Часть 9. Обиды тушью на бумаге.

Тело оборотня, тяжёлое и ещё не остывшее, принесли к дому главы управы ещё до рассвета. Его несли с явной неохотой, наспех накрыв грубой парусиной, под которой всё же угадывались мощные очертания звериного туловища. Кровь местами уже запеклась, шерсть спуталась, и даже самые бывалые из стражников старались не смотреть лишний раз в сторону оскаленной пасти. Люциус Малфой вышел во двор, когда ему доложили о случившемся. Он приблизился к трупу медленно, сохраняя обычную свою осанку и холодное достоинство, однако, подойдя ближе, невольно поморщился и прикрыл нос платком. — Это он? — коротко спросил он. — Тот самый, господин, — с жаром ответил один из стражников. — Вожак. Огромный, свирепый. Но культиватор… — тут голос его оживился, — культиватор справился с ним без колебаний. Словно для него это дело привычное. Другие поспешили подтвердить: говорили о серебряной сети, о точном ударе, о том, как зверь метался и выл. В словах их звучало не только восхищение, но и облегчение — то самое облегчение людей, которым наконец показали силу, способную защитить. Люциус слушал, не перебивая. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тень недовольства. Он ясно видел то, что, возможно, не осознавали сами стражники: вместе с победой в город пришло и новое имя, способное затмить прежнюю власть. — Что будем делать, отец? — спросил Драко, стоявший рядом и с явной неприязнью поглядывавший на мёртвое чудовище. Люциус некоторое время молчал. Он обошёл тело оборотня кругом, словно разглядывал не столько зверя, сколько последствия его гибели. — Утром объявим, — наконец произнёс он размеренно, — что именно мы пригласили с горы Хэйшань этого… культиватора для борьбы с нечистью. Он сделал небольшую паузу. — Таким образом, успех будет нашим общим. Не позволим ему одному купаться в благодарности горожан. Драко кивнул, но хмурость с его лица не исчезла. — А Грейнджер? — спросил он. — Люди уже шепчутся. — Культиватор заявил, что нашёл её в лесу без сознания, — холодно ответил Люциус. — Люди поверят ему охотнее, чем слухам. В нынешних обстоятельствах нам невыгодно разжигать новый скандал. Он помолчал и добавил, почти сквозь зубы: — Боюсь, Поттера тоже придётся отпустить. — Но… — начал Драко, и в голосе его прозвучало возмущение. — У нас ещё будет возможность избавиться от него, — перебил Люциус, бросив на сына строгий взгляд. — Власть удерживается не вспышками гнева, а терпением. Нужно выждать и всё тщательно обдумать. С этими словами он отвернулся от мёртвого зверя и направился к воротам поместья. Плащ его едва слышно шелестел по камням. Уже переступая порог, он негромко распорядился: — Разберись с этим, Драко. И, не оглянувшись, скрылся в доме, оставив сына и стражников среди сырого предрассветного воздуха и тяжёлого запаха недавней крови.

