Часть 10. Дух с раскрашенным лицом.

К утру Гарри стало заметно лучше — новое лекарство подействовало. Джинни, не отходившая от его постели почти всю ночь, теперь оживилась; в её движениях вновь появилась лёгкость, а в глазах — осторожная надежда. Когда она помогала Гермионе расчёсывать волосы, утренний свет скользил по её лицу и вдруг заиграл в новой шпильке, которой прежде Гермиона не видела. — Очень красиво, — заметила она, разглядывая тонкую работу. — Уверена, Гарри понравится. Джинни смущённо опустила глаза, но не смогла скрыть довольной улыбки. — Ты всё ещё злишься на меня? — тихо спросила Гермиона, поворачиваясь к Джинни. В её голосе была тревога. — Я знаю, что поступила дурно… быть может, даже жестоко. Но я сделала это потому, что боюсь за тебя. Ты моя единственная подруга. И если бы с тобой что-нибудь случилось… Джинни мягко перебила её, и в этом движении не было ни упрёка, ни прежней горячности. — Не тревожьтесь, госпожа. Поначалу я и вправду сердилась. Мне казалось, что вы не доверяете мне. Но потом я подумала… — она на мгновение опустила глаза, — что будь я поумнее, я, верно, поступила бы так же. Гермиона порывисто сжала её руки. — Не унижай себя такими словами, — сказала она с горячностью, которая была ей свойственна, когда речь заходила о справедливости. — Ты решительная, смелая. То, что ты не разбираешься в травах, не делает тебя глупой. Это значит лишь одно: твоя сила — в другом. И, поверь, она не меньше моей. Наступила короткая пауза, наполненная чем-то тёплым и тихим. Джинни снова взялась за гребень. — За новое лекарство для Гарри… спасибо вам, — сказала она почти шёпотом. — Даже если оно не исцелит его совсем. Но когда я вижу, что он больше не мучается, мне легче на душе. — Мы найдём способ ему помочь, — твёрдо ответила Гермиона. В глазах её вспыхнула та решимость, которая не раз уже помогала ей идти наперекор обстоятельствам. — Вот увидишь, я ещё буду гулять на вашей свадьбе. Джинни улыбнулась. В глубине души она не смела разделить этой уверенности, но ей было дорого уже то, что Гермиона не позволяет отчаянию взять верх. Некоторое время слышался лишь тихий шорох волос под гребнем. — А что насчёт вас, госпожа? — вдруг спросила Джинни, желая отвести разговор от слишком тяжёлых мыслей. — Есть ли кто-то… кто вам нравится? — Кто мне нравится? — рассеянно повторила Гермиона, словно вопрос застал её врасплох. — Может быть… — протянула Джинни с лукавой улыбкой. — Господин культиватор? — Что? — Гермиона резко обернулась, и прядь выскользнула из пальцев Джинни. — Что ты такое говоришь? — А разве это не так? — невинно продолжала та. — С тех пор как он вас спас, вы всё о нём спрашиваете. По десять раз на дню справляетесь, где он и что делает. А стоит ему появиться на пороге, как вы уже спешите к нему. — Всё совсем не так, — с досадой возразила Гермиона. Её возмущение было искренним. Если бы Джинни знала истинный характер Северуса, она бы точно так не думала. Но объяснить всё было невозможно. — Вам нечего стесняться, — продолжала Джинни, явно воодушевлённая собственной догадливостью. — Хотя на первый взгляд он кажется мрачным и молчаливым, у него, без сомнения, есть и свои достоинства. По городу ходят слухи, что даже Гарри не владеет мечом так искуссно, как господин культиватор. Да и мистер Грейнджер ему благоволит. Ведь он спас вас… — Глупости говоришь, — отмахнулась Гермиона. Джинни хихикнула.

