Часть 8. Оборотень.

Глубокая ночь лежала над городом тяжёлым, густым покрывалом. Улицы опустели; ставни были закрыты, двери заперты на засовы. Лишь фонари, подвешенные на кривых цепях, тихо поскрипывали на ветру, раскачиваясь, будто переговариваясь между собой о чём-то недобром. Двое стражников шли вдоль стены, стараясь держаться ближе друг к другу. Шли медленно, озираясь чаще, чем следовало бы людям, привыкшим к оружию. Копья они держали не столько для порядка, сколько для утешения — словно одно только древко могло отогнать ночные страхи. — Раньше эти твари из леса не высовывались, — проговорил первый, понижая голос, хотя вокруг не было ни души. — Сидели себе в чаще, и ладно. А теперь что? Каждую ночь кого-нибудь да утащат. — Это потому, — важно ответил второй, стараясь говорить увереннее, чем чувствовал, — что у генерала Поттера нет наследника. Они поколениями защищали город от нечести, а теперь… ему недолго осталось. Видимо, демоны это чувствуют, вот и бесчинствуют. Ветер прошёлся по улице, шевельнул лохмотья старых знамен, оставшихся после праздника победы над Чёрным драконом. Ткань зашуршала, и оба невольно вздрогнули. — А я слышал, — продолжил первый, понизив голос ещё сильнее, — что всё из-за дочери нового лекаря. Говорят, она ведьма. — Пустая болтовня, — отрезал второй, хотя сам невольно оглянулся через плечо. — Нужно быть дураком, чтобы верить словам этой безумной Трелони. Шаманка, скажешь тоже… Как по мне, так это она должна сидеть в темнице, а не генерал Поттер. Подумать только, что Малфой заключил его под стражу за то, что он укрывал ведьму, — мужчина фыркнул так громко, что звук эхом ударился о стены пустых домов. — Разве их сюда не послал сам император? Первый задумался, проводя языком по пересохшим губам. — Всё равно странно. Только они из столицы явились — и твари полезли из леса… — Тихо. Второй внезапно остановился. Оба замерли, вслушиваясь. Ночь ответила шорохом — едва различимым, но чуждым. Ветер принёс резкий, звериный запах, от которого у стражников одновременно сжались лица. Где-то наверху скользнула черепица, сухо щёлкнув о камень. Они медленно подняли головы. На краю крыши, между двумя фонарями, неподвижно сидело существо. В лунном свете сверкнули два жёлтых глаза — слишком большие, слишком голодные для человеческого лица. Губы раздвинулись, обнажая влажные клыки. Рык разорвал тишину. Оборотень прыгнул. Стражники отшатнулись, выставляя копья, но движение было медленным — страх сковал руки. Они уже почувствовали горячее дыхание зверя, когда воздух со свистом рассёк тяжёлый топор. Удар был коротким и страшным. Кость треснула, как сухая ветка. Оборотень рухнул на мостовую, дёрнулся и затих, расплескав вокруг тёмную кровь, которая медленно потекла между камнями. Несколько мгновений никто не двигался. Потом стражники обернулись. В блеклом свете фонарей, на границе света и тени, стояла высокая фигура. Она не двигалась, и потому казалась частью самой ночи — словно тень, решившая вдруг принять человеческий облик. — Кто там? — крикнул стражник, стараясь, чтобы голос прозвучал грозно, но вышло скорее хрипло. Фигура в темноте шевельнулась. — Помогите, — раздался ответ. Голос был спокойный, почти усталый. — Есть ли в городе лекарь? Стражники переглянулись и, подгоняемые одновременно и долгом, и любопытством, поспешили ближе. Фонарь качнулся, свет дрогнул — и незнакомец выступил из тени. — Говори, кто такой? — спросил один, хотя уже без прежней решительности. Перед ними стоял человек в тёмных одеждах — высокий, худой, но крепко сложенный. Лицо его в свете фонаря казалось непривычно бледным, почти неживым, а глаза — чёрными, глубокими, такими, что взгляд невольно скользил в сторону, будто опасаясь задержаться слишком долго. На руках он держал девушку. Стражник прищурился, всмотрелся — и вдруг осёкся. — Это… — пробормотал он. — Да ведь это же дочь нового лекаря… — Она самая, — подтвердил второй, и в голосе его прозвучало не то удивление, не то досада, словно находка эта могла обернуться новыми неприятностями. Незнакомец заметно оживился. — Вы её знаете? Вот и прекрасно. Я нашёл её в лесу. Совсем одну, без чувств. Бедняжка, видно, от страха и голода