***

Джинни тяжело переживала то, что Гермиона обманула её и ушла в ночь одна, доверившись культиватору. В её душе боролись обида и тревога: обида — за то, что её сочли слишком слабой, тревога — за ту, которую она почитала не только госпожой, но и близким человеком. Она старалась держаться спокойно, однако всякий раз, когда вспоминала пустую постель и горевшую в окне луну, сердце её болезненно сжималось. Но когда в поместье вернулся Гарри, все прочие чувства отступили. Едва увидев его на пороге — усталого, осунувшегося, но свободного, — она вскрикнула и бросилась к нему. Они обнялись так крепко, словно хотели убедиться, что это не сон и не очередная жестокая шутка судьбы. Гарри прижал её к себе, и в этом простом движении было столько облегчения, что слова оказались излишни. Лишь спустя несколько мгновений Джинни спохватилась. Вспомнив о своём виде — о синяках, ещё не сошедших с лица, о бледности и следах недавних слёз, — она смутилась и осторожно отстранилась, пряча лицо у него на груди. — Малфой обязательно заплатит за то, что сделал, — решительно произнёс Гарри, не выпуская её из рук. В его голосе звучала та прямота, которая всегда вела его к поступку прежде, чем к размышлению. — Не стоит вам сейчас с ним конфликтовать, — тихо попросила Джинни, поднимая на него взгляд. — Своим спасением вы обязаны культиватору, что недавно появился в городе. Он нашёл Гермиону в лесу. От пережитого страха и голода она была совсем без сил. С неё сняли обвинения в сговоре со злым духом — и только поэтому вас отпустили. Но это не значит, что они успокоятся. Вы должны быть осторожны. Она говорила серьёзно и рассудительно, и в этих словах чувствовалась перемена, которую принесли последние дни: испытания придали её голосу твёрдость. — Не переживай, — мягко ответил Гарри. Ему была дорога эта забота, и он с благодарностью смотрел на неё. — Я буду осмотрителен. А где сейчас этот культиватор? — Господин Грейнджер выделил ему комнату в поместье, — сказала Джинни. — Если хотите, я провожу вас к нему. И, уже спокойнее взяв Гарри за руку, она повела его через сад, где утренний свет, проникая сквозь густую листву, казался особенно ясным после пережитой ночи.

***

Северус сидел в отведённой ему комнате — той самой, что с почтительной сдержанностью предложил ему мистер Грейнджер. Комната была скромна, но опрятна; тяжёлые занавеси были опущены не до конца, и сквозь узкую щель пробивался рассеянный свет, который не освещал, а лишь обозначал предметы — стол, высокую спинку стула, тёмный угол у стены. Воздух стоял неподвижный, словно и он не желал тревожить тишину. В доме слышалась далёкая, приглушённая жизнь: где-то хлопнула дверь, поскрипели половицы, но сюда эти звуки доходили ослабленными, почти чужими. Здесь было тихо. Только свеча на столе негромко потрескивала, и тонкая струйка дыма поднималась вверх, извиваясь в неподвижном воздухе. Пламя её колебалось неровно, бросая на стены зыбкие тени. Северус сидел за столом неподвижно, склонившись над старым, пожелтевшим листом бумаги. Бумага была истёрта по краям, словно её не раз сжимали в руках; чернила местами выцвели, но имена всё ещё можно было разобрать. Впрочем, лист этот был ему не нужен. Он знал эти имена наизусть — каждую букву, каждую черту. Они были врезаны в его память глубже, чем любое заклинание. Имена людей Поттера. Ночь тогда была тёмной. Дождь лил без остановки, превращая тропу у ручья в чёрную жижу. Он помнил, как солдаты ворвались в их дом — грубо, с тем самоуверенным шумом, который свойственен людям, уверенным в своей безнаказанности. Он помнил удар — первый, от которого перехватило дыхание. Потом второй. Чьи-то руки заломили ему плечи, прижали к земле. И сквозь шум дождя, сквозь собственную кровь в ушах он услышал отчётливый, холодный голос: — Берите, что есть. Голос Поттера. Слова те, сказанные без колебаний, казались теперь страшнее крика. Потом всё тонуло в шуме дождя и в отчаянном, разрывающем сердце крике матери. Он видел, как её фигура — светлая, почти