Часть 7. Откуп.

— Как вы могли так со мной поступить?! — вспыхнула Гермиона, едва они переступили порог игорного дома. Голос её сорвался, в нём смешались страх, обида и запоздалый ужас. — Я вам не вещь, которую можно просто так поставить на кон… Северус даже не обернулся. — Помолчи, — коротко сказал он и остановился, окинув улицу быстрым, внимательным взглядом. — Хозяин стола не терпит поражений. Нам нужно как можно скорее убраться отсюда. Только теперь Гермиона заметила, как изменилась улица. Шум остался прежним, но в нём появилась напряжённость. В толпе мелькали вооружённые фигуры, и некоторые из демонов уже не притворялись праздными зеваками — они шли следом, медленно, выжидающе. — «Честная игра», — с горечью передразнила Гермиона. — Словам демонов нельзя верить. Северус не ответил. Он лишь накинул ей на голову вуаль, закрыв лицо, и крепче сжал её руку. Они пошли быстрее. Сначала шагом, потом почти бегом. Толпа сама расступалась перед Северусом, но позади них движение становилось всё плотнее. Гермиона слышала тяжёлые шаги, скрежет оружия, тихое шипение. Несколько чёрных теней уже скользили по крышам, перепрыгивая с карниза на карниз, не отставая. Когда впереди показалась пристань, одна из теней сорвалась вниз и ударилась о мостовую, рассыпавшись дымом у самых их ног. — Быстрее, — коротко бросил Северус. Лодка уже ждала, покачиваясь у чёрной воды. Он помог Гермионе сесть, сам ступил следом — и лодка тотчас отчалила, словно спасаясь вместе с ними. Несколько мгновений казалось, что они оторвались. Городские огни начали отдаляться, шум стихал. Но затем над водой снова поднялись чёрные сгустки. Они вынырнули из темноты, будто сама река выплюнула их, и понеслись рядом с лодкой, скользя по поверхности. Их становилось всё больше. — Держись крепче, — сказал Северус. Он поднялся, и в следующий миг его тело распалось, растворилось в темноте, став таким же чёрным вихрем. Тени столкнулись над водой. Началась схватка — быстрая, беспорядочная, почти неразличимая для человеческого глаза. Они метались, сталкивались, разрывали друг друга. Вода вздымалась, брызги летели во все стороны, холодные, как ледяной дождь. Гермиона пригнулась, прикрывая лицо руками. В темноте слышались глухие удары, свист, треск — будто сама ночь рвалась на части. Один из чёрных сгустков с силой ударился о прибрежное дерево и рассыпался дымом. Другой взвился вверх и исчез. И вдруг одна из теней рухнула прямо в лодку. Гермиона вскрикнула, уже сжимая шпильку, готовая ударить, — но тьма рассеялась, и перед ней оказался Северус. Он тяжело упал на дно лодки. Некоторое время он не двигался. Гермиона опустилась рядом, осторожно коснулась его плеча — и почувствовала, как пальцы её мгновенно стали влажными. В слабом свете луны она увидела тёмные пятна на его одежде. Кровь. На мгновение она растерялась. Вокруг не было ничего — ни трав, ни инструментов, ни даже света. Только река и покачивающаяся лодка. Но привычка лекарской дочери оказалась сильнее страха. Она резко оторвала полосу ткани от подола, прижала к ране, стараясь остановить кровь. — Держитесь, — прошептала она, и голос её предательски дрогнул. Лодка шла сама, быстро и ровно, словно спешила. Гермиона всматривалась в темноту, пытаясь узнать берега, но всё казалось чужим. Она не знала, сколько прошло времени — минуты или часы. И всё же впереди наконец показалась пристань. Лодка мягко ударилась о дерево. — Мы приехали, — тихо сказала она. Северус с трудом поднялся, опираясь на неё. Его шаги были тяжёлыми, неровными. Вместе они поднялись по ступеням, и Гермиона почти силой довела его до небольшой двери. Когда она толкнула её, их встретил знакомый полумрак храма, тёплый свет свечей и тихий запах трав. Только теперь, оказавшись внутри, Гермиона позволила себе выдохнуть — и поняла, что руки её всё ещё дрожат. — Оставь меня, — глухо сказал Северус, мягко, но настойчиво отстраняя её руку. Он говорил тихо, однако в голосе его звучала усталость, та тяжёлая, почти безразличная усталость, которая приходит после долгой борьбы, когда уже нет сил ни сердиться, ни объяснять. Он направился к купели, в центре которой стояла глубокая деревянная бадья. За ним на полу оставались тёмные капли