***

Несколько минут спустя они уже шли на кухню завтракать. Рон сидел за столом, сутулясь, и с угрюмым видом ковырялся в миске с жидкой рисовой кашей. — Что с твоим лицом? — тотчас спросила Джинни. — С самого утра настроение всем портишь. Рон не ответил, только сильнее нахмурился и принялся мешать кашу, будто в ней заключалась причина всех его бед. — А где отец? — мягко поинтересовалась Гермиона, присаживаясь к столу. — Он никогда прежде не пропускал завтрак. Миссис Уизли поставила перед ней блюда и неопределённо пожала плечами. — Да и господина культиватора что-то не видно, — как бы невзначай заметила Джинни, искоса поглядывая на Гермиону. Рон вдруг отложил ложку так резко, что она звякнула о край миски. — Это потому, что они оба уехали в чайную мадам Бо, — сказал он с плохо скрываемым раздражением. — Что? — всплеснула руками миссис Уизли. — Куда уехали? Гермиона невольно растерялась. — Что это за заведение? — тихо спросила она у Джинни. Но Рон опередил её с ответом. — Приличные мужчины в такие места не ходят, — проговорил он с жаром. — Это уж точно идея вашего культиватора. Мистер Грейнджер никогда бы не опустился до подобного. И в эту минуту Гермиона поняла, о чём идёт речь. Ей не нужно было подробностей: достаточно было тона Рона и внезапной суетливости миссис Уизли. Она почти не знала Северуса и не могла судить о его привычках, но своего отца знала хорошо. Он всю жизнь хранил верность памяти её матери и никогда не позволял себе ни легкомыслия, ни тем более распущенности. Мысль о том, что он добровольно отправился в подобное место, показалась ей странной, почти подозрительной. — Здесь что-то не так, — нахмурилась она. — Да тут всё не так! — подхватил Рон, не замечая, что говорит больше из ревности и досады, нежели из заботы. В глубине души он надеялся выставить Северуса в самом неблагоприятном свете и тем поколебать то доверие, которое Гермиона к нему проявляла. Гермиона резко поднялась, так и не притронувшись к еде. — Отвези нас туда, — сказала она Рону. — Что? — опешил он. — Нет, госпожа, — всполошилась миссис Уизли, — я этого не позволю. Это не место для благородных девушек. Тем более — незамужних. — Тогда я сама найму повозку, — решительно произнесла Гермиона и направилась к двери. — Рон! Рон, останови её! — крикнула миссис Уизли. Рон вскочил и поспешил следом. Но Гермиона уже пересекала сад быстрым шагом; в её движениях была такая решимость, что остановить её было нелегко. — В этом чайном доме что-то произошло, — говорила она на ходу, почти не оборачиваясь. — Иначе зачем отцу ехать туда? Да ещё и… с Северусом. — С кем? — переспросил Рон. — С культиватором, — раздражённо бросила она и тут же вспомнила, что он представился другим именем. — Может, это с самого начала была его затея, — упрямо продолжал Рон. — Нет, — твёрдо ответила Гермиона, не сбавляя шага. — В такие заведения ходят вечером, когда можно затеряться в толпе и избежать пересудов. Кто станет появляться там днём, на виду у всех? Нет… там что-то произошло. Что-то серьёзное, раз потребовалось присутствие Северуса. И чем яснее она это произносила, тем сильнее становилась её тревога.

***

Чайный домик мадам Бо располагался в самом сердце квартала удовольствий — там, где узкие улочки, мощённые тёмным камнем, по вечерам наполнялись огнями фонарей, музыкой и приглушённым смехом. Днём же этот квартал казался почти пристойным: ставни были полуоткрыты, занавеси опущены, а редкие прохожие спешили по своим делам, будто стыдясь задерживать взгляд на резных вывесках и ярко раскрашенных дверях. Дом мадам Бо выделялся среди прочих не крикливостью, а изысканной сдержанностью. Двухэтажное здание с изогнутой крышей и ажурными деревянными балконами было окрашено в мягкий вишнёвый цвет. Над входом висела лакированная табличка с золотыми иероглифами, а по обе стороны двери стояли большие фарфоровые вазы с карликовыми деревцами, подстриженными с такой тщательностью, что казались живыми статуэтками. Внутри царил полумрак, даже днём. Свет проникал сквозь тонкие бумажные перегородки, рассеиваясь и смягчая очертания предметов. Воздух был насыщен ароматом жасминового чая, сандала и лёгких благовоний, от которых кружилась голова. Пол устилали ковры с затейливыми узорами; по стенам висели свитки с поэтическими строками и пейзажами, написанными тонкой кистью. В главном зале стояли низкие