нереальная — заслоняет его; как кровь смешивается с водой, стекающей по ступеням. Свеча треснула, и капля воска упала на бумагу. Северус поднял голову. Глаза его горели — не горячим, беспорядочным гневом, а тем холодным, долгим огнём ненависти, который не гаснет годами. Злые духи привязаны к месту своей обиды, поэтому он десятилетиями не мог покинуть Запретный лес, вынужденный издали наблюдать за жизнью тех, чьи имена хранил на пожелтевшем листе. Видел, как они, некогда запятнанные кровью, обрели почести и уважение; как их речи слушали на городских площадях; как их дома становились всё просторнее. Видел, как их дети поднимались к высшим чинам, а внуки росли в беспечности и достатке, не ведая, на чём построено их благополучие. Но теперь, когда его судьба переплелась с судьбой Гермионы, он наконец сможет отомстить. И если для этого придётся принять на себя роль жалкого культиватора, склонять голову перед теми, кого он презирает, — что ж, он примет и это. Смирение во имя цели — не унижение. Северус взял кисть, обмакнул её в густые чернила и зачеркнул одно из имён в списке: Фенрир Сивый. Чернильная линия легла ровно и тяжело, словно подводя итог не только чужой жизни, но и долгому ожиданию. В ту ночь, когда Северус обрушил на Поттера проклятие, многие из его людей, не выдержав ужаса содеянного, разбежались. Страх, как это нередко бывает, оказался сильнее присяги. Среди бежавших был и Фенрир. Он не отличался ни особым умом, ни преданностью — лишь грубой силой. Однако судьба, которая порой с насмешливым равнодушием переворачивает человеческие роли, распорядилась иначе. Фенриру повезло меньше остальных: в лесу его настиг оборотень. Тогда это казалось наказанием — жалкий стражник, дрожащий от боли и страха, обречённый на медленное угасание. Но именно в этом унижении и началось его возвышение. Кто бы мог предположить, что из человека, всегда прятавшегося за чужими спинами, выйдет вожак? И всё же природная жестокость, прежде скрытая за подчинением, получила простор. Перестав быть человеком в прежнем смысле, обретя силу и безнаказанность, он освободился от последнего сдерживающего начала — страха перед законом и судом. Десятилетиями он жил среди людей, в тени, меняя обличья и убежища. Сначала убийства его были неловкими, почти случайными, продиктованными голодом и растерянностью. Но постепенно в них появилась осознанность. Он начал выбирать жертв. И в этом выборе обнаружилось то, что всегда таилось в нём: не ярость зверя, а холодное наслаждение властью. В ночь фестиваля, устроенного в честь победы над Чёрным драконом, когда Северусу впервые удалось покинуть пределы Запретного леса, он увидел его. В панике люди не заметили его перевоплощения, не увидели, как быстро он перешёл на сторону чудовищ, обрушившись на тех, кого должен был защищать. И если бы не встреча с Гермионой в ту же ночь — встреча, которая изменила ход его мыслей и задержала его руку, — Фенрир умер бы тогда же, среди праздничных фонарей и криков. Но, как часто бывает, отсрочка оказалась более суровой формой приговора. В последний миг Фенрир увидел лицо того, кто вонзил серебряный кинжал ему в сердце. И, быть может, впервые за многие годы в его глазах отразилось не упоение силой и не звериная ярость, а то простое и неизбежное чувство, которое он так долго внушал другим, — страх. Северус положил кисть. Чернила на списке ещё блестели, но имя уже было вычеркнуто. Вдруг в тишине раздался осторожный стук в дверь, и вслед за ним — негромкий голос Джинни: — Господин культиватор… простите за беспокойство. Генерал Поттер хочет вас видеть. Могу я войти? Услышав это имя, Северус невольно замер. Челюсти его сжались, в висках на мгновение глухо отозвалась старая боль. Однако он глубоко вдохнул, заставляя лицо принять прежнюю неподвижность. Он аккуратно сложил пожелтевший лист и спрятал его в складках одежды, словно убирал не бумагу, а собственную ярость. Затем поднялся и сам открыл дверь. Джинни, не ожидавшая, что он появится так внезапно, отпрянула. — Прошу