Часть 11. Благословение богини.

Поместье Малфоев в тот вечер казалось особенно холодным и безмолвным. Высокие залы, освещённые редкими лампами, тонули в полумраке; тяжёлые занавеси неподвижно свисали вдоль стен, словно скрывая старые тайны рода. Слуги ходили неслышно, стараясь не встречаться взглядами друг с другом — до них уже донеслись звуки, раздававшиеся в покоях Драко. Там царил беспорядок. На полу валялись осколки фарфора, перевёрнутый столик лежал на боку, а тяжёлое кресло было отброшено к самой стене, точно его метнули с неожиданной силой. Драко шагал по комнате широкими, неровными шагами; лицо его побледнело от ярости, а пальцы всё ещё судорожно сжимались, словно искали новую жертву. Он схватил попавшуюся под руку вазу и с размаху швырнул её о жаровню. — Дерзкая девка! — выкрикнул он, тяжело дыша. В этот момент дверь открылась. На пороге появился Люциус Малфой. Он остановился, не переступая сразу порога, и некоторое время молча осматривал комнату — разбросанные вещи, осколки, перевёрнутую мебель и своего сына посреди этого беспорядка. Только после этого он медленно вошёл. — Что ты творишь? — процедил он негромко, но так, что голос его прозвучал резче любого крика. — Слухи о том, что сын главы управы творит беспредел, уже разошлись по всему городу. Драко резко обернулся. — Всего лишь жалкий простолюдин, — сказал он сквозь зубы. — Если бы не Грейнджер, никто бы не раздул из этого такой скандал. Ну, погоди… — он сжал кулак. — Я найду способ с тобой справиться. Люциус неторопливо поднял с пола уцелевшую нефритовую печать и поставил её на стол, словно приводя мир обратно в порядок. — Силой ты ничего не добьёшься, — спокойно произнёс он. — Здесь нужно действовать тонко. Это ведь барышня, как-никак. Он слегка улыбнулся — не весело, а скорее удовлетворённо, будто мысль его уже сложилась в ясный и аккуратный план. Ярость на лице Драко постепенно сменилась напряжённым вниманием. Он шагнул ближе. — Что вы задумали? Люциус повернулся к нему. — Напомним молодой госпоже, где её место, — мягко ответил он. Он говорил тихо, почти ласково, и оттого слова его звучали ещё холоднее. В комнате стало так тихо, что слышно было лишь потрескивание углей в камине, да редкое позвякивание осколков под ногами Драко, когда тот медленно подошёл к отцу.

***

На следующее утро Джинни тихо вошла в комнату, неся поднос с завтраком. Гермиона уже встала и задумчиво сидела у окна. Она не спала почти всю ночь и теперь казалась бледнее обычного; под глазами пролегли тонкие тени, а взгляд был устремлён куда-то вдаль, за садовые стены, словно там находился ответ на мучившие её мысли. Джинни поставила поднос на столик. — Отец всё ещё сердится? — спросила Гермиона, не оборачиваясь. Джинни помедлила и тихо кивнула. — Даже к завтраку не пришёл, — ответила она негромко. — Мама сказала, он с самого утра заперся в кабинете. Гермиона тяжело вздохнула и наконец повернулась. — Но ведь я не сделала ничего плохого, — проговорила она с тихим упрямством. — Почему он должен идти к Малфоям и просить прощения? Это же абсурд. Она сжала пальцами край скатерти, словно стараясь удержать себя от нового всплеска возмущения. — Господин просто переживает о вас, — мягко ответила Джинни. — Вы ведь знаете… он боится не за себя. Гермиона опустила глаза. Некоторое время они молчали. За окном слышались обычные утренние звуки — голоса слуг, скрип колодезного ворота, далёкий стук колёс. Всё шло своим чередом, и от этого становилось особенно тягостно: мир оставался спокойным, тогда как в душе её не было покоя. — Если он пойдёт к Малфоям… — сказала она наконец. — Это будет унижение. Джинни осторожно подвинула к ней чашку. — Иногда лучше потерпеть унижение, чем накликать беду, — сказала