. — Убью тебя. Убью твою беременную жену. А сына… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — подвешу на кол посреди деревни. Пусть все увидят, что бывает с теми, кто встаёт у меня на пути. Мадара замер.       Секунду, будто время остановилось. В воздухе повисло тяжёлое, густое напряжение, словно перед ударом молнии. А потом, вспышка. В его глазах расцвёл Мангекё Шаринган, тот самый, который желал больше крови и смерти. Движения Мадары стали молниеносными, он рванулся вперёд, прорвал печать на решётке, ворвался в камеру. Обито попытался отступить, но было поздно. Рука Мадары, твёрдая как сталь, вцепилась в его лицо. Хруст. Крик. — АААА!!!       Кровь хлынула на каменный пол, растекаясь тёмными лужицами. Мадара вырвал глаза Обито, оба, без колебаний, без тени сомнения. Его пальцы, перепачканные алой влагой, сжались в кулак, сжимая окровавленные глазные яблоки. — Без глаз ты, никто, — холодно произнёс он, глядя на корчащегося в боли Обито. — И без Шарингана, ничто.       Мадара развернулся, его плащ взметнулся, оставляя кровавые брызги на стенах. Он выкрикнул в коридор: — Медики! Немедленно сюда!       Через несколько минут в камеру ворвались трое в белых халатах. Они замерли при виде картины: Обито, скулящий от боли, кровь на полу, Мадара с глазами в руке. — Вставить ему обычные глаза, — приказал Мадара. — Такие, чтобы он никогда не смог пробудить Шаринган. Чтобы даже капля чакры не коснулась этой силы. — Медики переглянулись, но возражать не стали. Один из них тихо спросил: — Вы уверены, господин? Это… необратимо. — Уверен, — отрезал Мадара. — Он больше не представляет угрозы. Но и шанса на возвращение тоже.       Мадара вышел в коридор. Кровь на его руках уже начинала подсыхать, капли попали на лицо, одна застыла у виска, другая на скуле. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, но сердце всё ещё колотилось в бешеном ритме.       И тут, шаги. Сора. Сын шёл по коридору, не ожидая увидеть отца здесь. Он улыбался, хотел что‑то сказать, но замер, увидев Мадару. Его глаза расширились. — Отец?.. — голос дрогнул. — Что… что это? — Мадара опустил взгляд на свои руки, на окровавленный кулак, на глаз, который всё ещё сжимал. Он медленно разжал пальцы, глаз Обито упал на каменный пол с глухим стуком.ъ — Сора, — Мадара шагнул вперёд, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, почти пугающей. — Ты чего? — Сора отступил на шаг. В его глазах, страх. Не перед отцом, а перед тем, что он увидел. Перед тем, кем отец стал в этот момент. — Ты… ты… — он запнулся, не зная, как сформулировать вопрос. — Это кровь? Это… глаз? — Да, — Мадара вытер руку о плащ, но это только размазало кровь. — Это Обито. Он… перешёл черту. — Перешёл черту? — Сора сглотнул. — Ты вырвал ему глаза?! — Он угрожал тебе. Твоей матери. — Мадара сделал паузу, подбирая слова. — Я не мог позволить ему остаться угрозой.       Сора молчал. Его взгляд метался между окровавленными руками отца и упавшим на пол глазом. В голове не укладывалось: это его отец. Человек, который учил его чести, справедливости, милосердию. И вот он, стоит в луже крови, с руками, перепачканными чужой болью. — Но… — Сора наконец нашёл голос. — Разве это не делает тебя таким же, как он? — Мадара вздрогнул. Слова сына ударили больнее любого удара. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул. — Нет, — тихо ответил он. — Потому что я делаю это не ради власти. Не ради мести. Я делаю это, чтобы защитить вас. Чтобы вы могли жить спокойно. — А если ты сам потеряешь себя? — прошептал Сора. — Если однажды ты не сможешь остановиться? — Мадара подошёл ближе, положил руку на плечо сына. Кровь на пальцах оставила красный след на ткани. — Я никогда не потеряю себя. Потому что у меня есть вы. Ты. Твоя мама. Наш ребёнок. — он посмотрел прямо в глаза Соры. — Ты веришь мне?       Сора колебался. В его взгляде всё ещё был страх, но сквозь него пробивалась любовь к отцу, к семье, к тому, кем Мадара был раньше. Наконец, он кивнул. — Верю. — Мадара обнял его осторожно, стараясь не испачкать кровью. — Спасибо.       Они стояли так несколько секунд, два шиноби, отец и сын, разделённые тенью насилия, но соединённые нитью доверия. Потом Мадара отстранился, вытер руки о плащ. — Пойдём домой. Там твоя мама ждёт. И ей не нужно знать, что здесь произошло.       Сора кивнул. Но когда они шли по коридору, он всё время оглядывался назад, на камеру, где лежал Обито, на кровавый след на полу, на глаз, забытый у стены. Но потом, он заметил медика, который подобрал глаз и уложил в ларец. Чтобы отнести в кабинет Мадары. Ведь именно там всё хранится. Там, где никто никогда не достанет.