прощения за беспокойство… — быстро заговорила она, смутившись. Но Северус не удостоил её даже взглядом. За её плечом стоял юноша. И в первое мгновение Северус увидел не его — он увидел прошлое. Те же черты, та же линия подбородка, тот же прямой, уверенный поворот головы. Сходство с генералом Джеймсом Поттером было столь явным, что в груди его всколыхнулось давно сдерживаемое пламя. Казалось, ещё шаг — и он вновь услышит тот самый голос, отдающий приказы. Всё в этом лице говорило о принадлежности к тому роду, который он ненавидел. И всё же… Глаза. Зелёные, ясные, непохожие на холодную сталь. Эти глаза принадлежали Лили. В них не было ни самодовольства, ни жёсткой уверенности — только внимательность и некоторая, почти детская прямота. Это сходство обескуражило его. На короткое мгновение гнев утратил свою цель, словно удар пришёлся по пустоте. И Северус почувствовал то, что ненавидел в себе больше всего, — слабость. Спустя столько лет он всё ещё не мог смотреть в эти чистые глаза без внутреннего содрогания. Они напоминали ему о том, как легко он позволил себе обмануться. Он возненавидел себя за это колебание. Лицо его, однако, осталось непроницаемым. — Генерал желает меня видеть? — произнёс он ровно. Гарри внимательно смотрел на высокого мужчину в тёмных одеждах, и лицо его сперва показалось ему резким, почти угрожающим. — Вы и есть господин культиватор? — спросил Гарри, стараясь, чтобы голос его звучал твёрдо. Взгляд Северуса был холоден и внимателен — не враждебен, но словно оценивающий. — А вы, должно быть, тот самый Поттер, — ответил он ровно. — Потомок великого генерала, победившего Чёрного дракона. В этих словах не было ни приветствия, ни участия — лишь констатация факта. И Гарри вдруг ощутил, как в нём поднимается едва уловимое раздражение: не на грубость, а на это спокойное превосходство, которое исходило от незнакомца. — Я пришёл к вам, чтобы выразить свою благодарность за помощь Гермионе, — сказал он после паузы. — Если бы не вы… — Благодарность излишня, — перебил Северус. — Я действовал по обстоятельствам. Слова его прозвучали так, будто речь шла не о спасении человека, а о незначительном деле. И это задело Гарри куда сильнее, чем открытая холодность. Он внимательно всмотрелся в лицо Северуса — в бледность кожи, в тёмные глаза, в выражение, в котором трудно было уловить хоть какую-нибудь мягкость. И в то же время он почувствовал — без всякого разумного основания — что перед ним человек, затаивший сильную обиду. — Всё же, — твёрдо повторил Гарри, — я обязан вам… Гарри вдруг осёкся на полуслове. Лицо его побледнело, взгляд сделался растерянным, и в ту же секунду он словно сжался всем телом, будто невидимая сила нанесла ему удар. Острая, пронзительная боль прошла через него так внезапно, что он вскрикнул и, схватившись за голову, опустился на колени. Это не было обычное недомогание; в этом крике слышалось нечто первобытное, беспомощное. Он прижал ладони к вискам, словно желая удержать то, что разрывалось внутри. Джинни, побледнев, тотчас опустилась рядом с ним. — Скорее… позовите мистера Грейнджера! — взмолилась она, и голос её дрогнул. Северус не двинулся сразу. Он смотрел на юношу сверху вниз — пристально, почти холодно. Лицо его оставалось неподвижным, и лишь едва заметное напряжение в плечах выдавало внутреннюю борьбу. Но он всё же развернулся и направился по коридору за лекарем. Шаги его звучали глухо, размеренно. И если в душе его и происходило что-либо, то этого нельзя было прочесть по его лицу.