лишилась сил. — Он слегка покачал головой, будто искренне сокрушаясь. — Если бы я не наткнулся на неё, её бы растерзали эти твари. Он кивнул в сторону мёртвого оборотня, распластавшегося на мостовой, и в его голосе мелькнула такая спокойная уверенность, что стражники сами невольно оглянулись, словно только сейчас осознали, какой участи избежали. Несколько мгновений они молчали, чувствуя себя неловко — будто оказались свидетелями чего-то, смысл чего до конца не понимали. — Нужно… нужно скорее отнести её к лекарю, — наконец сказал первый, прочищая горло и стараясь вернуть себе служебную важность. — Да, да, конечно, — поспешно подхватил второй. — Чего стоим? Жива ведь ещё. Незнакомец слегка улыбнулся — так, что трудно было понять, было ли в этой улыбке облегчение или что-то совсем иное — и осторожно поправил девушку на руках, будто она и вправду была лишь случайно найденной в лесу несчастной. Уже через четверть часа они вошли во двор поместья старого доктора Грейнджера. В доме ещё не спали: после последних тревожных ночей свет горел почти во всех окнах, и люди, измученные страхом, привыкли ждать беды даже тогда, когда всё вокруг было тихо. Когда незнакомец внёс девушку в дом, старик Грейнджер, увидев дочь, побледнел так, что на мгновение показалось — он сам сейчас лишится чувств. Он шагнул вперёд, протянул руки, но не сразу решился коснуться её, словно боялся убедиться, что она действительно жива. — Гермиона… — только и произнёс он, и голос его дрогнул. — Доченька моя… Миссис Уизли, едва сдерживая слёзы, поспешно отдавала распоряжения служанкам, которые метались туда и обратно с водой, чистым бельём и травами. Джинни забилась в угол у стены и тихо плакала, закрыв лицо руками, не решаясь подойти ближе. Стражники остались за дверью, неловко переминаясь с ноги на ногу. Время от времени они переглядывались и провожали взглядами служанок, выбегавших из комнаты, будто по их лицам пытались угадать, чем всё кончится. Ожидание тянулось мучительно долго. Но наконец дверь отворилась, и мистер Грейнджер вышел в коридор. Лицо его всё ещё было бледным, однако в глазах появилась та усталая, тихая радость, какая бывает у человека, только что избежавшего невосполнимой утраты. — Она пришла в себя, — сказал он. Слова эти словно разом сняли тяжесть с присутствующих. И вдруг старик, будто вспомнив о чём-то важном, повернулся к незнакомцу, сделал несколько шагов и неожиданно опустился перед ним на колени. — Как я могу отблагодарить вас? — проговорил он, низко кланяясь. — Вы спасли мою единственную дочь от страшной смерти… Незнакомец заметно смутился, отступил на шаг, словно это почтение было ему непривычно и даже тягостно. Он поспешно поднял старика за плечи. — Не нужно, — сказал он тихо. — Я сделал лишь то, что должен был. — Скажите хотя бы, как вас зовут, — настойчиво произнёс мистер Грейнджер, крепко удерживая его за руки, будто боялся, что тот сейчас исчезнет так же внезапно, как появился. Незнакомец едва заметно улыбнулся. — Можете звать меня Тоби, — ответил он после короткой паузы. — Я культиватор с горы Хэйшань. — Культиватор? — переспросил один из стражников, оживляясь. — Значит, вы знаете, как бороться с этой нечистью? В улыбке незнакомца мелькнуло что-то неопределённое. — Конечно, — сказал он. Стражники переглянулись с явным облегчением, словно часть тревоги уже была снята одним только этим обещанием. Они почти почтительно взяли его под руки и отвели в сторону. — Уважаемый культиватор, — заговорили они вполголоса, — не могли бы вы задержаться в нашем городе на несколько дней? Вы ведь сами видели, как здесь стало неспокойно. Незнакомец на мгновение задумался, будто взвешивая их просьбу. — Почему бы и нет, — ответил он наконец. — Вот и славно, — поспешно подхватил мистер Грейнджер, в голосе которого звучала искренняя благодарность. — Я велю приготовить для вас комнату. И в доме, где ещё час назад царили тревога и ожидание беды, впервые за долгое время стало немного спокойнее, хотя никто из присутствующих не мог бы сказать, отчего именно — от возвращения ли дочери лекаря или от появления этого странного человека, в котором чувствовалось нечто одновременно и утешительное, и тревожное.