***

      В доме царила уютная атмосфера. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь лёгкие занавески, рисовали на полу причудливые узоры. В воздухе плыл сладкий аромат черничного пирога, он неторопливо пёкся в духовке, наполняя пространство домашним теплом.       Мизуми и Ино сидели в гостиной на низком диване, окружённые мягкими подушками. Перед ними на столике лежали аккуратно разложенные ткани, Мизуми достала своё свадебное кимоно, чтобы показать Ино. — Вот это, — Мизуми бережно разгладила ладонью шёлк, с вышивкой в виде алых клёнов и серебристых журавлей, — я надевала в день нашей свадьбы. Смотри, какая тонкая работа… Каждая нить, каждый узор, как воспоминание. — Ино осторожно прикоснулась к ткани, восхищённо выдохнула: — Оно невероятно красивое… Такое нежное, но в то же время величественное. — Мизуми улыбнулась, но в её глазах уже блеснули слёзы. Она прижала кимоно к груди, словно обнимая прошлое. — Мы с Мадарой… Всё было так непросто. Но в тот день… — её голос дрогнул, — в тот день я чувствовала, что всё правильно. Что я на своём месте. Она замолчала, погрузившись в воспоминания. Перед глазами встало: прохладный утренний воздух, шелест шёлка, когда она надевала кимоно, руки подруг, аккуратно укладывающие ей волосы, взгляд Мадары — непривычно мягкий, почти робкий, когда он увидел её у алтаря. — Он тогда сказал… — Мизуми всхлипнула, — что я прекрасна. — Слеза скатилась по её щеке. Ино, не зная, как утешить, просто взяла её за руку. — Это так красиво… — тихо сказала она. — Вы действительно любите друг друга. — Да, — Мизуми кивнула, вытирая слёзы краем рукава. — И это стоило всех испытаний. Всех слёз. Всех страхов. — Ино, желая сменить тему, мягко спросила: — А когда… когда вы ждёте малыша? — Мизуми опустила взгляд на свой слегка округлившийся живот, погладила его с нежной улыбкой: — Ещё не скоро. Месяцев через шесть, может, семь. Но каждый день, как подарок. Я чувствую, как он… или она… шевелится внутри. И это самое удивительное ощущение в моей жизни. — Наверное, это волшебно, — прошептала Ино, глядя на её руку, лежащую на животе. — Знать, что внутри растёт новая жизнь. — Это и волшебно, и страшно, — призналась Мизуми. — Я думаю: а справлюсь ли? А буду ли хорошей матерью? А вдруг не смогу защитить? — Вы справитесь, — уверенно сказала Ино. — Я вижу, как вы любите. И как Мадара вас любит. Этого уже достаточно. — Мизуми снова улыбнулась, на этот раз по‑настоящему, светло: — Спасибо, Ино. Ты добрая душа. — В этот момент из кухни донёсся лёгкий запах подгоревшего теста. Мизуми вскочила: — Ой! Пирог!       Она бросилась к духовке, Ино за ней. Вместе они вытащили форму, края немного потемнели, но середина осталась сочной, а аромат был божественным. — Немного передержала, — вздохнула Мизуми, но тут же рассмеялась. — Но это же домашний пирог. Он не обязан быть идеальным.       Они накрыли на стол, чай в изящных чашках, пирог на керамической тарелке, несколько видов сладостей. Устроились снова на диване, уже с кружками в руках. — Знаешь, — сказала Мизуми, глядя в окно, где закатное солнце окрашивало деревья в золото, — иногда мне кажется, что вся моя жизнь, это череда моментов, как этот. Простые, тихие, но такие… настоящие. — Ино кивнула, согревая ладони о чашку: — Я тоже люблю такие вечера. Без суеты. Без масок. Просто… быть. — Мизуми посмотрела на неё с теплотой: — Ты станешь прекрасной женой и матерью, Ино. Когда Сора сделает тебе предложение.       Девушка смущённо улыбнулась, но ничего не ответила. Только пригубила чай, а в глазах её светилось что‑то новое, не страх, не сомнение, а робкая надежда. В этот момент, дверь тихо скрипнула, и в прихожую шагнули Мадара и Сора. В воздухе ещё витал аромат черничного пирога, а из гостиной доносились приглушённые голоса, Мизуми и Ино о чём‑то тихо беседовали, время от времени смеясь. Мизуми, услышав шаги, тут же вскинула голову и радостно воскликнула: — О! Вы вернулись! Идите сюда, давайте чай пить вместе с нами!       