столики, вокруг которых располагались мягкие подушки. Всё здесь располагало к неспешной беседе — к тому особому разговору, что ведётся вполголоса, под звон фарфоровых чашек и тихий перебор струн. За ширмами угадывались отдельные комнаты, где гости могли уединиться для более долгих бесед. Говорили, что мадам Бо умела создавать атмосферу, в которой каждый чувствовал себя желанным и значительным. Она не терпела грубости и не позволяла шумных сцен; её дом славился не столько развратом, сколько умением дарить иллюзию понимания и утешения. Потому сюда приходили не только легкомысленные юнцы, но и почтенные господа, желавшие на час забыть о долге, о службе и о тяжести собственных мыслей. И всё же, несмотря на внешнюю утончённость, за тонкими стенами этого дома скрывалось многое — и тайные сделки, и запретные разговоры, и решения, способные изменить чью-то судьбу. Днём дом казался безмятежным; но внимательный человек заметил бы в этой безмятежности настороженность, как если бы само здание знало, что хранит больше, чем готово показать. Мистер Грейнджер вошёл через чёрный ход. Старый лекарь шагал неторопливо, но вся его осанка выдавала внутреннюю скованность. На своём веку он видел и болезни, и смерть, и человеческую низость; однако в подобных заведениях ему бывать не доводилось, и сама необходимость переступить этот порог казалась ему чем-то постыдным — хотя разумом он понимал, что пришёл сюда по долгу. Мадам Бо, женщина уже не молодая, но ещё не совсем утратившая свою привлекательность, лично встретила его. Лицо её, несмотря на тщательно наложенный макияж, казалось бледным, а в тёмных глазах читался испуг. Улыбка, с которой она склонилась перед гостями, была скорее усилием воли, чем выражением внутреннего состояния. В глубине зала, у ширмы, сгрудились девушки — нарядные, но растерянные. Они стояли тесно, как стадо перепуганных овечек, не смея поднять глаз. Одна тихо всхлипывала; другая прижимала к губам рукав, чтобы сдержать дрожь. — Благодарю вас, что пришли, господин лекарь… господин культиватор, — произнесла мадам Бо, даже теперь голос её звучал мягко и певуче. — Если слухи об этом происшествии разойдутся по городу, боюсь, мне придётся закрыть дом. А я отвечаю не только за себя. Мистер Грейнджер сухо кивнул, не желая углубляться в её опасения. — Что произошло? — спросил Северус, и в его тоне не было ни смущения, ни любопытства — только сосредоточенность. — Мы нашли его рано утром, — ответила мадам Бо и повела их к лестнице, ведущей на второй этаж. — Он не из наших постоянных гостей. Я знаю всех, кто бывает здесь регулярно. Этот юноша пришёл впервые. Судя по одежде, он служит в городской страже. Лестница тихо скрипела под их шагами; аромат благовоний здесь был слабее, уступая место тяжёлому, тревожному воздуху. Они остановились у резной двери, украшенной тонкой резьбой с изображением цветов и птиц — слишком изящной для того, что, по-видимому, находилось за ней. Мадам Бо замедлила шаг и остановилась. — Он там, — сказала она, опуская глаза. — Мы никого не впускали. Всё оставили как было. Но войти первой она не решилась. И в этом мгновении её страх оказался сильнее всякой учтивости. Северус толкнул дверь без колебания, и она, едва слышно скрипнув, подалась внутрь. За ним вошёл мистер Грейнджер, уже отбросивший всякое смущение: привычка врача пересилила в нём человека. Комната оказалась крохотной, почти тесной. Розовая дымка благовоний ещё держалась под потолком, медленно клубясь и смягчая очертания предметов, будто желая скрыть действительность. На низкой постели, покрытой смятым шёлковым покрывалом, лежал юноша. Он лежал на спине, распластавшись, руки его были раскинуты, пальцы судорожно согнуты. Глаза — широко раскрыты, неподвижны. На лице застыла такая отчаянная, не успевшая угаснуть гримаса ужаса, что даже закалённый в своём ремесле мистер Грейнджер невольно задержал взгляд. В груди зияла рана. Не аккуратный разрез, не след клинка — но рваная, страшная пустота. Сердца не было. Мистер Грейнджер нахмурился, приблизился, осторожно отодвинул край ткани и, наклонившись, осмотрел края раны. Его лицо стало сосредоточенным и сухим — таким, каким оно бывало в минуты тяжёлой работы. — Рана рваная… — произнёс он после короткой паузы. — Как если бы кто-то вырвал его сердце голыми руками. Он посмотрел на Северуса — уже не как на случайного спутника, а как на