***

Гермиона пришла в себя с ощущением странной лёгкости, будто тело её стало невесомым, а мысли — медленными и расплывчатыми. Она не сразу поняла, где находится. Обстановка в комнате была знакомой, но память словно отставала от взгляда. Она попыталась приподняться, и в этот момент дверь тихо отворилась. — Не вставай, — раздался поспешный, взволнованный голос. К постели подошли быстрые, чуть шаркающие шаги. Тёплые, шершавые руки осторожно взяли её запястье, проверяя пульс — привычным, уверенным движением врача. Гермиона всмотрелась в лицо, склонившееся над ней. — Отец?.. — прошептала она, ещё не веря собственным глазам. — Отец, это вы? — Ах, доченька моя… — выдохнул мистер Грейнджер, и в этих словах было столько облегчения, что голос его невольно дрогнул. Она приподнялась, забыв о слабости, и обняла его. Старик обнял её в ответ — крепко, почти отчаянно, как обнимают не тогда, когда радуются встрече, а когда боятся, что она может оказаться последней. Слёзы выступили у них обоих, и некоторое время они молчали, не находя слов. — Я думал… — прохрипел он, — что больше никогда тебя не увижу. — Я тоже так думала, — тихо ответила Гермиона. Она отстранилась, оглядела комнату внимательнее. Всё было на своём месте: письменный стол у окна, ширма, знакомый шкаф. И от этого привычного вида сердце её сжалось ещё сильнее — слишком уж он не вязался с тем, что она помнила. — Но как я… — начала она. — Слава богам, тебя нашёл один культиватор, — сказал отец, стараясь говорить спокойно, хотя глаза его всё ещё блестели от слёз. — Он принёс тебя сюда. — Культиватор? — переспросила она, и слово это прозвучало для неё почти чужим. В памяти её вспыхнули и тут же потускнели обрывки недавних событий: храм, город Падших душ, игорный дом, погоня… Всё это казалось одновременно ясным и невероятным, как сон, который слишком отчётлив, чтобы быть простым воображением. Неужели это действительно было? Или страх и усталость породили видения? — Ты многое пережила за эти дни, — мягко сказал мистер Грейнджер, поглаживая её по щеке. — Тебе нужен покой. Мы обо всём поговорим завтра. Она крепко сжала его руку, словно опасаясь, что он исчезнет, стоит ей лишь закрыть глаза. Старик улыбнулся. — Не бойся, — сказал он. — Я побуду с тобой, пока ты не уснёшь. Гермиона послушно опустилась на подушку. Тревога ещё не отпускала её, но рядом с отцом она казалась менее грозной. Он медленно, привычным движением похлопывал её по плечу — так же, как когда-то в детстве, когда ей снились дурные сны. И, как ни странно, вскоре веки её отяжелели, дыхание стало ровным, и она заснула.

***

Гермиона проснулась от резкого, пронзительного крика петуха — так внезапно, что сердце её болезненно ударило в грудь. Она вскочила и, не отдавая себе отчёта, вцепилась в одеяло, забившись в угол кровати. Там, в Запретном лесу, она привыкла просыпаться от каждого шороха. Сон её был неглубоким, тревожным; казалось, сама тьма дышит рядом и только ждёт, чтобы протянуть к ней когти. И теперь, очутившись в родной комнате, она всё ещё не могла отделить настоящее от недавнего ужаса. Прошло несколько секунд, прежде чем взгляд её прояснился. Солнечный свет уже пробивался сквозь окна, ложился на стены мягкими полосами. Всё было мирно. Слишком мирно. Дверь тихо отворилась, и в комнату вошла Джинни. Обе девушки замерли, глядя друг на друга, словно не решаясь поверить в реальность встречи. И вдруг Джинни резко опустилась на колени и, коснувшись лбом пола, разрыдалась. — Простите меня, госпожа… — заговорила она сквозь слёзы. — Это моя вина. Я не смогла вас защитить… Гермиона поспешно выбралась из постели и опустилась рядом с ней. — Джинни, что ты… — начала она, но слова застряли в горле. Она осторожно подняла лицо девушки. На нём всё ещё виднелись следы побоев: синяки потемнели, стали тяжёлыми, фиолетово-зелёными; припухший глаз едва открывался. Когда-то живое, улыбчивое лицо теперь казалось чужим и измученным. Сердце Гермионы болезненно сжалось. Она провела пальцами по щеке подруги — осторожно, будто боялась причинить ещё боль — и затем крепко обняла её. — Этот Малфой заплатит за это, — сказала она тихо, но твёрдо. Они поднялись и сели на край кровати. Джинни всё ещё всхлипывала, но слёзы постепенно стихали. — Боюсь, теперь, когда Гарри заключён под стражу, их власть стала безграничной, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Они контролируют весь город. Вашему отцу лишь чудом удалось избежать тюрьмы. Он единственный лекарь, и народ в страхе заступился за него. — Как же переменчива любовь народа, — заметила Гермиона с горечью. — Люди здесь простые, — ответила Джинни. — Не злые… но напуганные. Раньше чудовища обитали только в Запретном лесу. Они никогда не выходили за его пределы. Теперь же… каждую ночь кого-нибудь да утащат. Говорят, демоны осмелели. Гермиона невольно вспомнила тени, что скользили между деревьями, глаза, горевшие в темноте. Она сжала руку Джинни, понимая, что страх её не выдуман. — Хорошо, что вас нашёл тот культиватор, — продолжала Джинни. — Если бы с вами что-то случилось… я бы этого не вынесла. Гермиона чуть заметно вздрогнула. — Культиватор… — повторила она про себя. Тревожное чувство не покидало её. — Не плачь, — сказала она мягко и обняла Джинни. — Теперь я дома. Джинни вытерла слёзы тыльной стороной ладони и поспешно поднялась. — Госпожа, нужно поторопиться. Вас ждут к завтраку. Я помогу вам собраться. Гермиона кивнула, но, поднимаясь, всё ещё чувствовала внутри странное напряжение — как будто настоящий день только начинался, и всё самое важное ещё впереди.