она просто. Гермиона невольно улыбнулась — слабо и грустно. — Ты говоришь совсем как мой отец. — Потому что он прав, — тихо сказала Джинни. Гермиона взяла чашку, но пить не стала. — Скажи честно, — спросила она после паузы. — Ты тоже думаешь, что мне следовало промолчать? Джинни не успела ответить. Дверь в этот момент распахнулась так стремительно, что обе девушки вздрогнули. — Беда! — воскликнул Рон, ввалившись в комнату. Он сделал шаг вперёд, но, споткнувшись о порог, неловко потерял равновесие и опустился на колени. — Беда… — повторил он, тяжело дыша, словно бежал без остановки. — Что ты себе позволяешь? — вспыхнула Джинни. — Как смеешь врываться в покои госпожи? Она подскочила к брату и принялась колотить его по плечам и спине. — Ай! Да перестань ты! — Рон прикрывал голову руками, стараясь увернуться от её ударов. — Я бы не стал… если бы не было срочно! — Дай ему сказать, — спокойно произнесла Гермиона. Её голос подействовал сильнее, чем окрик. Джинни замерла, тяжело дыша, и отступила. Рон, всё ещё стоя на коленях, чуть подался вперёд, будто опасаясь, что его снова прервут. — Госпожа… — начал он, стараясь говорить ровно, — я слышал от одного моего приятеля. Он служит конюхом в поместье Малфоев. Так вот… там готовят свадебную процессию. — И какое это имеет отношение к моей госпоже? — с вызовом перебила Джинни и вновь сердито хлопнула брата по плечу. — Самое прямое! — воскликнул Рон, наконец подняв на них глаза. — Малфой намерен сделать её своей наложницей. На мгновение в комнате воцарилась тишина — та короткая, звенящая тишина, в которой слова ещё не успевают стать мыслью. — Что?! — почти одновременно вырвалось у Джинни и Гермионы. В глазах отразился неподдельный ужас. Затем Гермиона не раздумывая бросилась к двери и выбежала во двор. — Госпожа, подождите! — крикнула ей вслед Джинни. — Вам нельзя выходить! Гермиона, тяжело дыша, ворвалась в кабинет отца, даже не постучав. Старый лекарь сидел за столом, опершись локтями о потёртую столешницу; в лице его было то задумчиво-печальное выражение, которое она знала с детства и которое всегда предвещало дурные вести. — Отец… отец, — заговорила она, запыхавшись. — Не выдавайте меня за него замуж. Мистер Грейнджер медленно поднял на неё глаза — усталые, полные скрытого страдания. — Значит, слухи дошли и до тебя, — тихо вздохнул он и, тяжело поднявшись, зашаркал к столу. Гермиона, заметив, как дрожат его руки, поспешила налить ему чаю. Старик посмотрел на неё с благодарностью и осушил чашку почти одним глотком. — Не такой участи я желал для тебя, — произнёс он наконец, и голос его дрогнул. — Но разве я могу ему отказать? Он глава управы, а я… всего лишь лекарь. Гермиона побледнела. — Этого не может быть… — едва слышно прошептала она и опустилась на соседний стул. — Прости меня, доченька, — сдавленно сказал лекарь. — Прости, что не могу тебя защитить. Голова её шла кругом, к горлу подступила тошнота. Значит, вот как Малфой решил отомстить ей за унижение. Как только она переступит порог их поместья, её жизнь превратится в сущий ад. А отец, хоть и был имперским лекарем… Перед главой управы он оставался бессилен. — Чёртов Малфой… — тихо выдохнула она. — Не тревожься, отец. Пока нет официального прошения, ещё ничего не решено. Она сжала его руку, стараясь придать голосу твёрдость, велела ему отдохнуть и вышла в сад. День был светлый, почти безмятежный. Солнце пригревало, в воздухе стоял сладкий запах цветущих кустов. Но на душе у неё было тяжело. Она подошла к пруду; вода блестела, как россыпь драгоценных камней, и казалась обманчиво спокойной. — Ну, погоди у меня, Малфой, — сквозь зубы цедила Гермиона. — Я быстро сделаю из тебя импотента. — Что ты там бормочешь? — раздался за её