человека, чья область начиналась там, где заканчивалась медицина. — Боюсь, это по вашей части, господин культиватор. Северус не ответил сразу. Он медленно обвёл комнату взглядом: смятая подушка, перевёрнутая чашка, пятна на полу, едва заметные в полумраке. Затем он закрыл глаза и глубоко втянул воздух, будто прислушиваясь не ушами, а чем-то иным, скрытым от обычного человека. В его лице не было ни отвращения, ни страха — лишь напряжённая внимательность. — Кто его обслуживал? — спросил он, не оборачиваясь, но ясно обращаясь к мадам Бо. Та, всё это время стоявшая у порога, не решаясь переступить границу комнаты, нехотя заглянула внутрь. Взгляд её скользнул по телу, и она поспешно отвела глаза. — Линь Хуа, — тихо ответила она. — Приведите её, — велел Северус. Вскоре послышался торопливый шёпот и шуршание шёлка на лестнице. Несколько девушек ввели Линь Хуа — бледную, с опухшими от слёз глазами. Она дрожала так сильно, что едва держалась на ногах; две подруги поддерживали её под руки, словно больную. Северус посмотрел на неё пристально, но без суровости. — Расскажи, как всё было, — произнёс он спокойно. Девушка вздрогнула, тяжело сглотнула, словно слова застревали у неё в горле. — Я… я играла на пипе, — начала она, и голос её дрожал. — Он слушал… почти не говорил. Потом попросил ещё вина… Я вышла на кухню… всего на несколько минут… А когда вернулась, он уже… Она осеклась. Взгляд её невольно скользнул к постели, где лежал мёртвый юноша, и она тут же отвернулась, прижавшись к подругам. Те крепче поддержали её, чтобы она не упала. Северус не сводил с неё глаз. — Кто-то может подтвердить, что она выходила? — спросил он, обращаясь к мадам Бо. — Мы ведём запись расходов, — поспешно ответила хозяйка. — Всё отмечается: вино, сладости, благовония. Линь Хуа действительно приходила за вторым кувшином. Я сама видела. И почти сразу же она прибежала ко мне — в ужасе. Платье её было чистое… Ни пятна крови… Если бы это была она… — Это не она, — тихо сказал Северус. Он вновь обвёл комнату взглядом, словно прислушиваясь к чему-то, что остальные не могли уловить. Его взгляд остановился на груди мертвеца. — Я полагаю, сердце вы так и не нашли? Мадам Бо растерянно кивнула. — Нет… Мы… мы искали. В комнате стало ещё тише. — Это Гу Яо, — произнёс Северус. — Дух с раскрашенной кожей, семихвостая лисица… Называйте, как хотите. Она охотится на молодых мужчин. Соблазняет их. А когда они теряют осторожность… вырывает сердце — и съедает его. Мадам Бо побледнела окончательно; одна из девушек тихо вскрикнула. Воображение их уже нарисовало чудовище — прекрасное и ужасное одновременно. — И что же нам теперь делать? — едва слышно спросила мадам Бо. Северус на мгновение задумался. — Поймать её будет непросто, — ответил он. — Она мастер перевоплощений. Может принять любой облик. Голос, запах, походку… Даже сейчас… Он медленно перевёл взгляд с одной девушки на другую. — …она может находиться среди вас. И в этот миг он улыбнулся — едва заметно, уголком губ. Девушки с ужасом переглянулись. Каждая на мгновение отпрянула от соседки, словно впервые увидела в знакомом лице нечто чужое. В тесной комнате повисло не только напряжение — но и недоверие, куда более опасное, чем любой дух. — Господин культиватор… — начала мадам Бо, и в голосе её, прежде звучавшем уверенно и певуче, теперь слышалась откровенная мольба. — Неужели нет способа избавиться от неё? На кону — репутация этого дома… Если пойдут слухи, мне не удержать ни клиентов, ни девушек. Северус посмотрел на неё спокойно, почти равнодушно, будто речь шла не о кровавом духе, а о надоедливом насекомом. — Способ есть, — сказал он. Девушки, стоявшие у стены, затаили дыхание. — Но вам придётся в точности исполнить всё, что я прикажу. Мадам Бо поспешно кивнула. — Разумеется. Всё, что потребуется. — Тогда положитесь на меня, — продолжил Северус тем же ровным тоном. — Сегодня вечером дом будет работать, как обычно. Музыка, чай, вино — всё должно выглядеть так, словно ничего не произошло. Она не придёт туда, где её ждут. Но она обязательно вернётся туда, где чувствует себя хозяйкой. Он медленно обвёл взглядом девушек, и каждая из них невольно выпрямилась. — А когда вернётся, — добавил он тихо, — я буду готов. В его голосе не было бравады, но прозвучала такая уверенность, что даже испуганные работницы дома ощутили нечто похожее на надежду.