***

Остаток ночи Гермиону терзали тяжёлые, спутанные сны, в которых всё пережитое вновь оживало, но в искажённом, тревожном виде. Ей мерещились жёлтые глаза — они возникали то среди чёрных ветвей Запретного леса, то в тёмных окнах покинутых домов; она бежала, задыхаясь, и снова, как тогда, падала на колени перед речной богиней. Статуя возвышалась над ней безмолвная и строгая, и только по каменному лицу её медленно стекала кровь. — Я не понимаю… не понимаю… — шептала Гермиона во сне, и слова её тонули в липкой тишине. Она проснулась внезапно, с тяжёлым сердцем. Простыни были смяты и влажны от пота; голова гудела от недосыпа, а содранные накануне колени ныли так остро, словно напоминая о каждом шаге той страшной ночи. Некоторое время она лежала, глядя в потолок и стараясь отделить явь от сновидения. На столике возле кровати отец уже оставил для неё мазь и тёплый травяной отвар — заботливый, молчаливый знак его любви. Гермиона медленно села, огляделась. В комнате было тихо. Джинни не было — вероятно, она всё ещё сердилась за вчерашнее. Гермиона не чувствовала к ней ни упрёка, ни досады; напротив, она понимала её обиду и принимала её как должное. Она привела себя в порядок без посторонней помощи: осторожно промыла раны, нанесла густую, пахнущую травами мазь, умылась холодной водой, которая немного прояснила мысли, и, собрав волосы, села у окна с чашкой отвара. Горький вкус напитка возвращал к реальности. Но, едва она осталась одна со своими мыслями, как память вновь вернула её к последним словам Северуса: «Даже если я захочу, не смогу тебя оставить». Эти слова, сказанные спокойно и без всякой торжественности, тревожили её сильнее любых угроз. Что связывало их? Почему речная богиня благословила её? И было ли то благословение — даром или бременем? Гермиона вспомнила о книге, купленной в лавке Билла, и сердце её невольно ускорило бег. Возможно, там, среди древних легенд и забытых преданий, скрывался ответ на её вопросы. Но едва она поставила чашку, как в коридоре послышались поспешные шаги и приглушённые голоса. В этом шуме было нечто тревожное, не похожее на обычную суету дома. Она вышла и остановила пробегавшую служанку. — Что случилось? Отчего такой переполох? Девушка, запыхавшись, поклонилась. — Господин Поттер вдруг слёг, барышня. Страшные боли в голове. Ваш отец уже давно у него, да только… — она запнулась, — не помогает. Гермиона почувствовала, как сердце её тяжело ударилось о рёбра. Она велела служанке проводить её. То, что она увидела, заставило её замереть на пороге. Гарри метался по постели, стиснув зубы так, что слышался скрежет; лицо его было бледно, на лбу выступили крупные капли пота. Он старался не кричать, но из груди его вырывались глухие стоны. Джинни сидела рядом, держала его за руку и сама была бледнее полотна. Мистер Грейнджер, сосредоточенный и встревоженный, растирал травы в ступке и торопливо готовил отвар. Гермиона подошла к Джинни. — Что произошло? — Я не знаю, — прошептала та, едва сдерживая слёзы. — Всё было хорошо. Мы разговаривали… Потом я проводила его к господину культиватору. И едва мы переступили порог, как Гарри… Гермиона быстро оглядела Гарри: судорога проходила по его лицу, пальцы сжимали простыню. В этом страдании было нечто внутреннее, не телесное. — Это всё проклятие… — плакала Джинни. Гермиона уже хотела подойти к отцу, чтобы помочь ему, когда вдруг заметила в стороне чёрную, неподвижную фигуру. Северус стоял у стены, чуть в тени, и наблюдал за происходящим с тем самым холодным вниманием, которое трудно было истолковать. Она приблизилась к нему. — Вы можете ему помочь? — тихо спросила она; голос её дрожал. — Не могу, — ответил он ровно. — Не можете… или не хотите? Он взглянул на неё, и в этом взгляде мелькнуло что-то тёмное. — Моя чешуя выжигает его изнутри, — произнёс он сухо. Гермиона растерялась. — Разве… чешуя Чёрного дракона не исцеляет болезни? — Исцеляет, — ответил он. — Но только если владелец добровольно пожертвовал её. Если же её отнять силой, она становится ядом. — Так вот в чём проклятие… — прошептала она. Северус не стал ничего добавлять. Он развернулся и вышел. Лишь теперь Гермиона словно очнулась и поспешила за ним. — Постойте! Он резко остановился в коридоре. — Я не буду его спасать, — процедил он сквозь зубы. — Даже не проси. Она замерла. В его глазах вспыхнула такая ярость, что ей стало не по себе. — Даже если Гарри и потомок Джеймса, это не значит, что он унаследовал его жестокость, — тихо, но твёрдо сказала она. — Гарри