спиной насмешливый голос. Гермиона вздрогнула и обернулась. В тени старых деревьев стоял Северус. Он, казалось, давно уже наблюдал за ней; неподвижная его фигура почти сливалась с темнотой листвы, и только бледное лицо выделялось резче обычного. — Долго же вас не было, — фыркнула Гермиона. — Мы уж было подумали, что вы к нам в поместье дорогу забыли. Северус усмехнулся и подошёл ближе, так, что на лицо его упал свет, и в тёмных глазах мелькнул знакомый холодный блеск. — Что я слышу? — произнёс он. — Неужели ревнуешь? — Вот ещё, — коротко ответила она, отворачиваясь. — Тогда отчего такая взволнованная? — Ничего, — буркнула Гермиона после паузы. — Просто пока вы развлекались в квартале удовольствий, Малфой решил сделать меня своей наложницей. Северус некоторое время молчал, будто взвешивая услышанное. — Вот оно что, — произнёс он наконец задумчиво. — А это весьма хитрый ход. И тебя будет держать в узде, и над твоим отцом возымеет власть. Гермиона резко повернулась к нему. — Я думала, вы на моей стороне. — Я преследую только свои интересы, — ровно ответил он. Она вздохнула, отвернулась и пошла по садовой дорожке. Глупо было рассчитывать на его поддержку. У злых духов, думала она с горечью, не бывает сердца; им ведомы только расчёт и сила. Она прошла вдоль аллеи. День стоял ясный и тихий. Цветы благоухали так сильно, что запах казался почти тяжёлым; пчёлы лениво кружили над клумбами. Всё вокруг было исполнено спокойствия, и оттого особенно остро ощущалось её внутреннее смятение — словно сама радость природы нарочно вступала с ним в противоречие. Она дошла до каменного мостика и села на тёплый от солнца край. Долго смотрела на воду пруда, где отражалось небо — спокойное, безмятежное, чужое её тревогам. — Решила утопиться? — снова раздался его голос. Она обернулась. Солнце светило ему в спину, и оттого лицо его казалось тёмным, почти неразличимым, тогда как стройная фигура выделялась резко и неподвижно, словно вырезанная из чёрного камня. — Вам ещё не надоело надо мной глумиться? — холодно спросила она. Но голос её, против её воли, прозвучал тише, чем ей хотелось. — Ответь мне, — вдруг сказал он мягче, чем прежде. — Жалеешь ли ты о том, что вернулась? Гермиона не сразу ответила. — Когда мама умерла, — начала она наконец, не поднимая глаз, — отец не находил себе места от горя. Я не давала ему ключи от кладовой — боялась, что он отравит себя. Тогда я поклялась, что никогда его не оставлю… Поэтому… — она чуть запнулась, — я благодарна вам за то, что вы вернули меня к нему. Она подняла голову и посмотрела на Северуса с тем серьёзным и открытым выражением, которое появлялось у неё всегда, когда она говорила правду. Он уже хотел что-то ответить, но вдруг замер. Лицо его изменилось, и выражение внимательной холодности, обычное для него, уступило место чему-то похожему на растерянность. На её лбу проступил узор из тонких красноватых линий, напоминавших лепестки распустившегося цветка — такой же, какой был у его матери. Северус резко отшатнулся. Гермиона поднялась, испуганная этой внезапной переменой. — Что с вами? — спросила она тревожно. — Вам нехорошо? Раны снова открылись? Но он не ответил. Лишь отвернулся поспешно и почти тотчас же пошёл прочь быстрыми шагами, не оглядываясь, точно спасаясь бегством от чего-то невидимого. Гермиона некоторое время стояла неподвижно, не понимая, что произошло. Потом она снова наклонилась над водой и посмотрела на своё отражение. Лицо её было таким же, как всегда: бледное, немного усталое, с тем выражением задумчивости, которое не покидало её в последние дни. — Чего он так испугался? — тихо сказала она самой себе. — Точно призрака увидел…