***

Когда Гермиона вошла на кухню, она невольно остановилась на пороге. За столом, рядом с её отцом, сидел Северус. Он поднял на неё свои тёмные, неподвижные глаза — и по спине её пробежал холодок, такой явственный, будто в тёплом утреннем воздухе вдруг распахнули окно в зиму. Колени её предательски ослабели; на мгновение ей показалось, что она снова стоит в полутёмном храме, а не в родном доме. — А, Гермиона, ты проснулась? — оживился мистер Грейнджер, поспешно вставая. — Подойди скорее. Он, ничего не замечая, взял её за руку и подвёл к столу. — Это тот самый культиватор, что спас тебя, — с искренней радостью объявил он. Слова эти прозвучали просто и благодарно. Но Гермиона, глядя на Северуса, чувствовала, как внутри неё медленно поднимается тревога. Его лицо было спокойно, почти бесстрастно, и от этого спокойствия становилось ещё неспокойнее. Что он задумал? Зачем явился сюда? — Гермиона, что с тобой? — с лёгкой досадой произнёс отец, заметив её замешательство. — Поблагодари его. Она почувствовала, как губы её дрогнули, но усилием воли взяла себя в руки. Сделала шаг вперёд и почтительно поклонилась. — Благодарю вас за помощь, — сказала она тихо. Северус не ответил; лишь едва заметно склонил голову, и взгляд его на мгновение задержался на её лице — так, словно он один понимал истинный смысл этой сцены. Мистер Грейнджер помог дочери сесть. Миссис Уизли захлопотала у очага, ставя на стол тарелки, подливая чай, стараясь вернуть дому обычный, мирный вид. — Должен сказать, господин культиватор, — начал мистер Грейнджер, усаживаясь напротив Северуса, — я поневоле начинаю понимать страх горожан. С тех пор как мы с дочерью прибыли сюда, в городе действительно творятся странные вещи. Он говорил спокойно, но пальцы его непроизвольно постукивали по столу — привычка человека, привыкшего держать себя в руках, но всё же не лишённого волнения. — Каждый день ко мне обращаются люди с такими ранами, каких мне прежде не доводилось лечить, — продолжал он. — Я лекарь из столицы, направленный сюда по повелению императора. В больших городах мне редко приходилось иметь дело с увечьями от диких зверей. Но даже с этим скудным опытом я могу сказать: то, что я вижу здесь, — не дело волка и не нападение голодного хищника. Раны слишком глубокие для обычных когтей, разрывы — слишком… — он запнулся, подбирая слово, — осмысленные, если можно так выразиться. Северус слушал, не перебивая, и лишь его взгляд стал внимательнее. — А недавно… — мистер Грейнджер помедлил. — Я и сам видел одно из этих существ. — Он крепче сжал руку дочери. — И когда думаю, что тебе пришлось пережить в том лесу… Гермиона почувствовала, как дрогнула его ладонь. — Можете описать, что именно вы видели? — спокойно спросил Северус. Тон его был ровным, деловым — без сочувствия, но и без насмешки. Мистер Грейнджер нахмурился, вспоминая. — Была глубокая ночь. Я готовил отвар для больных. И вдруг среди запаха трав почувствовал другой — резкий, тяжёлый… запах мокрой псины. Я подошёл к окну, чтобы закрыть его, и увидел… — он невольно понизил голос. — Два огромных жёлтых глаза. Они смотрели прямо на меня. Я… признаться, испугался. Но когда опомнился — за окном уже никого не было. — Это оборотень, — без колебаний сказал Северус. — Один из простейших видов. Думаю, он не напал на вас, потому что от вас исходит сильный запах полыни. Они его не переносят. — Вот как? — растерянно повторил мистер Грейнджер. — Кто бы мог подумать, что такие твари действительно существуют… — Я велю Джинни нашить мешочков с полынью, — решительно сказала миссис Уизли. — Пусть каждый в поместье носит такой при себе. — Это разумно, — кивнул Северус. — Но помните: запах отпугивает лишь слабых особей. Если появится нечто более опасное — травы будет недостаточно. — Тогда на вас вся надежда, господин культиватор, — с серьёзностью произнёс мистер Грейнджер. Северус едва заметно усмехнулся. — Надежду следует возлагать прежде