отзывчивый, ответственный. Он даже отказался от своей любви к Джинни, чтобы не причинить ей страданий… — Если он столь праведен, — перебил Северус, наклоняясь к ней, — зачем воспользовался моей чешуёй? Гермиона не нашла ответа. Она и сама не знала, как именно Гарри получил её и что побудило его на это. Молчание её затянулось. — Так вы пришли сюда, — глухо спросила она, — чтобы удостовериться, что род Поттеров прервётся на Гарри? Северус не ответил. Лицо его вновь стало непроницаемым. Он отвернулся и быстрым шагом пошёл по коридору, и вскоре его чёрная фигура скрылась за поворотом, оставив Гермиону одну с тяжёлым, неразрешённым вопросом. Она не вернулась в комнату к Гарри. Отец делал всё возможное — и более того, что позволяли его знания и опыт; её присутствие ничего бы не изменило, а только усилило бы общее напряжение. Гермиона чувствовала это ясно и потому, подавив желание остаться, тихо прошла к себе, надела простое платье, широкополую шляпу с вуалью и, никем не замеченная, выскользнула за ворота поместья. Улица жила уже дневной жизнью, но в этой жизни чувствовалась скрытая настороженность: люди переговаривались вполголоса, у лавок собирались кучки зевак, и всякий взгляд, брошенный на неё, казался ей подозрительным. Она шла быстро, почти не замечая дороги, и только когда впереди показалась знакомая вывеска, немного перевела дух. Через четверть часа Гермиона стояла у лавки Билла. Она торопливо толкнула дверь и вошла. Внутри пахло бумагой, старым деревом и пряностями; солнечный свет ложился на пол косыми полосами. Билл, стоявший за прилавком, поднял голову. На мгновение он будто не поверил своим глазам; в лице его отразилось удивление, затем — облегчение, почти радость. Он вышел из-за прилавка и подошёл ближе, всматриваясь в неё. — Это действительно вы, мисс Грейнджер, — спросил он с улыбкой, — или я всё ещё грежу? В голосе его звучала искренняя теплота, и Гермиона впервые за это утро почувствовала, как напряжение немного отступает. — Это я, — ответила Гермиона и невольно улыбнулась в ответ. После всего пережитого ей было почти странно ощущать простую человеческую радость — видеть перед собой лицо, на котором отражалось искреннее облегчение. Взгляд Билла был тёплым, открытым; в нём не было ни подозрения, ни страха, ни скрытого расчёта. И оттого встреча эта показалась ей особенно драгоценной — как будто кто-то подтвердил: мир ещё не окончательно сошёл с ума. — Проходите, — сказал Билл. — Я заварю нам чай. Он отодвинул занавеску и пригласил её в маленькую комнату за лавкой. Вскоре они уже сидели за круглым столиком; из тонкого фарфора поднимался лёгкий пар, и запах свежезаваренного чая смешивался с привычным ароматом книг и сухих трав. Гермиона украдкой оглядывалась. Здесь всё дышало покоем: аккуратно расставленные тома, старый глобус у окна, мягкий свет, падающий на пол. Ей невольно подумалось, как Биллу удалось сохранить в себе и вокруг себя эту гармонию после того ужаса, что им обоим довелось пережить. Быть может, именно в умении не ожесточиться и заключалась его тихая сила. — Вы пришли сюда не только ради чая, — мягко заметил он, внимательно глядя на неё. — Что вас тревожит? Она смутилась. — От вас ничего не скрыть. Я… хотела спросить кое о чём. Слова давались нелегко. Она не сразу решилась перейти к сути. — О той книге, что я купила у вас недавно. — С ней что-то не так? — спросил Билл. — Я знаю, письмо там не самое разборчивое… — Дело не в этом, — поспешно перебила она. — Меня беспокоит другое. Билл улыбнулся, вспомнив её прежнюю любознательность. — В книге сказано, что Чёрный дракон утратил свою божественную сущность, когда наложил проклятие… — произнесла Гермиона, тщательно подбирая слова. — Но там не сказано, может ли он вернуть её. Билл слегка удивился — не самому вопросу, а той серьёзности, с какой он был задан. Однако расспрашивать не стал. Он, как никто другой знал, что Гермиона пережила в Запретном лесу за те дни изгнания. И если разговор с ним утешит её душу, то он согласен его