***

Гермиона быстрым шагом шла по главной улице, оглядываясь в поисках свободной повозки. Улица уже оживилась: торговцы раскладывали товар, хозяйки торговались, мальчишки носились с корзинами. Над всем этим стоял ровный гул города, живущего своей каждодневной, упрямой жизнью. Следом за ней, едва поспевая, бежал Рон. — Госпожа, одумайтесь, — горячо шептал он. — Ваш отец меня со свету сживёт, если узнает, что я вас отпустил в квартал удовольствий! Он спешил, не глядя по сторонам, и по неосмотрительности столкнулся плечом с прохожим — плотным мужчиной в дорогом тёмном кафтане. Тот резко обернулся. — Смотри, куда идёшь! — крикнул он так, будто его ударили нарочно. Он демонстративно отряхнул рукав и поморщился, словно коснулся грязи. — Прошу прощения, — виновато произнёс Рон и поспешно поклонился. — Я вас не заметил. — Не заметил? — возмутился мужчина. — Ты что, слепой? Меня не заметить невозможно! Рон растерянно развёл руками, не зная, что ещё сказать. — Он ведь извинился перед вами, — вмешалась Гермиона, делая шаг вперёд. — К чему такой крик? Незнакомец бросил на неё недовольный, оценивающий взгляд. — Это ваш слуга? — спросил он с нарочитым вызовом. — Посмотрите на мой рукав. Он его испачкал. Пусть платит. — Ваш рукав совершенно чистый, — спокойно возразила Гермиона. — Ни пятна. — Ах ты… Он уже занёс руку, будто собирался схватить Рона за ворот, как вдруг из ближайшей лавки неторопливо вышел Драко Малфой. Он был одет безукоризненно, и само его появление заставило прохожих невольно расступиться. — Что случилось, Гойл? — лениво спросил он. — Этот никчёмыш толкнул меня и испачкал рукав, — с готовностью пожаловался тот. — А теперь отказывается платить. Малфой даже не посмотрел на Рона. — Просто побей его, — равнодушно бросил он, словно речь шла о бродячей собаке. В толпе прошёл лёгкий ропот. — Это произвол! — воскликнула Гермиона, шагнув вперёд. — Вы не можете велеть избить человека без суда и разбирательства. Или такова ваша справедливость? Значит, вот как сын главы управы улаживает споры? Теперь Малфой посмотрел на неё внимательно. Люди начали останавливаться. Кто-то сказал, что видел столкновение и никакой грязи не было; кто-то негромко добавил, что сын главы управы и прежде позволял себе лишнее. Гул усиливался. — А ты кто такая, чтобы подвергать сомнению моё решение? — холодно спросил Драко, и в голосе его зазвенело раздражение. Гермиона медленно подняла вуаль. И взглянула на него — прямо, без тени робости. — Снова ты… — процедил он сквозь зубы. Но договорить он не успел. Толпа загудела громче; в этом гуле чувствовалась не столько поддержка, сколько опасная для власти смесь любопытства и недовольства. Несколько человек уже открыто смотрели на Малфоя с вызовом. Драко понял, что дальнейшая сцена сыграет против него. Он коротко кивнул Гойлу. — Оставь, — сказал он. — Сегодня у меня нет времени на мелочи. Затем снова взглянул на Гермиону — и в этом взгляде не было ни прежней светской учтивости, ни показного спокойствия. — Ты об этом пожалеешь, — произнёс он тихо, так что услышала только она. Он развернулся и пошёл прочь. Гойл последовал за ним. Толпа ещё некоторое время шумела, затем начала расходиться.