***

Северус стоял у ручья и долго смотрел на воду. Поток бежал быстро, бойко, как будто радовался собственной свободе; солнце дробилось в мелких волнах, и от этого вся поверхность казалась живой, трепещущей. В этом мерцании было что-то убаюкивающее, но и тревожное — как воспоминание, которое не даёт покоя. Если приглядеться внимательнее, можно было различить на самом дне небольшую раковину. Совсем ещё маленькую, но уже совершенную в своей чистоте; от неё исходило такое тихое сияние, что сердце невольно сжималось. В ней не было ни блеска драгоценности, ни величия редкой находки, — одна лишь простота, и именно в этой простоте заключалась её сила. Многие десятилетия Северус наблюдал за ней. Времена года сменяли друг друга; ручей то полноводно шумел весной, то мелел к осени, то покрывался льдом. А ракушка оставалась прежней. Ни больше, ни меньше. Сколько бы подношений он ни приносил, створки её оставались пустыми. Она не росла, не раскрывалась, словно отвергала всё, что он мог ей дать. Но теперь всё было иначе. Он не видел перемены — он чувствовал её. В глубине этой хрупкой створки зарождалось что-то новое. Пока ещё едва уловимое — как первый толчок сердца в утробе. Эйлин… Его мать. Речная богиня, явившаяся миру из жемчужины — чистой, как утренний свет. Долгие годы он ждал её возвращения, но лишь теперь обрёл надежду. Северус медленно опустился на колено, не отрывая взгляда ото дна. Надежда. Слово это было для него почти чужим, и всё же он осмелился его произнести — сначала мысленно, затем едва слышным шёпотом. Столько лет он верил, что чаша его судьбы исчерпана, что всё живое в нём выжжено обидой и гневом. И вдруг — этот тихий знак. Почему его мать благословила Гермиону? Мысль эта возвращалась к нему вновь и вновь. Он знал, что благословение не даётся случайно. Его мать не была снисходительной к людям; она видела их слабости так же ясно, как он сам. Если же её выбор пал на Гермиону, значит, в ней было нечто такое, чего он до сих пор не сумел понять — или не хотел признать. Он всмотрелся в бегущую воду, и отражение его лица дрогнуло, распалось на множество тёмных линий. Быть может, именно через неё — через её упрямство, её сострадание, её неумение мириться с несправедливостью — ему и было дано это второе дыхание. Вода продолжала бежать, как бежит время — равнодушно и неумолимо. А на дне ручья маленькая раковина едва заметно дрогнула, словно подтверждая: перемены уже начались.

***

Гермиона долго ещё бродила по саду, сама не зная, зачем ходит и чего ищет. После разговора с Северусом в душе её осталось странное беспокойство, не похожее ни на страх, ни на радость; и чем спокойнее становился вечер, тем сильнее ощущала она эту смутную тревогу. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени ложились поперёк дорожек, воздух наполнялся вечерней свежестью, когда к ней подошёл слуга и почтительно объявил, что отец зовёт её в кабинет. Она пошла за ним поспешно, чувствуя, как сильно забилось сердце. — Неужели прошение уже пришло? — спросила она, едва переступив порог, не выдержав напряжения. — Нет, — ответил мистер Грейнджер и подошёл к ней. Он взял дочь за руки, как делал это в детстве, когда хотел успокоить её или сказать что-нибудь важное. — Тогда в чём дело? Старый лекарь бросил быстрый взгляд в сторону, словно ища поддержки, и только тогда Гермиона заметила стоявшего у стены Северуса. Он стоял немного в стороне, высокий и неподвижный, почти сливаясь с тенью, и смотрел на неё так внимательно и пристально, что ей стало неловко, будто она сделала что-то неподобающее. Старик кашлянул и отпустил её руки. — Видишь ли… — начал он и остановился, точно не решаясь продолжать. — Господин культиватор… изъявил желание жениться на тебе. — Что? — сказала Гермиона и даже не узнала собственного