всего на собственную осторожность. — Я помогу с мешочками, — сказала Гермиона, не отрывая от него взгляда. Её не покидало ощущение, что он чего-то не договаривает. В этот момент дверь распахнулась, и на кухню вбежал Рон. — Малфои… Малфои в поместье, — объявил он, тяжело дыша. В воздухе словно что-то изменилось. Мистер Грейнджер заметно напрягся; лицо его потемнело. Миссис Уизли выпрямилась, и в её взгляде появилось то решительное выражение, какое бывает у женщин, готовых защищать дом любой ценой. — Я с ними разберусь, — твёрдо сказал мистер Грейнджер. Он сжал плечо дочери — жестом, в котором смешались и поддержка, и просьба не вмешиваться — и вышел. Гермиона проводила его тревожным взглядом. Рон подошёл ближе, неловко переступая с ноги на ногу. — Госпожа… с вами всё в порядке? Вы не ранены? Мы… мы за вас так переживали. — Рон даже хотел улизнуть в Запретный лес, чтобы спасти вас, — вмешалась миссис Уизли. — Но люди Малфоя его поймали и побили. Рон покраснел, вжал голову в плечи и бросил на мать укоризненный взгляд; но она, по простоте своей, не заметила ни его смущения, ни желания выглядеть в глазах Гермионы более достойно. — Не стоило так рисковать, — мягко сказала Гермиона. — Твоя рука ещё не зажила, а ты уже успел получить новые раны. — Я не мог сидеть сложа руки, — пробормотал он, упрямо глядя в сторону. Северус наблюдал за этой сценой молча. Лицо его оставалось равнодушным, но взгляд был тяжёлым и мрачным — таким, каким смотрят на то, что давно перестало вызывать умиление, но всё ещё вызывает презрение или… зависть. Наконец он поднялся. — Благодарю за еду, — произнёс он ровно. — У меня ещё есть дела. Он вышел, не оглядываясь. Гермиона почти сразу поднялась вслед за ним. Миссис Уизли удержала Рона за рукав, тихо покачав головой, чтобы он не вмешивался. Северус уже шёл по коридору, и шаги его звучали глухо и уверенно, когда Гермиона его окликнула: — Что вы задумали? Он остановился, но не обернулся. — Разве ты не хотела вернуться к отцу? — спросил он спокойно. В его голосе не было ни насмешки, ни упрёка — лишь холодная констатация факта. Гермиона помолчала. Она чувствовала, что вопрос этот — не о возвращении, а о цене, которую придётся заплатить. Она подошла ближе. — Как… — начала она и запнулась. — Как мне вас отблагодарить? Северус чуть склонил голову, будто прислушиваясь к собственным мыслям. — Я скажу тебе, когда придёт время, — ответил он. Он двинулся дальше. Гермиона поспешила за ним, но он уже распахнул дверь в большой зал. Там стояли мистер Грейнджер и Люциус Малфой. Разговор их, очевидно, шёл напряжённый. — Я не заключил вас под стражу только потому… — говорил Малфой, но осёкся, увидев вошедших. Драко, стоявший поодаль, при виде Гермионы скривился. — Так это правда, — выпалил он. — Она вернулась. Да ещё целой и невредимой! Разве это не подтверждает, что она в сговоре со злым духом? Стража! Он сделал резкое движение рукой, и стражники шагнули вперёд. — Господин культиватор, — поспешно обратился мистер Грейнджер к Северусу, — прошу вас, расскажите, как всё было. — Культиватор? — переспросил Люциус, медленно переводя взгляд на Северуса. Взгляд его был холоден и внимателен; в нём чувствовалась привычка человека, привыкшего оценивать — и людей, и обстоятельства. Он едва заметным жестом остановил стражу. — Слухи о том, что в вашем городе бесчинствует нечисть, дошли до горы Хэйшань, — произнёс Северус, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная усмешка. — Говорят, глава управы более не справляется. — Да как ты смеешь… — вспыхнул Драко, шагнув вперёд. Но Люциус удержал его лёгким движением руки — тем самым, которым человек властный и уверенный в себе прерывает чужую горячность. — Раз уж вы здесь, господин культиватор, — начал он ровным, дипломатичным тоном, — почему бы вам не послужить на благо людям? Разве не для этого вы совершенствуетесь? Гермиона невольно взглянула на Северуса. Слова эти прозвучали