***

— Ну зачем ты постоянно его провоцируешь? — с негодованием говорил мистер Грейнджер, расхаживая по кабинету. Комната была тесна для его волнения: он то подходил к окну, то останавливался у стола, то вновь начинал мерить шагами ковёр, будто от этого зависело решение всей их судьбы. Седые пряди выбились из аккуратно собранных волос, и в этот миг он казался не строгим лекарем, которого уважал весь город, а усталым отцом. — Отец, он… — А ты куда смотрел? — резко оборвал он, оборачиваясь к Рону. Тот стоял на коленях, низко склонившись, и не смел поднять глаз. — Это моя вина, — глухо произнёс он. — Я заслуживаю наказания. — Наказания? — в голосе старика прозвучала горькая усмешка. Потом он снова посмотрел на дочь: — Ты хоть представляешь, во что это может вылиться? А если он обвинит тебя в мятеже? Думаешь, я смогу тебя спасти? Он вдруг замолчал, прижал ладонь к груди и тяжело вздохнул. — Отец! — Гермиона бросилась к нему, но он остановил её жестом. — Уведите её, — велел он слуге, не глядя на дочь. — Заприте в комнате и не выпускайте без моего дозволения. — Отец… — в голосе её было и отчаяние, и обида. — Завтра я пойду к Малфоям и лично попрошу прощения, — пробормотал мистер Грейнджер, будто разговаривая сам с собой. — Прочь. Он махнул рукой. Гермиону увели. Рон поднялся, поклонился и, не смея больше задерживаться, вышел следом. Когда стемнело и дом погрузился в осторожную тишину, Рон, оглядываясь по сторонам, пробрался под стены её покоев. В окне горел слабый свет. Он остановился, прислушался — и различил тихие, сдержанные всхлипы. — Госпожа, — осторожно позвал он. — Госпожа, это я. Плач оборвался. Послышались быстрые шаги. Гермиона подошла к окну, приоткрыла ставню. — Я принёс вам маминых булочек, — неловко сказал Рон и, вытянув руку, просунул в узкую щель небольшой мешочек. Она поймала его. — Спасибо. — Это я во всём виноват, — начал он с жаром. — Если бы не я… — Даже если бы на твоём месте был кто-то другой, я бы поступила так же, — тихо ответила она. Эти слова не утешили Рона; напротив, он только сильнее опустил голову. — Кто-то должен остановить беспредел, что они творят, — добавила Гермиона. В голосе её не было прежней горячности — лишь твёрдость. — И всё же… — нерешительно произнёс Рон. — Лучше бы вам послушать своего отца. Против Малфоев вы ничего не можете сделать. Выше них стоит только министр Фадж, а ваш отец, хоть и человек благородный… он всего лишь лекарь. Да и вы… девушка. Он замолчал, словно испугался собственных слов. Гермиона понимала, что он говорит не из дерзости, а из тревоги за неё. И всё же она сжала булочки с такой силой, что мягкое тесто раскрошилось у неё в руках. Она перевела дыхание. — А где господин культиватор? — спросила она после паузы. — Я его сегодня целый день не видела. Рон поджал губы. Даже теперь — в ссоре с отцом, под угрозой гнева Малфоев — она думала о нём. — Он ушёл в чайный дом мадам Бо, — ответил Рон. — Сказал, вернётся только к утру. Ветер чуть шевельнул занавеску. Гермиона медленно опустила взгляд.