поддержать. — Я никогда не слышал о том, чтобы злые духи становились богами, — ответил он после короткой паузы. — Они ведь стали злыми не случайно. Их держит обида. Пока они не могут её отпустить, они не способны подняться выше собственной тени. — Не могут отпустить обиды… — тихо повторила Гермиона. Слова эти отозвались в ней неожиданно ясно. Перед её мысленным взором всплыли лица людей из города Падших душ — те горящие символы, что словно клеймили их отчаяние. Такие символы были и на лице Северуса. И хотя сейчас их не было видно, она знала, что они существуют. Его обиды были так стары и так сильны, что раскололи его душу на части. Она вдруг поднялась. — Спасибо вам, Билл, — сказала она с неожиданной живостью. Он проводил её растерянным взглядом, не вполне понимая, за что именно она благодарит его. Но в её лице появилась та сосредоточенная решимость, которую он уже однажды видел — и потому не стал удерживать. Гермиона вышла из лавки. Воздух показался ей свежим и ясным. В груди разливалось чувство, похожее на уверенность. Теперь она понимала: нужно освободить Северуса от обид прошлого. Лишь тогда он сможет вернуть утраченную божественную сущность — и только тогда разорвётся цепь, что связывает их всех. Но обид было так много. С чего же начать? Что может смягчить сердце, которое годами питалось болью? Мысли её путались, и потому она решила не торопиться с выводами, а прежде вернуться в поместье и всё обдумать в тишине. По дороге она зашла к травнику, купила несколько связок нужных растений и, словно желая принести в дом хоть немного простого уюта, взяла ещё и немного печенья из миндальной муки — того самого, что отец любил к вечернему чаю. Когда она вернулась, в поместье уже не чувствовалось прежней суматохи. Дом будто устал от тревог и теперь дышал тише. Гарри спал; отец, по словам слуг, занялся другими больными; на кухне слышались приглушённые голоса Джинни и миссис Уизли. Гермиона вошла и сняла шляпу. — Куда вы ходили? — спросила Молли, обернувшись от очага. — За травами, — спокойно ответила Гермиона и разложила свёртки на столе. — В последнее время отец был очень занят, а меня не было, чтобы следить за запасами. Я заметила, что вместо белладонны он стал использовать таволгу для обезболивания. Таволга хороша при жаре, но боль она снимает куда слабее. Миссис Уизли всплеснула руками. — Ах, госпожа, если бы он сказал купить белладонну, мы бы непременно купили. — Это не ваша вина, — мягко возразила Гермиона. — Как Гарри? Она взглянула на Джинни. Та сидела, опустив руки на колени; лицо её всё ещё было бледным, глаза — потухшими. — Ещё не просыпался, — глухо ответила она. — Это даже хорошо, — сказала Гермиона. — Думаю, он проспит до утра. Завтра попробуем другое средство. — А что от него толку? — с внезапной горечью бросила Джинни. В её голосе прозвучало отчаяние, которое она уже не пыталась скрывать. — Джинни, — укоризненно начала миссис Уизли. Но та лишь сжала губы и, не глядя ни на кого, выбежала из кухни. Гермиона проводила её взглядом. — Не вините её, — тихо сказала она. — Она напугана. Молли тяжело вздохнула. — Думаете, новое лекарство поможет? — Не узнаем, если не попробуем, — ответила Гермиона, и в её голосе звучала скорее решимость, чем уверенность. Она рассеянно огляделась, будто ища кого-то ещё. — Вы не видели культиватора? — спросила она как бы невзначай, стараясь, чтобы вопрос прозвучал обыденно. — Утром его вызвали в городскую управу, — ответила Молли. — Сказали, дело срочное. Видимо, ещё не вернулся. — Вот как… — задумчиво произнесла Гермиона. Пока миссис Уизли хлопотала у очага, наполняя кухню запахом тушёных овощей и свежего хлеба, Гермиона разложила на столе купленные травы и принялась за работу. Это занятие, требовавшее внимания и аккуратности, всегда немного успокаивало её. Она тщательно перебирала стебли зверобоя, отделяя жёсткие волокна, затем растирала их в ступке до терпкого, чуть горьковатого аромата. В этот момент на кухню вошёл Рон. Увидев Гермиону, он заметно оживился и, неловко