Часть 12. Девушка из подвала.

Над поместьем медленно поднимался прозрачный туман; крыши павильонов, изогнутые кверху, будто крылья журавля, отливали в нежно-розовом свете. Во дворе уже слышались приглушённые шаги слуг, шелест шёлка, негромкие распоряжения — всё говорило о готовящемся торжестве. Комната Гермионы была наполнена ароматом сандала и цветущей сливы. На лакированном столике лежали гребни из нефрита, шпильки с подвесками из жемчуга. Красное свадебное платье — тяжёлое, торжественное — было разложено на широкой постели. Золотая нить в вышивке сверкала, изображая фениксов и облака, переплетённые с ветвями пиона — символами долголетия и благословения. Джинни, едва касаясь ткани, не могла скрыть восторга. — Госпожа, посмотрите только, какая работа! — воскликнула она, проводя пальцами по вышивке. — Каждая чешуйка у феникса будто живая… А эти камни! Настоящие рубины! Наверное, господин культиватор уже давно намеревался на вас жениться. Всё так тщательно подготовлено. Она подняла к Гермионе сияющие глаза. — Вам так повезло, госпожа. Вы счастливы? Гермиона сидела перед бронзовым зеркалом. В его тусклом отражении она видела не только себя в алом шёлке, но и девушку, которая ещё вчера сомневалась, спорила, ставила условия. Джинни ловко укладывала её волосы, вплетая золотые нити и закрепляя тяжёлую корону с подвесками, что тихо звенели при каждом движении. Счастлива ли она? Безусловно, этот брак спасал её. Он отнимал у Малфоев право распоряжаться её судьбой; он давал защиту отцу; он закрывал перед нею одну бездну. Но открывал ли он дорогу к свету? Джинни, восхищённая роскошью наряда, видела в этом дне исполнение девичьей мечты. Она не знала — и, к счастью, не могла знать — что её господин был тем самым Чёрным драконом, злым духом, имя которого шептали со страхом. Не знала, что под спокойным взглядом и безупречной вежливостью скрывается существо, от которого некогда дрожали целые селения. Если бы она знала это, подумала Гермиона, её руки сейчас дрожали бы, а не ловко закрепляли шпильки. — Я… спокойна, — ответила Гермиона после паузы. Это было единственное слово, в котором она не солгала. Джинни улыбнулась, не замечая оттенка этой сдержанности. — Спокойствие — признак истинного счастья, — уверенно сказала она. — А когда господин увидит вас в этом платье, он забудет обо всём на свете. Гермиона опустила глаза. Она знала: Северус ничего не забудет. Но, глядя на своё отражение — на алое золото, на драгоценности, сияющие у висков, — она вдруг почувствовала, что в этом союзе есть нечто большее, чем расчёт. Быть может, не любовь… но возможность изменить судьбу. А за окнами уже звучали первые удары барабанов и протяжный зов флейт — утро уступало место свадебному дню.