Её голос звенел так искренне, что даже Мадара, только что переживший тяжёлый разговор с Обито, невольно улыбнулся. Он переступил порог гостиной, окинул взглядом уютную картину: Мизуми в мягком домашнем кимоно, с распущенными волосами, сияющая, несмотря на следы усталости. Ино, сидящая рядом, слегка смущённая, но довольная. Стол, накрытый для чаепития, чашки, пирог, блюдца с вареньем. Тёплый свет лампы, смешивающийся с последними лучами заката. Мадара сразу обратился к Ино, с той особой учтивостью, которую редко кто видел в нём: — Ино, рад видеть. Ты прекрасно выглядишь. — Девушка слегка покраснела, но ответила с улыбкой: — Спасибо, господин Мадара.       Он кивнул, а затем шагнул к Мизуми. Присел рядом, взял её руку, нежно поцеловал пальцы, а потом в губы, долго, бережно, будто хотел передать всё, что не мог сказать вслух. — Привет, жена. Любимая моя, — прошептал он, отстраняясь, но не отпуская её руки. — Как ты? — Хорошо, — она прижалась к его плечу. — Мы тут болтали, вспоминали свадьбу… и чуть не сожгли пирог. — Мадара усмехнулся: — Значит, всё как обычно.       Сора, всё это время стоявший в дверях, наконец сделал шаг вперёд. Он старался выглядеть спокойным, но щёки уже предательски розовели. Ино обернулась, улыбнулась ему: — Сора! Ты тоже пришёл. — Он прокашлялся, пытаясь скрыть смущение: — Да… э‑э‑э… привет, Ино.       Голос прозвучал чуть выше, чем он хотел, и он тут же мысленно выругал себя: «Ну почему я всегда так?!» Ино, казалось, не заметила его неловкости. Она просто кивнула, подвинулась, приглашая его сесть рядом. — Мы как раз пирог достали. Хочешь кусочек? — Конечно, — он плюхнулся на подушку, стараясь не смотреть ей в глаза. — Пирог, это… это хорошо.       Мизуми переглянулась с Мадарой, едва сдерживая улыбку. Она знала: сын смущается в присутствии Ино, но пока не готов признаться даже себе, что она ему нравится.       Мадара налил себе чай, придвинул чашку к себе. Мизуми тут же подсунула ему кусок пирога, тот самый, слегка подгоревший по краям. — Попробуй. Я старалась. — Он откусил, задумчиво прожевал, а потом серьёзно сказал: — Идеально. — Она рассмеялась: — Ты всегда так говоришь, даже когда я явно передержала. — Потому что для меня всё, что ты делаешь, идеально.       Сора закатил глаза, но в душе ему было приятно видеть их такими нежными, любящими, настоящими. Ино, наблюдая за ними, тихо сказала: — У вас очень тёплый дом. Здесь… спокойно. — Так и должно быть, — Мадара поднял чашку. — Это наше место. Место, где мы можем быть собой.       Все молча согласились. Чай разливался по чашкам, пирог таял во рту, а за окном уже сгущались сумерки. Где‑то вдалеке слышался смех детей, а здесь, в гостиной, царило то самое тихое счастье , из простых слов, взглядов, прикосновений. Когда чай был допит, а пирог почти съеден, Мизуми потянулась, зевнула: — Я, кажется, начинаю клевать носом. Беременность это, оказывается, очень утомительно. — Пойдём, уложу тебя, — тут же поднялся Мадара. — Нет, сиди, — она мягко остановила его. — Я сама дойду. А вы тут… — она подмигнула Соре и Ино, — поболтайте ещё. — Когда она вышла, Мадара посмотрел на сына и гостью, усмехнулся: — Ну, я, пожалуй, тоже оставлю вас. Дела ещё есть. — И ушёл, оставив их вдвоём. В комнате повисла тишина. Потом Ино тихо сказала: — Твой отец… он очень заботливый. — Сора кивнул: — Да. Он… он всегда такой. Даже когда кажется, что нет.       Они снова замолчали, но теперь уже не так неловко. Сора и Ино, посидели ещё немного, о чём-то поговорили. Обсуди все новые новости, которые они узнали от друзей. Обсудили Цунаде и Джирайю, якобы у них роман. А после Ино встала и сказала: — Мне пора, уже поздно. — Сора встал с дивана и сказал:э — Я провожу тебя.       