голоса. — Если ты согласна, конечно, — поспешно прибавил отец. Наступило молчание. Гермиона неловко потопталась на месте, потом обернулась к отцу: — Не мог бы ты… оставить нас на пару минут? Мистер Грейнджер молча кивнул и вышел, заложив руки за спину. Гермиона снова взглянула на Северуса. — С чего бы господину культиватору вдруг жениться на мне? — наконец спросила она. — Если я женюсь на тебе, Малфой даже не сможет прикоснуться к тебе. К тому же ты сможешь остаться рядом с отцом. Разве ты не этого хотела? Он говорил спокойно, но в этих словах чувствовалась какая-то настойчивость, которую невозможно было не заметить. Гермиона была так поражена, что не могла вымолвить ни слова. Мысли её путались; всё происходящее казалось таким неожиданным, что она словно лишилась способности рассуждать. — Значит, всё-таки хочешь стать наложницей Малфоя? — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на обиду. — Я так не сказала, — поспешно ответила Гермиона и невольно подалась вперёд. — Просто… это очень неожиданно. Я растерялась. Он посмотрел на неё пристально. — Я спрашиваю тебя. Да или нет? Он торопил её, от этого у неё взволнованно застучало сердце, и её бросило в жар. — Я едва знаю вас, — наконец сказала она. Ей было трудно дышать. — Разве злые духи вступают в брак? — Я не стану ждать от тебя любви, — его взгляд стал отрешённым. — Я не способен любить. Я не предлагаю тебе любовь. Гермиона думала, что же печальнее: сами слова или равнодушный тон, которым он произнёс их? — Едва ли это польстит женщине, если она услышит, что мужчина не полюбит её. Женщине хочется верить, что он будет верен ей. — Если таково твоё условие… Гермиона вздохнула с негодованием. — В ваших словах нет смысла. Вы говорите, что не любите меня и вам всё равно, люблю ли я вас… Так почему вы хотите жениться на мне? — Ты же не хочешь выходить за Малфоя, — сказал Северус. — Он подлец. — И поэтому я должна выйти за вас? — воскликнула она. — А вам в голову не приходило, что я вообще не хочу замуж? Я хочу сама решать свою судьбу. Слова её прозвучали резко, почти жестоко. Но в них была не только обида — в них слышался страх человека, которому вдруг стало ясно, насколько мало он распоряжается собственной жизнью. — Ты ведь женщина… Глаза её вспыхнули, она сжала зубы. — И чем вы лучше Малфоя? — тихо бросила она, резко развернулась и ушла.

***

Ближе к вечеру, когда небо за окнами окрасилось нежно-розовым и последние лучи солнца, проникая сквозь ставни, ложились мягкими полосами на стены, Гермиона велела приготовить купальню. Джинни принесла охапку сушёных трав и кувшин рисовой воды; вскоре в комнате разлился густой, сладковатый аромат, и лёгкий белый пар поднялся под потолок, смягчая очертания мебели и делая всё вокруг немного призрачным. — Принеси ещё горячей воды, — попросила Гермиона, погружаясь глубже. — Госпожа, вы же так заживо сваритесь! — запричитала Джинни, но, зная упрямство своей госпожи, всё же покорно отправилась на кухню подогревать воду. Оставшись одна, Гермиона прикрыла глаза. Вода и впрямь действовала благотворно: тело становилось лёгким, мысли — ленивыми. Только одна мысль, как назойливая муха, не давала покоя: завтра Малфои должны были явиться к отцу с официальным прошением. Чтобы отвлечься, она принялась перебирать в уме травы, прикидывая, какие из них могли бы привести Драко к мужскому бессилию. И эта мстительная, почти детская мысль доставила ей такое удовлетворение, что уголки её губ чуть заметно приподнялись. Но вот вода под её руками едва заметно вздрогнула. Гермиона открыла глаза. Поверхность, прежде спокойная, теперь словно сама по себе начинала колыхаться; пузырьки поднимались со дна, и к аромату трав примешался тухлый, болотный дух, от которого