***

Большой зал был убран сдержанно, но торжественно. Под сводами, расписанными облаками и летящими журавлями, мерцали фонари с алыми кистями; в курильницах медленно тлел сандал, и тонкий дым поднимался к потолку. Перед алтарём предков стояли чаши с фруктами и чашки с чаем — всё было приготовлено по древнему обычаю, без излишней роскоши, но с тщательностью, в которой чувствовалась воля хозяина. Гостей было немного — только домашние, да Гарри, стоявший рядом с колонной, непривычно серьёзный. Его лицо, обычно открытое и живое, теперь было сосредоточенным; он словно хотел удержать в памяти каждую подробность этого дня. В дальнем углу зала стоял Рон — поникший, с опущенными плечами. Он старался смотреть в сторону, но взгляд его то и дело возвращался к двери, ожидая появления невесты. Когда распахнулись створки, в зале стало так тихо, что слышно было, как шелестит шёлк. Гермиону вели медленно, почти торжественно. Алое платье тяжело струилось по полу, золотая вышивка ловила свет фонарей; подвески на её головном уборе тихо звенели при каждом шаге. Лицо её было прикрыто полупрозрачной вуалью, и потому она видела всё словно сквозь лёгкий туман. В центре зала стоял её отец. Он казался одновременно строгим и растроганным. Глаза его блестели — не от гордости, а от той особенной нежности, которую испытывает человек, отпуская самое дорогое. Когда Гермиона приблизилась, он протянул ей руку, и она ощутила, как дрогнули его пальцы. По другую сторону алтаря ожидал Северус. Он стоял прямо, в тёмном свадебном одеянии, сдержанный, неподвижный, словно часть самого зала. Его лицо, освещённое боковым светом фонарей, было спокойным до суровости; по нему невозможно было угадать, что он чувствует. Ни радости, ни тревоги — только привычная, почти непроницаемая сосредоточенность. И в тот миг, когда её сердце билось так сильно, что, казалось, этот стук слышат все вокруг, он выглядел равнодушным к происходящему. Гермиону кольнула внезапная, горькая мысль: если бы на её месте стояла Лили — та, которую он когда-то любил, — он бы, вероятно, не сумел скрыть счастья. В его взгляде был бы свет, которого сейчас она не находила. Эта мысль была несправедливой — она понимала это — и всё же не могла от неё избавиться. Начались поклоны. Сначала — небу и земле. Гермиона склонилась, ощущая тяжесть украшений и лёгкое головокружение; затем — предкам. И, наконец, друг другу. Когда они склонились лицом к лицу, сквозь тонкую вуаль она увидела его глаза. На одно краткое мгновение ей показалось, что в их глубине мелькнуло что-то живое — не нежность, нет, но напряжённое внимание, почти тревога. И это было так неожиданно, что она едва не сбилась с движения. Последний поклон был завершён. Отец подошёл к ней первым. Он обнял её осторожно, как будто боялся помять драгоценный шёлк, и тихо сказал: — Твоя мама была бы так рада увидеть тебя в свадебном платье… Ты сегодня очень на неё похожа. Эти слова, произнесённые просто и безыскусно, подействовали на неё сильнее всех обрядов. В груди сжалось; за вуалью глаза её наполнились слезами. Она вдруг поняла, что, несмотря на страхи, сомнения и горечь, этот день — её. И что, каким бы ни был человек, стоящий рядом, шаг назад уже невозможен. А Северус, по-прежнему сдержанный, наблюдал за ней молча — и только его рука, когда он взял её ладонь для следующего обряда, сомкнулась чуть крепче, чем того требовал обычай. Когда на поместье опустились сумерки, красные фонари у крыльца зажглись один за другим; их свет отражался в лакированных перилах и тёмных плитах двора. Гости, разгорячённые вином и разговорами, расходились довольные; слышались последние поздравления, смех, шорох шёлковых одежд. Джинни молча проводила Гермиону в покои для молодожёнов. В комнате уже горели свечи; постель, украшенная алыми покрывалами с золотыми драконами и фениксами, казалась слишком широкой и слишком нарядной для её тревожных мыслей. — Отдыхайте, госпожа, — тихо сказала Джинни и, поклонившись, вышла. Когда дверь закрылась, тишина стала почти ощутимой. Гермиона постояла посреди комнаты, словно не зная, куда себя