крови. Гермиона помедлила, но тревога оказалась сильнее его приказа, и она всё же пошла следом, стараясь ступать бесшумно. Северус вынул жемчужину и опустил её в воду. Та медленно опустилась на дно, и слабое серебристое сияние разлилось по поверхности, словно лунный свет оказался заключён в глубине бадьи. Он неловким движением снял верхний халат. Гермиона, не говоря ни слова, подняла тяжёлую ткань и аккуратно развесила её на перекладине. Северус уже не обращал на неё внимания. В одной нательной рубахе он опустился в воду, тяжело выдохнув. Вода вокруг него постепенно окрашивалась в бледно-розовый цвет. Но вскоре жемчужина на дне дрогнула, словно ожила. Кровь тонкими струйками потянулась к ней, втягиваясь внутрь. Сияние стало ярче, и Гермиона с изумлением увидела, как раны на его теле — свежие порезы, синяки, следы ударов — медленно начинают затягиваться, кожа выравнивается, словно времени позволили повернуть вспять. И только страшный шрам на шее — неровный, изломанный, будто плоть когда-то была вырвана с мясом, так и не затянулся. «Неужели генерал Джеймс Поттер действительно был таким жестоким?» — подумала про себя Гермиона. — Я же велел тебе уйти, — сказал Северус сухо, прервав её мысли. Гермиона поджала губы. В ней поднялось привычное упрямство, но она сдержалась. Сейчас спорить было бессмысленно. Она тихо вышла за ширму, и некоторое время стояла в комнате, не зная, куда идти. Храм казался непривычно тихим после шума города и недавней схватки. Лишь где-то потрескивали свечи, да слышался далёкий плеск воды. Потом она вспомнила комнату, где Северус велел ей переодеться перед поездкой, и направилась туда, стараясь идти медленно, чтобы унять всё ещё не утихающую дрожь в руках.

***

Гермиона проснулась поздно — солнце уже давно перевалило за полдень, и мягкий золотистый свет лениво растекался по полу, пробираясь сквозь тонкие занавеси. Тело ныло от усталости, но впервые за многие дни она чувствовала себя выспавшейся. Поднявшись, она заметила у умывального столика поднос. На нём лежали украшения — серьги, браслеты, ожерелья, — и несколько небольших золотых слитков, аккуратно сложенных рядом, словно кто-то тщательно обдумал, сколько будет достаточно. Гермиона нахмурилась. — Решил от меня откупиться? — тихо фыркнула она, чувствуя, как внутри поднимается уязвлённая гордость. Она умылась, привела себя в порядок и вышла в коридор. В храме стояла привычная тишина. Ни шагов, ни шорохов. Она прошлась по комнатам осторожно, будто боялась нарушить покой этого места, и, поколебавшись, остановилась у двери его покоев. — Вы ещё спите? — робко спросила она, приоткрыв дверь. Ответа не последовало. Гермиона вошла. Комната была пуста. Постель не тронута, словно он и не ложился вовсе. Тогда она обошла ширму и заглянула в купель. Здесь всё ещё витал запах целебных трав и влажного дерева. На низком столике стояла шкатулка. Внутри, на бархатной подушке, лежала жемчужина. Гермиона невольно задержала дыхание. При дневном свете она казалась ещё красивее — мягкое сияние будто исходило из самой её глубины, спокойное и холодное, как свет подводной луны. — Оставил такую ценную вещь без присмотра… — тихо пробормотала она с лёгкой досадой. Она подошла ближе, наклонилась, чтобы рассмотреть её получше, но руку не протянула. В этой красоте чувствовалось нечто чужое, не предназначенное для человеческого прикосновения. Инстинкт подсказывал — лучше не испытывать судьбу. Гермиона выпрямилась и огляделась. — Куда же он ушёл?.. — вздохнула она. И вдруг ей пришла простая мысль, от которой стало немного не по себе. Она почти не видела его днём. Он появлялся с наступлением сумерек, когда тени удлинялись, когда мир становился тише и зыбче. Он ведь… злой дух. Гермиона вышла во двор и невольно остановилась, щурясь от яркого света. День стоял удивительно ясный — тёплый, солнечный, наполненный запахом трав и цветов — таким мирным, что трудно было поверить, будто совсем недавно она бежала здесь, спасаясь от смерти. Она медленно прошлась вдоль грядок. Травы росли ровными рядами, ухоженные, сильные, словно за ними следили с терпением и знанием дела. Многие растения были ей знакомы — такие она видела у отца в лекарне, — но встречались и другие, с