она невольно поморщилась. — Что ещё за… Она уже потянулась к простыне, когда на поверхности медленно, с вязкой неотвратимостью, показалась чёрная, покрытая жёсткой щетиной морда — с влажным свиным пятаком и маленькими блестящими глазками. Крик её прорезал комнату. Она рванулась, расплескав воду, едва выбралась из бадьи и, накинув на себя простыню, поскользнулась на мокром полу. Падение было глухим и унизительным; холод камня обжёг кожу. Тем временем тварь поднялась выше. Из бадьи выпрямился чёрт — с кабаньей мордой, с узкими плечами и длинными, почти человеческими руками. С его мокрой щетины стекала вода; из горла вырвалось хриплое, отвратительное хрюканье, перешедшее в глумливый смех. Гермиона, забыв и про стыд, и про приличия, вскочила на ноги, схватила бронзовый подсвечник и обернулась с видом человека, который намерен защищать свою честь до последнего. На пронзительный крик первой прибежала Джинни и, ворвавшись в комнату с ещё дымящимся ведром в руках, застыла на пороге. Перед её глазами предстало зрелище столь несообразное и постыдное, что она не сразу поверила собственным глазам: в бадье, среди клубов пара, возвышался волосатый чёрт с кабаньей мордой и, хохоча, неприлично покачивал бёдрами, будто находился не в доме порядочного лекаря, а на ярмарочной площади. Ведро выскользнуло из её рук, вода плеснулась на пол. — Господи помилуй! — вскрикнула она, отступая. — Беги за Северусом! — бросила Гермиона, едва удерживая в дрожащих пальцах длинный подсвечник, которым пыталась отгородиться от чудовища. — За кем? — переспросила Джинни, губы её тряслись, а лицо побелело. — За культиватором! — почти крикнула Гермиона. И этого было довольно: Джинни, не размышляя более ни мгновения, выскочила за дверь. Чёрт тем временем продолжал своё глумливое представление; смех его был хриплым, отрывистым и, казалось, отдавался в самых стенах. Но вдруг он вылез из бадьи, тяжело ступил на пол копытом — и от этого глухого удара по спине Гермионы пробежал холодок, точно сама нечистая сила дохнула ей в затылок. Она, не целясь, швырнула в него подсвечник и кинулась к распахнутым дверям. И тут же, на самом пороге, натолкнулась на Северуса. В то же мгновение чёрт, заметив мужчину, взвизгнул тонко и злобно, нырнул обратно в бадью — и исчез так же внезапно, как и явился. Лишь мутная вода продолжала колыхаться, словно в ней только что что-то билось. Гермиона, не отдавая себе отчёта в движении, прижалась к Северусу всем телом. Она дрожала; вода стекала с её волос, по плечам, по рукам, пропитывая его одежду. Она подняла на него глаза — большие, испуганные, ещё не пришедшие в себя от пережитого ужаса. Он стоял неподвижно, лишь слегка сжав губы, и, быть может, впервые за долгое время в его взгляде не было ни насмешки, ни холодной отстранённости. Только когда послышались торопливые шаги и в коридоре показались Джинни и мистер Грейнджер, Гермиона вдруг осознала, в каком виде стоит перед ними: на ней была лишь мокрая простыня, облепившая фигуру и почти ничего не скрывавшая. Она вспыхнула и поспешно отстранилась. Северус быстро огляделся, нашёл на вешалке её халат и накинул его ей на плечи. — Что… что здесь произошло? — растерянно спросил мистер Грейнджер, переводя взгляд с перепуганной дочери на Северуса, чья одежда была промокшей не меньше. — Водяной чёрт, — коротко ответил Северус. — Кто? — старик вытянул шею и с опаской заглянул в комнату, из которой всё ещё выползал густой пар. — Иногда они похищают невест, — спокойно продолжал Северус, словно речь шла о деле вполне обыкновенном. — Да как же он сюда проник? — возмутился мистер Грейнджер. — Дом не трактир, чтобы всякая нечисть разгуливала по покоям! — Они могут появляться в любой ёмкости с водой, — ответил