деть, потом медленно подошла к кровати и села на самый край. Тяжёлый свадебный наряд всё ещё сковывал её движения, украшения тихо звенели при каждом вздохе. Она слушала — не раздадутся ли шаги в коридоре. Шагов не было. Сердце билось неровно, и это раздражало её больше всего. «Я ведь сама согласилась на этот брак», — напомнила она себе, но спокойнее от этого не стало. Она поднялась, подошла к столу, где стоял кувшин с вином. Руки её дрожали — совсем чуть-чуть, но заметно. Налив полную чашу, она не стала колебаться и выпила залпом. Горячая волна прокатилась по груди. — Начала без меня? Голос за спиной прозвучал тихо, с привычной насмешкой. Гермиона вздрогнула и резко обернулась. В дверях, будто возникший из самой тени, стоял Северус. Он уже снял часть церемониальных украшений, и в полумраке лицо его казалось ещё более резким, чем днём. — Давайте кое о чём договоримся, — начала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Но он предательски дрогнул. Она знала: он чувствует её волнение. Чувствует так же ясно, как хищник чувствует страх добычи. — О чём же? — спросил он, не сходя с места. Улыбка его была кривой, почти ленивой. — То, что мы теперь женаты, не значит, что мы должны делить постель, — договорила она, гордо поднимая подбородок. — В конце концов, этот брак… всего лишь условность. Северус медленно двинулся вперёд. — То есть ты хочешь сказать, — произнёс он негромко, и в этом спокойствии было больше опасности, чем в гневе, — что мне нельзя прикасаться к тебе, но и других женщин у меня быть не может? Он подошёл ближе. Гермиона невольно попятилась; её ноги коснулись края кровати. — Тебе не кажется, что это несколько… жестоко? Она выпрямилась, заставив себя не отводить взгляд. — В свою очередь, я тоже буду верна вам, — сказала она. Северус хмыкнул. Он отошёл к столу, налил себе вина и пригубил немного. — Не переживай, — ответил он. — Я и не собирался делить с тобой постель. Даже если бы пришлось… — он сделал второй глоток, — не смог бы себя заставить. Эти слова повисли в воздухе. Гермиона не знала, что почувствовала — облегчение или укол оскорблённой гордости. Северус поставил чашу на стол; тонкий фарфор тихо звякнул о лакированную поверхность. В ту же минуту воздух у окна дрогнул, и в спальню, взметнув тёмные крылья, влетел ворон. Он сделал круг под потолком, будто проверяя, нет ли посторонних, и уверенно опустился Северусу на плечо. Чёрные перья резко выделялись на тёмной ткани его одежды; птица склонила голову и тихо каркнула, словно передавая известие. Губы Северуса растянулись в довольной, почти хищной улыбке. — Быстро же она управилась, — произнёс он негромко, больше для себя, чем для кого-либо. И только тогда он перевёл взгляд на Гермиону — так, словно на мгновение и впрямь забыл о её присутствии. — Ложись спать без меня, — сказал он спокойно. — Я вернусь на рассвете. — Вы уходите? — растерянно спросила она. Её голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. — У меня есть дела. Он не стал пояснять. И она, несмотря на множество вопросов, теснившихся в груди, не решилась задать ни одного. В его взгляде уже не было насмешки — лишь сосредоточенность и то холодное отчуждение, которое отделяло его от мира. Ворон снова тихо каркнул. В следующее мгновение очертания Северуса словно подёрнулись тенью. Тело его рассеялось чёрной дымкой, растворяясь в полумраке комнаты; воздух всколыхнулся — и стало тихо. Гермиона стояла ещё несколько секунд, глядя на то место, где он только что был. Затем медленно опустилась на край кровати и тяжело вздохнула. Совсем не так она представляла себе свою брачную ночь. Не в этом молчании, не в холодном блеске свечей, не в ощущении, будто её оставили на пороге какой-то тайны, в которую ей пока не позволено войти. Она сняла тяжёлые украшения одно за другим; каждый тихий звон казался слишком громким в пустой комнате. За окнами сгущалась ночь, и красные фонари во дворе мерцали, словно далёкие, равнодушные звёзды. Её брак начался странно — без признаний, без нежности. Но с ощущением, что всё между ними куда сложнее, чем простая условность.