серебристыми листьями или тяжёлым, пряным запахом, от которого слегка кружилась голова. Не зная, чем занять себя, Гермиона присела и стала выдёргивать сорняки. Земля была мягкой и тёплой. Простая работа успокаивала: руки двигались сами, а мысли постепенно переставали метаться. Она принесла воды, полила цветы, поправила сломанный стебель, и на короткое время ей даже показалось, что всё происходящее — лишь странный сон, из которого она скоро проснётся. Устав, она села на лавочку у стены и достала из мешочка немного печенья. Ела медленно, почти не чувствуя вкуса. Мысли её вновь возвращались к отцу. Она представляла, как он ходит по дому, переживает, как старается сохранять спокойствие перед людьми — и от этого становилось ещё тяжелее. Нужно было найти способ передать ему весточку — хоть короткую записку, хоть знак, что с ней всё в порядке. Она решила поискать в доме бумагу и чернила. Наверняка у Северуса должно было что-то найтись. Поднявшись, Гермиона направилась обратно к храму и невольно замедлила шаг у порога. Снаружи он по-прежнему выглядел заброшенным — полуразрушенные стены, потемневший камень, следы времени и запустения. Но стоило переступить порог, как пространство менялось. Воздух становился теплее, свет мягче, и всё вокруг выглядело обжитым, почти роскошным. Это поразило её и вместе с тем растревожило. Словно сам дом не хотел показывать своё истинное лицо тем, кто смотрел на него извне. Когда стемнело и по дому поползли длинные тени, Гермиона уже не сомневалась, что он вернётся. И действительно — вскоре в глубине дома послышались шаги: неторопливые, тяжёлые, словно сам вечер входил вместе с ним. Северус остановился в дверях и некоторое время молча смотрел на неё. — Ты всё ещё здесь? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучало не столько раздражение, сколько лёгкое, почти искреннее недоумение. — Вы сказали, что если я выполню свою часть уговора, то вы позволите мне остаться, — ответила Гермиона. — Я сказал, что подумаю, — поправил её Северус. Он медленно отодвинул стул и сел напротив. Движения его были неторопливы, но в этой неторопливости чувствовалась скрытая сила, та уверенность человека, который привык, что исход любого разговора зависит только от него. — Я обещаю не доставлять вам хлопот, — тихо сказала Гермиона. Северус некоторое время молчал, рассматривая её с тем вниманием, от которого ей становилось не по себе. — Потешь моё любопытство, — сказал он наконец. — Скажи, почему не взяла золото? — Какой мне от него толк? — ответила Гермиона. — Я не могу вернуться домой, а путь до столицы слишком опасен. С золотом или без… я не доберусь до неё живой. — А жемчужина? — спросил Северус. — Такая редкая вещь… Ты ведь видела, на что она способна. Гермиона посмотрела на него, стараясь по глазам угадать выражение его лица. — Эта вещь явно не предназначена для смертных, — сказала она после паузы. — Если не вы убьёте меня, то это сделает её предыдущий владелец. Северус тихо фыркнул, будто её ответ его позабавил. — Ты очень сообразительна, — наконец сказал он. — Так вы… позволите мне остаться? Она не успела договорить. Лезвие мелькнуло перед её глазами и остановилось у самой шеи. Северус сидел неподвижно, вытянув руку; по чёрному металлу меча пробегало тусклое, словно живое пламя. — Есть ведь и другой способ очистить твоё доброе имя от сговора со злым духом, — произнёс он ровно. — Отнесу твою голову в город. Это наверняка убедит горожан в твоей невиновности. Гермиона сглотнула. Холод от клинка словно проникал под кожу. Она знала — он не угрожает напрасно. Она видела, с какой лёгкостью он сражался, как спокойно и без колебаний лишал врагов жизни. И всё же страх, охвативший её, был странным: не острым, не паническим, а тяжёлым и ясным, как бывает в те минуты, когда человек вдруг понимает, что отступать больше некуда. — Вы не можете меня убить, — тихо произнесла Гермиона. Он чуть наклонил голову, и в этом движении было больше любопытства, чем злости. — С чего ты так решила? — спросил он негромко. Гермиона на мгновение закрыла глаза, собираясь с силами. — Этот храм… вы построили для своей матери в надежде на то, что она сможет переродиться, — продолжала она почти шёпотом. — Она