как вызов. — Конечно, — ответил Северус, и на губах его появилась сдержанная улыбка. — Именно поэтому я здесь. Бороться с нечистью — моя обязанность. Он говорил спокойно, но Гермиона знала: за этим спокойствием скрывается нечто большее. — Вот и отлично, — произнёс Люциус. — Я слышал, вы спасли мисс Грейнджер в Запретном лесу. Уверен, поимка оборотней, терроризирующих город, не составит для вас труда. — Я займусь ими, — сказал Северус. — У вас есть семь дней, — отозвался Люциус. — Не справитесь, вас казнят. — Разумеется, — кивнул Северус. На мгновение между ними установилась тишина — та особая, напряжённая пауза, когда каждый из собеседников понимает, что соглашение достигнуто, но доверия между ними нет. Люциус ничего более не сказал. Взмахнув плащом, он направился к выходу. Драко, бросив на Гермиону неприязненный взгляд, последовал за ним. — Следи за ним, — тихо бросил Люциус одному из стражников. Тот почтительно кивнул. Гермиона стояла неподвижно. Всё происходящее казалось ей игрой, в которой каждый преследует свою цель, и только она одна не знает правил. — Прошу меня простить, господин культиватор, — смущённо произнёс мистер Грейнджер, когда Малфои покинули зал. — Похоже, я навлёк на вас лишние неприятности. — Вовсе нет, — спокойно отозвался Северус. — В сущности, именно ради этого я и прибыл сюда. Однако… мне потребуется ваша помощь. — Разумеется, — поспешно сказал старик, воодушевившись. — Всё, что в моих силах. — Не соглашайтесь так легко, — заметил Северус с едва уловимой усмешкой. — Вы ещё не знаете моих условий. В голосе его не было угрозы, но было нечто такое, что заставило мистера Грейнджера насторожиться. — Что же вам потребуется для поимки оборотня? — спросил он уже более сдержанно. — Оборотни, хотя и охотятся поодиночке, подчиняются вожаку, — начал Северус. — Убив его, мы лишим остальных дерзости появляться в городе. — И как же вы намерены его выманить? — осторожно спросила Гермиона, чувствуя, к чему клонит разговор. — На живца, — ответил Северус так же ровно. — Лучшей приманки, чем молодая девушка, не найти. До полнолуния осталось два дня. За это время мне нужно найти добровольца. Слова его прозвучали буднично, почти сухо. Но смысл их был столь ясен, что в комнате воцарилась тяжёлая тишина. — Да кто же согласится на верную смерть? — с ужасом воскликнул мистер Грейнджер. — Неужели нет другого способа? — Нет, — коротко и твёрдо сказал Северус. Гермиона почувствовала, как в ней поднимается решимость — не внезапная, а давно зревшая. — Я пойду, — произнесла она. — Ты с ума сошла? — почти вскрикнул отец. — Ни за что! Я и так едва не потерял тебя! — Отец… — Исключено! — повторил он, и голос его дрогнул. В этот момент за дверью послышалось движение. — Я пойду, — раздался тихий, но отчётливый голос. В комнату вошла Джинни. Она шла медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, но в глазах её была твёрдость. — Джинни, нет, — поспешно сказала Гермиона, беря её за руки. — Это слишком опасно. — Из-за меня вы подверглись таким страданиям, — ответила та, не отводя взгляда. — Если бы я была сильнее… вас бы не изгнали в лес. И Гарри… не оказался бы в темнице. Позвольте мне искупить вину. Она повернулась к Северусу. — Выберите меня. В словах её не было бравады — лишь тихое, горькое упорство. Северус некоторое время молчал, изучая её лицо. В его взгляде не было ни жалости, ни жестокости — лишь холодный расчёт. — Хорошо, — сказал он после паузы и кивнул. — Нет. Одна она не пойдёт, — твёрдо сказала Гермиона. — Я тоже пойду. Джинни хотела было возразить, но Гермиона уже смотрела на Северуса. — Вы ведь сможете нас защитить? В чёрных глазах его на мгновение колыхнулось нечто — отблеск ли внутреннего пламени, или просто отражение света. Уголок губ дрогнул в едва заметной улыбке — не насмешливой, но такой, от которой становилось ясно: он уже всё предусмотрел. — Сможете ли вы выдержать то, что увидите? — тихо спросил он.