Северус. — Я поставлю барьер. Этого больше не повторится. Старик всплеснул руками. — Ни дня покоя в этом городе! — воскликнул он с отчаянием. — То оборотни, теперь вот — водяные черти… Знал бы я, что император сошлёт меня в такое место, — ни за что бы не взял тебя с собой! Бедная моя девочка… И в этих словах, сказанных с простодушной горечью, слышалось не только негодование, но и бессильная любовь отца, внезапно почувствовавшего, как мало он может защитить своё дитя от мира, полного тайн и опасностей. — Что случилось? Кто так кричит? Слуги, привлечённые шумом, начали стекаться к купальне, перешёптываясь и заглядывая внутрь с тем живым любопытством, которое всегда сильнее страха. Гермиона, и без того потрясённая, смутилась ещё более, почувствовав на себе чужие взгляды. В эту минуту Северус, заметив её замешательство, сделал шаг вперёд и, почти не глядя на окружающих, заслонил её собой, отведя за свою спину, как заслоняют от холодного ветра огонь свечи. — Идите прочь! Нечего тут смотреть! — громко и раздражённо заговорил мистер Грейнджер, размахивая руками и стараясь преградить вход. — Просто Джинни уронила ведро с кипятком! Он говорил торопливо и сердито, и в этой поспешности чувствовалось не столько желание обмануть, сколько отчаянная забота о дочери. Джинни, бледная и всё ещё не оправившаяся от пережитого, рассеянно кивнула, чтобы сохранить репутацию своей госпожи. Да и расскажи она, что в купели завёлся чёрт, ей бы, наверное, никто не поверил. Слуги, переглядываясь, понемногу разошлись. — Госпожа… давайте я вас одену, — наконец спохватилась Джинни. Но Гермиона, всё ещё дрожавшая — то ли от холода, то ли от внутреннего потрясения, — удержала Северуса за рукав. — Не уходите. Просьба эта была неприлична, но Джинни не осудила её. Она теперь и сама до ужаса боялась этого места. — Он больше не придёт, — заговорил мистер Грейнджер, подходя к дочери и стараясь придать голосу уверенность. — Господин культиватор сказал, что позаботится об этом. Он взглянул на Северуса с выражением надежды, почти мольбы. Тот едва заметно кивнул — спокойно и сдержанно, как человек, привыкший отвечать за сказанное. — Ступай в комнату, а то простудишься, — продолжал отец уже мягче, и в голосе его проступила обычная заботливость. — Джинни тебя высушит и оденет. Негоже, чтобы тебя видели в таком виде. И, словно только теперь вспомнив о простых житейских вещах, он бережно взял дочь под руку. Джинни поспешила за ними. Они увели Гермиону в её комнату, тогда как Северус остался стоять в опустевшей купальне. Когда суета в поместье мало-помалу улеглась и дом погрузился в ту особенную ночную тишину, в которой каждый шорох слышится отчётливее обычного, Гермиона отпустила Джинни спать. Девушка долго не хотела уходить, но усталость взяла своё. Мистер Грейнджер, всё ещё взволнованный недавними событиями, настоял на том, чтобы Северус в эту ночь сторожил у двери дочери — «на всякий случай», как он выразился, хотя в этих словах слышалось больше тревоги, чем разумного расчёта. Гермиона, уже переодетая и с распущенными волосами, вышла на крыльцо. В руках у неё была тёплая накидка. — Вам не холодно? — тихо спросила она. Северус стоял у ступеней, неподвижный, как тёмная тень, и смотрел куда-то в ночь, где сад терялся в густой синеве. Услышав её голос, он обернулся и перевёл взгляд на накидку. — Нет, — коротко ответил он. Ответ был сдержан и, казалось, окончателен; однако Гермиона не спешила уходить. Она стояла, придерживая дверь, словно что-то удерживало её на пороге — не долг, не страх, а внутренняя необходимость договорить то, что осталось недосказанным. — Спасибо, — произнесла она наконец. Он снова посмотрел на неё. В этом взгляде не было ни мягкости, ни