пригладив волосы, тотчас предложил: — Давайте помогу. Она кивнула и, не придавая его порыву особого значения, поручила ему отмерить равные части полыни и разложить их по маленьким мешочкам, которые они с Джинни успели нашить накануне. Рон принялся за дело с неожиданной серьёзностью, стараясь быть аккуратным и полезным. Миссис Уизли украдкой поглядывала на них с мягкой, материнской улыбкой. Ей была очевидна симпатия сына — та нескрываемая готовность быть рядом, помогать, угадывать настроение. Но она видела и другое: Гермиона, поглощённая своими мыслями и заботами, словно не замечала этого. И в её рассеянности не было холодности — лишь внутренняя сосредоточенность на чём-то более тяжёлом. Так прошёл почти час. Сумерки медленно сгущались за окнами, и огонь в очаге стал ярче. Вдруг в дверях показалась высокая тёмная фигура. — Вы вернулись, — сказала Гермиона, едва заметив Северуса. Она тотчас оставила ступку, поднялась и подошла к нему. Это движение не укрылось от Рона: он замер, сжав в руке мерную ложку, и устремил на них пристальный, ревнивый взгляд. — Что от вас хотели Малфои? — спросила Гермиона. — Наняли меня расправиться с нечистью в городе, — ровно ответил Северус, будто речь шла о чём-то обыденном. — Этого следовало ожидать. Люди уже долгое время живут в страхе. В городе растут недовольства. Скорее всего они боятся возможного мятежа, — догадалась она. — И что вы намерены делать? — Буду бороться с нечистью, — Северус пожал плечами. — Вам следует быть с ними осторожным. Малфои умеют скрывать свои истинные намерения. Северус усмехнулся краем губ. — Малфои меня не страшат, — произнёс он. — Чего не скажешь о вашем женихе. Похоже, он решил испепелить меня взглядом. Гермиона невольно обернулась. Рон в ту же секунду опустил глаза и с показной сосредоточенностью занялся полынью, но напряжение в его плечах выдавало его. — Рон мне не жених, — ответила она, снова поворачиваясь к Северусу. — Я лишь перевязывала ему руку, когда он упал с крыши… — Мне всё равно, — перебил её Северус холодно. — Пусть только не путается у меня под ногами. Слова его прозвучали спокойно, но в этой спокойной интонации чувствовалась скрытая резкость. Гермиона на мгновение замолчала, уловив в его голосе не просто раздражение, а нечто более сложное — тень того самого чувства, о котором утром говорил Билл. — Не останетесь с нами поужинать? — спросила Гермиона, и в голосе её прозвучала тихая, почти детская надежда. — Я не голоден, — ответил Северус так же ровно, как прежде. Она на мгновение растерялась, словно её внезапно лишили заранее продуманного шага. Затем, спохватившись, быстро подошла к столу, где лежали принесённые ею свёртки, и, развернув один из них, взяла аккуратно перевязанную бумагу. — Тогда… возьмите хотя бы это миндальное печенье, — сказала она, протягивая ему свёрток. — Я купила его на рынке сегодня утром. Северус молча посмотрел на её протянутую руку. Взгляд его задержался на тонких пальцах, на белой бумаге, пропитанной лёгким ароматом миндаля. На лице его ничего не отразилось, но после короткой паузы он всё же принял свёрток. Рон, наблюдавший за сценой из-за стола, нахмурился. Ему показалось несправедливым, что печенье досталось именно этому мрачному гостю. Ему она ничего не предложила — хотя он целый час терпеливо сортировал полынь, стараясь быть полезным. Он сжал губы и ещё усерднее занялся мешочками, но движения его стали резче, чем прежде. Миссис Уизли, уловив перемену в настроении сына, тихо вздохнула. Её материнское сердце безошибочно чувствовало зарождающуюся ревность, но вмешиваться она не стала. В этом доме и без того было слишком много напряжения, чтобы прибавлять к нему ещё и сердечные споры. Северус тем временем чуть склонил голову в знак прощания и вышел. Гермиона проводила его взглядом, не замечая ни досады Рона, ни тревожного молчания, повисшего на кухне. В мыслях её уже складывался иной, куда более важный план — тот, который, как она верила, мог изменить не только судьбу Гарри, но и самого Северуса.