***

Ночь полнолуния опустилась на город крадучись, с тихим шорохом по крышам, с глухим вздохом в трубах. Луна поднялась над домами такая большая и холодная, что казалось — это не небесное светило, а чей-то неподвижный, безжалостный глаз, устремлённый на улицы. В спальне было душно. Свеча горела неровно, будто и она тревожилась. Гермиона и Джинни сидели рядом на краю постели. На них были лишь простые белые сорочки; распущенные волосы спадали на плечи, придавая им вид не то невинных жертв, не то призраков, заранее пришедших оплакать самих себя. Дверь скрипнула — так, что у всякого человека с живым воображением непременно пробежал бы холодок по спине. Вошёл Северус. Он молча протянул им небольшие мешочки. — Что это за вонь? — поморщившись, спросила Гермиона, едва вдохнув запах. — Куриные потроха, — невозмутимо ответил он. Сказано это было так просто, будто речь шла о пучке лаванды. Джинни побледнела, но всё же привязала мешочек к поясу. Гермиона последовала её примеру, стараясь не обращать внимания на тяжёлый, сладковато-гнилостный дух. — Вы должны быть босиком, — продолжал Северус тем же ровным тоном. — На ногах — только это. Он протянул тонкие серебристые браслеты с мелкими колокольчиками. Колокольчики были так искусно сделаны, что при малейшем движении издавали не звон, а чистый, стеклянный звук — будто где-то вдали разбивалась хрустальная капля. — Чтобы он слышал вас издалека, — добавил Северус. Гермиона закрепила браслет на лодыжке. Холод металла коснулся кожи, и она невольно вздрогнула. Поднявшись, она глубоко вдохнула — так, как будто собиралась нырнуть в ледяную воду. — Не бойтесь, госпожа, — тихо сказала Джинни, пытаясь улыбнуться. — Вместе мы справимся. — Да… — Гермиона кивнула. — Давай выпьем для храбрости. Она подошла к столу, плеснула в чашки вина — чуть больше, чем следовало, — и протянула одну Джинни. — За удачу. — За удачу, — повторила та. Чашки звякнули. Джинни выпила до дна. Гермиона лишь коснулась губами края. Прошло всего несколько мгновений, и лицо Джинни изменилось. Взгляд её поплыл, руки ослабели. — Госпожа… что вы… — прошептала она. Гермиона успела подхватить её прежде, чем та упала. Аккуратно довела до постели, уложила. — Прости, — тихо сказала она, поправляя рыжие локоны, — но это слишком опасно. Джинни уже не слышала. Дыхание её стало ровным, глубоким. Северус наблюдал за этой сценой, прислонившись к косяку. На губах его играла насмешливая улыбка — не злая, но такая, от которой становилось ясно: он всё это предвидел. — Не боишься, что она тебя возненавидит? — спросил он, чуть кривя рот. — Пока с ней всё в порядке, я спокойна, — ответила Гермиона. И в голосе её не было ни сомнения, ни раскаяния. Они вышли в сад. Ночь была неспокойна. Ветер метался между деревьями, шептал в ветвях, цеплялся за подол её сорочки. Земля казалась холодной под босыми ступнями. Колокольчики на её ногах звенели тихо, будто сами не желали нарушать эту зловещую тишину. — Ты всё помнишь? — спросил Северус, когда они остановились у ворот. Гермиона кивнула. Она толкнула тяжёлые ворота. Улица встретила её такой тишиной, что даже собственное дыхание показалось громким. По приказу управы все должны были запереть двери и ставни и ни под каким предлогом не выходить. Город словно вымер — только фонари покачивались на ветру и поскрипывали, как старые кости. Гермиона подняла голову. Луна светила особенно ярко — холодно, почти безжалостно. Свет её разливался по крышам, по мостовой. И тогда взгляд её скользнул ниже. На крыше дома напротив стояла одинокая чёрная фигура. Неподвижная. Безмолвная. Северус. Гермиона медленно пошла вперёд; колокольчики на её лодыжках звенели тихо и почти ласково, но в этом звоне слышалось нечто обречённое, словно он заранее оповещал ночь о приближении жертвы. Некоторое время она двигалась осторожно, изредка оборачиваясь и прислушиваясь к малейшему шороху. Вонь от привязанного к поясу мешочка была невыносима — тяжёлая, липкая, — однако она заставляла себя не думать об этом. Мысли её вновь и вновь возвращались к Северусу. Для чего он здесь? Почему согласился избавить город от нечисти? Какую цель он преследует? Нечисть бесчинствует в городе по его вине, однако Гермиона не верила в то, что его по этому поводу мучает совесть. Нет, здесь было что-то другое. Может ли быть так, что Северус лично захотел удостовериться в том, что род Поттеров прервётся окончательно? Это было больше похоже на него. Вдруг странный шорох прервал её размышления. Она остановилась и оглянулась: улица была пуста. Глаза её метались по сторонам — по пустым прилавкам, опрокинутым корзинам, тёмным проёмам окон, — но нигде не было ни движения. Она подняла взгляд к крышам домов: и там — никого. Северус сказал, что будет всего лишь на шаг позади, однако его чёрной фигуры нигде не было видно. В душу закрался страх. Что, если