суровости — только внимание. — Почему ты отказалась от моего предложения? — спросил он после паузы. Голос его был ровен; в нём не слышалось ни обиды, ни гнева, и оттого вопрос прозвучал серьёзнее. Гермиона слегка нахмурилась. — Есть несколько причин, — сказала она. — Даже не знаю, с какой начать. Возможно потому, что вы в первую же нашу встречу поставили меня на кон в игорном доме? В её словах слышалась попытка насмешки, но за нею скрывалось воспоминание о пережитом унижении. Северус долго смотрел на неё — не с укором, а с тем пристальным выражением, какое бывает у человека, вынужденного оправдываться не перед другими, а перед самим собой. Потом он отвёл взгляд. — Мне очень была нужна та жемчужина, — тихо сказал он. — К тому же, если бы я не был уверен в своей победе, я бы так не поступил. Он произнёс это спокойно, но в этой спокойности было нечто упрямое, почти суровое. — Как утешительно, — вздохнула Гермиона. Она сказала это негромко и уже без насмешки. — А какая другая причина? — спросил Северус. — Что? — Ты сказала, что причин несколько. Гермиона немного помедлила. Ночь вокруг них была тиха; сад темнел, и только свет из приоткрытой двери падал узкой полосой на ступени. — Брак без любви… обречён быть несчастным, — произнесла она наконец. Северус не сразу ответил. — Ты знаешь, как я стал злым духом? — спросил он вдруг. — Слышала, — тихо сказала Гермиона. — Я не могу тебя полюбить, потому что больше не способен любить, — продолжал он так же ровно. — Проклятие выжгло мою душу и сердце… — он умолк на мгновение. — Но это не значит, что я не буду о тебе заботиться. Ты сможешь остаться рядом с отцом, заниматься лекарским делом, если пожелаешь. Гермиона подняла на него глаза. — Зачем вам это? — спросила она. — Какова ваша выгода в этом союзе? Он вновь посмотрел на неё. — Моя мать дала тебе своё благословение, — ответил он. — А благословение богов — редкий дар. Я не смею её ослушаться. Между ними повисло молчание — не холодное, но тяжёлое, исполненное мыслей, которые каждый из них обдумывал отдельно. — Если я скажу «да», что вы сделаете? — спросила она с неожиданной искренностью. — Тогда мы сыграем свадьбу прямо завтра. Она широко раскрыла глаза, изображая испуг, и в этом внезапном детском выражении было нечто живое и трогательное. — Но у меня нет даже свадебного платья. — Если ты согласишься, у тебя будет всё, о чём попросишь, — спокойно ответил он. Гермиона задумалась. Предложение и впрямь было очень заманчивым. Выйдя за него, она могла избежать Малфоя, а заодно и попытаться избавить Северуса от обид и снять проклятие с рода Поттеров. — У меня есть условие, — сказала она наконец. — Какое? — спросил Северус, повернувшись к ней всем телом. — Я буду вашей единственной женой. Никаких наложниц. И вам запрещается ходить в квартал удовольствий. Он подошёл ближе; лёгкая, почти лукавая улыбка коснулась его губ. — Всё-таки ревновала? — спросил он, склоняясь к её уху. От его близости и от низкого, спокойного тембра его голоса по коже её пробежала невольная дрожь, но она заставила себя не отступить. — Какой жене понравится, что её муж ходит по таким местам? — нахмурилась она. — Я был там с твоим отцом по делу, — ответил он. — Допустим, — произнесла она с достоинством. — Так вы согласны или нет? — Согласен, — ответил он. Он коснулся её локона у виска, вытянул его и отпустил. Этот едва заметный жест был почти невинен, но от него лицо Гермионы вспыхнуло. — Тогда пойду сообщу твоему отцу, — сказал он, отстраняясь. Он спустился со ступеней и скрылся в темноте сада. Гермиона ещё несколько мгновений смотрела ему вслед, потом тихо прикрыла дверь, прислонилась к ней спиной и, закрыв глаза, наконец выдохнула: «Матушка… надеюсь, я поступаю правильно».