ведь была речной богиней. Но для того, чтобы она могла переродиться, нужна вера людей. Без неё её душа развеется. Злые духи не могут поклоняться богам, ваши подношения лишь оскверняют её. Поэтому… вы не убили меня в ту ночь. Не убьёте и сейчас. Я получила её благословение. Лезвие на её шее дрогнуло, и Гермиона замерла в напряжении. Вдруг в глазах Северуса вспыхнуло чёрное, глухое пламя. В следующее мгновение он резко шагнул вперёд, схватил её за горло и поднял над полом. Воздух вышел из её груди коротким хрипом. Она судорожно вцепилась в его руку — твёрдую, неподвижную, словно высеченную из камня. Ноги её беспомощно заскользили по полу. — Хитрая лиса, — процедил он зло. — Нужно было оставить тебя в городе Падших душ. Там тебе самое место. — Я знаю… у вас есть причины ненавидеть людей… — с трудом выговорила она. — Ты ничего не знаешь! — вспыхнул он. Но Гермиона уже не могла остановиться. Страх уступил место упрямству — тому самому, что не раз заставляло её говорить тогда, когда разум велел молчать. — Легенда гласит, что когда-то… давным-давно здесь жил Чёрный дракон. Он возжелал молодую жену генерала Джеймса Поттера, но потерпел поражение в схватке. Однако… судя по символам на вашем лице, это неправда. Хватка на её горле ослабла, хотя пальцы всё ещё оставались напряжёнными. — Вы любили её, — продолжала Гермиона едва слышно. — Но она предала вас. Ради чешуи, что способна исцелять все болезни… Эти раны до сих пор не зажили. Даже жемчужина не смогла их исцелить. Гермиона заметила, как потемнели его глаза, и всё же договорила: — Вы затаили обиду, поэтому стали злым духом. Поэтому лес заполонили чудовища… — Довольно, — процедил Северус. Он оттолкнул её, словно внезапно потеряв к ней интерес. Гермиона ударилась о край стола, закашлялась, хватая ртом воздух. Несколько мгновений она не слышала ничего, кроме собственного дыхания. Затем наступила тишина — тяжёлая, напряжённая, в которой отчётливо потрескивали свечи. Она медленно выпрямилась. — В кипящей воде нельзя увидеть своё отражение, — сказала она наконец, уже спокойнее. — Точно так же и в гневе нельзя узнать истину. Северус молчал. Меч всё ещё дрожал в его руке, но чёрное пламя на лезвии потухло. В его взгляде мелькнуло что-то новое — не гнев, не ярость, а усталое раздражение человека, которому невольно напомнили о том, что он давно пытался забыть. — Ты слишком много говоришь, — произнёс он наконец. Он сказал это почти равнодушно, но не отвернулся. Он смотрел на неё, словно чего-то ожидая, и это молчаливое ожидание было для Гермионы страшнее любой угрозы. Она всё ещё тяжело дышала, прижимая ладонь к горлу. Мысль о том, что сейчас следует замолчать, уйти, не раздражать его больше, была разумной — но вместе с тем ей казалось, что если она сейчас отступит, то всё сказанное потеряет смысл. — Я вам не враг, — сказала Гермиона тихо, почти устало. — Я всего лишь хочу ещё раз увидеть отца. И кроме вас… мне больше не к кому обратиться. Она сама удивилась тому спокойствию, с которым произнесла эти слова. Страх, ещё недавно сжимавший её грудь, отступил; осталось лишь упрямое желание быть понятой — или, по крайней мере, услышанной. Северус не ответил. Он стоял, отвернувшись вполоборота, и казалось, что сказанное его вовсе не касается. Но по тому, как тяжело он вздохнул, Гермиона поняла, что он слушает. Прошло несколько долгих мгновений. Наконец он поднял взгляд, и в нём было уже не раздражение, а какое-то холодное решение, словно мысль, давно зревшая, наконец обрела форму. — Хорошо, — сказал он. — Я помогу тебе. Помогу очистить твоё имя и вернуться к отцу. Гермиона вздрогнула. Она ожидала насмешки, угрозы, нового испытания — чего угодно, только не согласия. От неожиданности внутри у неё всё похолодело. — Что вы задумали? — спросила она тихо. — Чего хотите взамен? Северус усмехнулся. — А взамен… — он сделал паузу, будто позволяя её тревоге вырасти. — Скоро узнаешь. Он сделал едва заметное движение рукой. Воздух перед глазами Гермионы словно потускнел, краски стали мягче, звуки — глуше. Она попыталась удержаться на ногах, но силы неожиданно оставили её. Ей показалось, что она падает очень медленно, будто сквозь тёплый туман. Темнота мягко сомкнулась вокруг.