он обманул её? Сердце её болезненно сжалось, колокольчики задрожали чаще, звеня беспорядочно, словно отзываясь на её внутреннюю дрожь. И тогда сбоку, из тёмного переулка, донеслось тихое, глухое рычание. Гермиона медленно повернула голову — и увидела два огромных жёлто-красных глаза, горевших в темноте. Через мгновение из тени выскользнула сама тварь. Северус говорил, что вожаки гораздо крупнее прочих, но она не представляла, что настолько: оборотень был огромен, его чёрная шерсть стояла дыбом, мышцы перекатывались под кожей. Он провёл когтями по каменной кладке стены — и из-под них брызнули искры. В тот миг Гермионе показалось, что ноги её вросли в землю; страх сковал тело, и лишь усилием воли она заставила себя двинуться. Она побежала, почти не разбирая дороги, цепляясь мыслью за маршрут, который велел ей запомнить Северус. Лёгкие жгло огнём, в ушах шумела кровь. Позади раздавался грохот рушащихся прилавков, треск разбитых бочек, яростное рычание и скрежет зубов — всё сливалось в один страшный, неумолимый звук погони. Внезапно что-то тяжёлое ударило её в спину; она упала, содрав кожу на ладонях и коленях. Обернувшись, она увидела, как оборотень прыгает прямо на неё, и в это короткое, почти безвременное мгновение ей ясно представилась неизбежность гибели. Но зверь вдруг метнул голову вверх, будто почуял иной запах, — и опоздал. С крыши стремительно спрыгнула тёмная фигура; серебряная сеть, тонкая и почти невесомая на вид, развернулась в воздухе и упала на чудовище. Раздался вой, полный боли и ярости; шерсть оборотня задымилась, тело его судорожно заметалось. Он рвался, бился, ломал доски и камни, но сеть, казалось, лишь крепче стягивала его. Тогда блеснул кинжал — короткое, точное движение, — и лезвие пронзило сердце. Вой оборвался; тяжёлое тело обмякло и с грохотом рухнуло на груду разбитых бочек и досок. Фигура в чёрном медленно обернулась. В холодном свете луны Гермиона узнала Северуса. — Живая? — спросил он. Гермиона не ответила. Она дышала тяжело и часто; всё тело её билось мелкой, неукротимой дрожью, как бывает после внезапного, смертельного испуга, когда опасность уже миновала, а сознание ещё не успело поверить в спасение. Северус подошёл ближе и протянул руку. Она помедлила — не из недоверия, а словно всё ещё находясь в том страшном мгновении падения, — затем всё-таки вложила свою ладонь в его. Он без усилия поднял её. Взгляд её невольно упал на мёртвое тело оборотня: на огромные, всё ещё напряжённые когти, на оскаленные клыки, на густую, сбившуюся в клочья шерсть. Запах псины, смешанный с тухлым духом потрохов, ударил в нос с новой силой, и к горлу подступила тошнота. Она отвернулась, прикрыв рот рукой, и поспешно сорвала с пояса мешочек, бросив его на мостовую. Северус коротко свистнул — звук резкий, отрывистый, — подавая знак городской страже, и лишь затем снова посмотрел на неё. — Испугалась? — спросил он. Вопрос прозвучал почти буднично. — Конечно, я испугалась! — не сдержавшись, воскликнула Гермиона. Голос её дрогнул. Слёзы стояли в глазах, но она упрямо не позволяла им пролиться. Вдали уже слышался топот солдатских сапог. Гермиона быстро вытерла лицо, оглядела себя и, заметив, что тонкая сорочка почти не скрывает её, инстинктивно прикрылась руками. Северус, не говоря ни слова, снял плащ и накинул ей на плечи. Она взглянула на него настороженно, но кивнула с тихой благодарностью. Стражники, подбежав, в ужасе остановились перед трупом. — Отнесите это к дому главы управы, — распорядился Северус. Люди замялись, переглядываясь, не зная, как подступиться к чудовищу. Между тем Северус обернулся к Гермионе. — Пойдём. Она попыталась сделать шаг, другой, но ноги не слушались; колени были сбиты, кровь тонкими струйками стекала по голеням. Тогда он, не спрашивая более, подошёл и взял её на руки. — Я бы и сама… — пробормотала она, смутившись. — Слишком долго, — сухо ответил он. Она чувствовала крепость его рук, уверенность движения, и от этой близости ей стало неловко. Однако, глядя на его лицо — спокойное, почти холодное, — она понимала, что для него в этом нет ничего личного, только необходимость. — Что? — спросил он с лёгким раздражением, заметив её взгляд. — Ничего, — тихо ответила она. Потом, помедлив, добавила: — Просто… на мгновение мне показалось, что вы оставили меня. Северус замедлил шаг. — Наши судьбы переплелись в тот миг, когда ты оставила подношение у статуи моей матери, — произнёс он негромко. — Даже если я захочу, я не смогу тебя оставить. Слова его были сказаны спокойно, без торжественности, но в них звучала какая-то непреложная истина, от которой Гермиона растерялась больше, чем от прежнего страха. Она не знала, что именно связывает их — долг, магия или нечто иное, — но почувствовала: сказанное им не пустая угроза и не утешение, а признание факта, изменить который уже невозможно.