***

Вечер в чайном доме мадам Бо протекал с привычным оживлением, как и сотни вечеров до него. В зале звенел смех, мягко переливалась музыка — флейта вторила пипе, тонкие струны дрожали под ловкими пальцами, и аромат благовоний стелился по потолку розовой дымкой. Девушки кружились в танце, их рукава взлетали, словно лепестки, а мужчины за низкими столиками поднимали чаши, будто и не было вчерашнего ужаса. Мадам Бо с почтительным видом проводила Северуса в отдельную комнату. Там было тише; только приглушённые переливы струн доносились сквозь тонкую перегородку. Ему подали вино. Он расположился на расшитых подушках, небрежно опершись локтем о низкий столик, и слегка пригубил чашу. Девушка, прислуживавшая ему, была необычайно хороша собой — тонкая, гибкая, с тихим, мелодичным голосом. Она села напротив и взяла пипу. Под её пальцами струны зазвучали так мягко и ровно, что музыка стала похожа на тёплый поток воды. Северус прикрыл глаза. Он будто бы задремал. — Вы устали, мой господин? — ласково спросила она, откладывая инструмент. Она налила ему ещё вина и, не дожидаясь ответа, мягко переместилась за его спину. — Позвольте сделать вам массаж. Её пальцы, длинные и удивительно сильные, легли ему на плечи. Движения её были уверены и неторопливы, в них чувствовалась та тонкая выучка, которая достигается не одним лишь ремеслом, но наблюдением за человеческой слабостью. — Господин, от вас так хорошо пахнет, — почти шёпотом произнесла она, склоняясь ближе. — Что это за благовония? Губы её едва коснулись его шеи, руки скользнули по груди — легко, словно случайно. — Это порошок из семян лунной орхидеи, — спокойно ответил Северус. — Слышал, эта трава особенно нравится лисам. За его спиной раздался тихий смешок. Девушка прижалась к нему сильнее. Ногти игриво прошлись по груди — прямо в области сердца. — Как догадался, что это я? — капризно протянула она. — Моя маскировка безупречна. Северус медленно повернул голову, их взгляды встретились. В её глазах чернота зрачка была обрамлена рыжим отблеском, точно тлеющий уголёк в глубине пепла. — Когда я сказал, что Гу Яо может быть среди девушек, — произнёс он, — все испугались. Все, кроме тебя. В твоих глазах мелькнул не страх быть раскрытой, а азарт. Обычно ты не охотишься в одном месте дважды. Но я бросил тебе вызов. И ты… не устояла. Девушка отстранилась и рассмеялась — звонко, с искренним удовольствием. Затем, словно сбрасывая надоевший костюм, она изменилась: белые волосы рассыпались по плечам, глаза стали ярче и холоднее, губы алыми, как свежая кровь, а за спиной распахнулись семь роскошных пушистых хвостов. Воистину — прекраснейшая и опаснейшая из демониц. — Давно мне не было так весело, — сказала она. — Жаль, что придётся тебя убить. Но вкус твоего сердца… я запомню надолго. Улыбка её мгновенно превратилась в оскал. Когти вспыхнули, как лезвия. Она метнулась вперёд — движение её было стремительно и бесшумно. Но в ту же секунду в руке Северуса блеснул меч. Одним точным, почти сухим ударом он отсёк один из её хвостов. Лисица взвизгнула — не столько от боли, сколько от потрясения. — Мой хвост! Мой хвост! — Говорят, в одном хвосте заключена тысяча лет культивации, — с усмешкой произнёс Северус. — Сделаю себе из него воротник. Глаза демоницы полыхнули ненавистью. Она рванулась снова — но замерла. Лицо Северуса изменилось. На шее проступила тёмная чешуя. Клинок его, по которому струилось чёрное пламя, остановился у её горла. — Не может быть… — прошептала она, и в этом шёпоте впервые прозвучал страх. — Ты… Она медленно опустилась на колени. — Пощадите. Если бы я знала… — Замолчи, — холодно прервал он. — У меня к тебе дело. Она подняла взгляд — растерянный, осторожный. Северус достал из складок одежды клочок бумаги и бросил к её ногам. Она подняла его. — Знаешь, где его найти? Глаза её сузились. — Конечно знаю. Этот хряк сюда частенько захаживает, — сказала она с презрением. — Обычно я питаюсь сердцами молодых и красивых, но ради вас… Сожру так, что костей не останется. — Смерть будет для него слишком лёгким избавлением, — перебил Северус. — Я же хочу его уничтожить. Сделаешь всё гладко и чисто — получишь хвост обратно. Она закусила губу. Отвращение боролось с жаждой вернуть утраченное. — Хорошо, — наконец выговорила она. — Дайте мне три дня. — И больше не охоться здесь, — добавил Северус. — Ближайшие лет сто. По лестнице уже слышались торопливые шаги. Лисица метнула взгляд к двери, затем к окну. — Приду за хвостом через три дня, — сказала она и, собрав силу, легко выпрыгнула в ночь. В этот миг в комнату ворвалась мадам Бо. Увидев кровь на ковре и отсечённый хвост в руках культиватора, она побледнела. — Дело сделано, — спокойно произнёс Северус. — Однако ковёр, боюсь, придётся выбросить.