***

Узкий переулок, затерянный между старыми домами, пах сыростью и угольным дымом. Над головами нависали покосившиеся балконы; где-то вдалеке скрипнула ставня, и всё снова погрузилось в тишину. Северус стоял у стены, почти сливаясь с тенью. Одежда его растворялась в темноте, и лишь бледное лицо, холодное и неподвижное, выделялось резче обычного. Из глубины переулка вышла Гу Яо. Рядом с ней шла маленькая фигура в тёмном плаще. — Это она? — спросил Северус, переводя взгляд на девочку. Из-под капюшона на него смотрели ясные голубые глаза. Свет фонаря выхватил белую прядь, выбившуюся из светлых волос. — Да, — кивнула лисица. — Он держал её у себя в подвале. Пришлось повозиться, чтобы её найти. — Не напрашивайся на похвалу, — сухо сказал Северус. Он шагнул вперёд и, не торопясь, поднял руку. Его пальцы коснулись подбородка девочки; он приподнял её лицо, желая разглядеть внимательнее. Она не отшатнулась. Голубые глаза её смотрели прямо — спокойно, без тени страха, будто перед ней стоял не тёмный дух, имя которого шептали с ужасом, а давний знакомый. — Вы напоминаете мне моего друга, — тихо пролепетала она. — Наргла. Он тоже всегда носит чёрное и не любит солнце. В её голосе не было насмешки — только простая, детская убеждённость. Лисица тихо усмехнулась. — Как видите, господин, она тронулась умом, — пояснила она. Северус отпустил подбородок девочки, но взгляда не отвёл. — Если бы тебя заперли в подвале на десять лет, ты бы тоже поседела от страха, — ответил он холодно. — И, хотя разум её разрушен, она мой единственный свидетель. Семихвостая лисица склонила голову, признавая справедливость этих слов. А девочка запрокинула голову и посмотрела вверх. Небо между крышами было узкой полосой, усыпанной звёздами. Она тихо засмеялась — не громко, не истерично, а так, словно увидела что-то прекрасное и понятное только ей.

***

Северус вернулся ещё до рассвета. Гермиона услышала едва различимый шорох — словно по полу скользнула тень. Она приподнялась в постели, сонно моргнула и зевнула. В комнате было серо и холодно; за резными ставнями только начинал бледнеть горизонт. Северус медленно подошёл и сел на край кровати. Плащ его был пропитан ночной сыростью, волосы чуть растрёпаны, но лицо — как всегда — сдержанное, собранное. — Я должен попросить тебя об услуге, — начал он серьёзно. Гермиона мгновенно проснулась. Она села, подтянув одеяло к груди, и внимательно посмотрела на него. — Что случилось? — Я хочу, чтобы ты завтра пошла с Джинни в лавку. Купи новых тканей на платья, — сказал он ровным тоном. — На обратном пути зайди в Ивовый переулок, чтобы купить несколько коробочек ладана. Он сделал короткую паузу. — По дороге тебе встретится девушка в зелёной накидке. У неё белые волосы — ты её ни с кем не перепутаешь. Скажи, что тебя послал её друг Наргл… и приведи её в поместье. Гермиона смотрела на него в растерянности. — Что это за девушка? — спросила она, и в голосе её невольно прозвучала уязвлённость. Северус заметил это — уголок его губ едва дрогнул. — Я объясню тебе чуть позже. Гермиона поджала губы. — Вас не было всю ночь, — произнесла она тише, но сдержанно. — Вы явились только под утро и просите меня привести в поместье какую-то девушку. Вам не кажется, что это уж слишком? Он повернул к ней голову. В его взгляде не было раздражения — только напряжённая сосредоточенность. — Я обещаю, что всё тебе объясню, — сказал он. — Но сейчас важно другое. Ты должна во что бы то ни стало привести её сюда. Нельзя позволить Малфоям добраться до неё первыми. — Малфои? — Гермиона мгновенно побледнела. Волнение вытеснило обиду. — Тогда… почему бы вам самому не привести её? — Всё должно выглядеть случайно, — ответил он. — Если её приведу я, это вызовет подозрения. Ты новобрачная, занятая нарядами и благовониями. Твоя встреча с ней куда естественнее. Она нахмурилась, обдумывая услышанное. Сердце всё ещё ныло от странной смеси ревности и тревоги, но в словах Северуса звучала логика. — Хорошо, — наконец сказала она. — Я помогу вам. Но вы обещали мне всё разъяснить. Северус кивнул. Некоторое время они молчали. В окно пробился первый розоватый луч. — Как её зовут? — спросила Гермиона уже спокойнее. Северус встал. — Луна, — ответил он. И после короткой паузы добавил: — Полоумная Полумна. Имя повисло в утреннем полумраке, как предвестие новой тайны.