Ино улыбнулась и кивнула. После они вышли из дома. Воздух был напоён ароматом цветущих вишен, а в окнах домов загорались тёплые огни. Сора и Ино медленно шли по тропинке от дома, не спеша прощаться.       Когда они остановились за забором, как раз напротив окна родительской спальни, между ними повисла особенная тишина. Не неловкая, как раньше, а наполненная невысказанными чувствами. Сора глубоко вдохнул, будто набираясь смелости. Его взгляд скользнул по лицу Ино: по её нежным чертам, по чуть приоткрытым губам, по искрящимся в полумраке глазам. Он медленно поднял руку, осторожно взял её ладони в свои. Они были тёплыми и слегка подрагивали. — Ино… — его голос прозвучал тише, чем он планировал. — Я…       Он не договорил. Вместо этого наклонился вперёд и неуверенно, почти невесомо коснулся её губ своими. Это был их первый поцелуй, робкий, трепетный, полный невысказанных признаний. Время будто остановилось, исчезли звуки деревни, растворились тени вечера, остался только этот миг, хрупкий и бесконечно ценный. Ино на секунду замерла, а потом ответила на поцелуй, придвинувшись ближе. Её пальцы сжали его руки, а сердце забилось так громко, что, казалось, его было слышно в тишине.       В это самое время Мадара и Мизуми находились в спальне. Мадара раскладывал бумаги на столе, готовясь к завтрашнему совещанию, а Мизуми, укутавшись в мягкий плед, перебирала ткани для детского приданого. Вдруг Мадара замер, прищурившись в сторону окна. Его взгляд уловил движение за стеклом, две фигуры, застывшие в недвусмысленной позе. — Мизуми, — его голос дрогнул от сдерживаемого смеха, — сюда быстрее. — Что такое? — она подняла голову, слегка раздражённая тем, что её оторвали от любимого занятия. — Смотри! — он указал на окно, еле сдерживая улыбку. — Кажется, наш сын наконец‑то решился. — Мизуми вскочила с кровати, несмотря на беременность и лёгкую усталость, она двигалась с поразительной прытью. Подлетела к окну, прижалась лбом к стеклу, а потом ахнула: — О‑о‑о! Это… это же… — Первый поцелуй, — закончил за неё Мадара, откровенно наслаждаясь моментом. — Ну что, признайся, ты ведь давно этого ждала? — Конечно! — она хлопнула его по плечу. — Но не думала, что увижу это вот так… из собственного окна! — Они стояли бок о бок, наблюдая за трогательной сценой. Мизуми прижала руки к груди, её глаза заблестели от слёз умиления. — Какой же он у нас… взрослый, — прошептала она. — Уже целуется… — А ты будто вчера не целовалась, — усмехнулся Мадара, обнимая её за плечи. — Это другое! — она шутливо толкнула его. — Это наш сын! Наш малыш! — Который, между прочим, уже выше меня на полголовы, — заметил Мадара. Мизуми всхлипнула, то ли от смеха, то ли от умиления: — Надо будет потом… ну, знаешь… поговорить с ним. Наставить на путь истинный. — Ты хочешь читать ему лекцию о том, как правильно целоваться? — Мадара не сдержал хохота. — Нет! — она шлёпнула его по руке. — Просто… чтобы он знал, мы рядом. Что мы поддержим. И что… — Она снова посмотрела в окно. Сора и Ино уже отстранились друг от друга, но продолжали стоять близко, улыбаясь и перешёптываясь. — …что он счастлив, — закончила Мизуми тихо. — Мадара притянул её к себе, поцеловал в макушку: — Они оба счастливы. И это главное. — Она кивнула, уткнувшись ему в плечо: — Знаешь, я даже рада, что мы это увидели. Это… как подарок. — Тогда будем считать это нашим маленьким семейным чудом, — он улыбнулся. — Хотя, конечно, лучше бы они выбрали место подальше от наших окон. — Мизуми рассмеялась:э — Ну уж нет! Это наш момент. Наш вид. Наша гордость.       За окном Сора и Ино всё ещё стояли, не желая расставаться. Они переглядывались, смущённо улыбались, говорили что‑то тихими голосами, будто боялись спугнуть волшебство момента.       А внутри дома, у окна, Мадара и Мизуми наблюдали за ними, держась за руки. В их глазах отражались и смех, и слёзы, и бесконечная нежность, ведь это был тот самый миг, когда они поняли, их дети растут. И растут счастливыми.