Часть 13. Торговец солью.

Каменные плиты блестели после недавнего дождя; по обе стороны тянулись тёмные галереи с резными колоннами, а над крышей главного павильона извивались позолоченные драконы, сверкая в бледном утреннем свете. Посреди двора стоял осёл — крупный, серый, с упрямо опущенной головой. На его шее висел колокольчик, перевязанный ярко-красной лентой, слишком нарядной для такого животного. Вокруг него расхаживал Драко. Он щерился, явно довольный собственной выдумкой, и время от времени похлопывал осла по боку. — Ну, погоди, Грейнджер, — пробормотал он самодовольно. — Я заставлю тебя пожалеть о том, что ты перешла мне дорогу. Посмотрим, будет ли твой язык таким же острым, когда вместо свадебной процессии я привезу тебя к себе в поместье на осле. Осёл вдруг громко заревел, и колокольчик на его шее зазвенел, нарушив утреннюю тишину. — Посмотрим, как ты переживёшь такое унижение, — процедил Драко с презрением. Предвкушение чужого стыда приятно будоражило его воображение. Он уже видел, как она будет смотреть на него — испуганно, униженно, с той самой гордостью, которая так его раздражала. Довольный собой, он направился в главный зал — туда, где отец ожидал его, чтобы вместе отправиться к мистеру Грейнджеру с официальным прошением. Однако, едва переступив порог, Драко понял: что-то было не так. Отец стоял у стола — обычно сдержанный, холодный, рассудительный — но теперь его лицо было искажено яростью. Вены на висках вздулись, глаза метали искры. В следующее мгновение он резким движением смахнул со стола всё — свитки, чаши, чернильницу. Фарфор с грохотом разбился о пол. — Как это могло произойти?! — вопил он в неистовстве. Перед ним съёжился невысокий человек с неприятным, крысиным лицом. Он вжал шею в плечи, мелко моргал и прищуривал глаза от страха. — Не знаю, господин… — залепетал он. — Когда я спустился в подвал сегодня утром, её там попросту не было. Точно… испарилась. — Человек не может просто испариться! — рявкнул Люциус. — Я уже послал людей на её поиски, — торопливо продолжал Питер Петтигрю. — Вот увидите, ваша светлость, её скоро найдут. Лицо Люциуса медленно застыло в страшном выражении — холодном и смертельно опасном. От этого взгляда Питера охватил озноб. — Лучше бы ты был прав, — тихо произнёс он, вперившись в него. — Иначе нам всем конец. — Господин… — заискивающе продолжал Питер. — Ей тогда было всего четыре года. К тому же… она сошла с ума. Мелет всякую чепуху… Он не успел договорить. Люциус внезапно схватил его за ворот и дёрнул к себе. — От неё нужно было избавиться, когда была такая возможность! — прошипел он. — Но ты и Фадж — бесхребетные крысы… — Ваша светлость, смилуйтесь… — пропищал Питер, цепляясь за его рукава. — Найди её, жалкая вошь, — процедил Люциус. — Иначе следующим, кто проведёт в подвале десять лет, будешь ты. Он резко отпустил его, и Питер едва устоял на ногах. — Отец… что произошло? — растерянно спросил Драко, переводя взгляд с побагровевшего Люциуса на побледневшего коротышку, который стучал зубами, словно крыса, попавшая в ловушку. — Не сейчас! — рявкнул Люциус. Драко замялся, чувствуя, как в груди неприятно сжимается тревога. — Ах, молодой господин… — Питер метнулся к нему, будто к спасительной опоре. — Боюсь, сейчас не самое подходящее время… Драко брезгливо вырвал руку из его цепких пальцев. — Отец, неужели вы забыли? — обратился он к Люциусу. — Сегодня мы должны были идти к Грейнджеру с официальным прошением о браке. — Мне сейчас не до этого, — сухо отозвался Люциус. Питер, всё ещё дрожа, поднял глаза. — С прошением? — переспросил он. — Но у мистера Грейнджера только одна дочь… Драко посмотрел на него так, словно тот был надоедливой занозой. — И она уже замужем, — добавил Питер, сглотнув. — Что? — опешил Драко. Питер вздрогнул. Он не ожидал, что лицо Драко способно принять выражение более жестокое, чем у отца. — Вы разве не слышали? — пропищал он, уже жалея, что заговорил. — Вчера она вышла замуж за культиватора. В зале повисла тишина — тяжёлая, как перед грозой. Колокольчик во дворе снова тихо звякнул.

***

Гермиона вышла из лавки, и тяжёлая занавесь с вышитыми журавлями мягко сомкнулась за её спиной. Джинни поспешила следом, прижимая к груди свёртки с тканями; лицо её светилось восторгом. — Госпожа, — лепетала она без умолку, — вы выбрали столько прекрасных узоров! Этот розовый шёлк с золотыми нитями — просто чудо. Господин культиватор, должно быть, вас очень любит, раз проявил такую щедрость. А украшения к нему… Гермиона почти не слышала её слов. Сердце её билось так сильно, что, казалось, отдавалось в висках. Мысли возвращались к утреннему разговору с Северусом, к его напряжённому взгляду, к настойчивости, с какой он просил привести ту девушку. Он не отличался ни мягкосердечием, ни состраданием к чужим бедам. Почему же вдруг решил ей помочь? И какое отношение к ней имели Малфои? С самого утра вопросов было столько, что у неё разболелась голова. Они свернули в Ивовый переулок. Здесь воздух был густ от ароматов: из каждой лавки тянуло сандалом, лавандой, мятой и терпким дымом благовоний. Тонкие струйки дыма поднимались из чаш прямо у входов, смешиваясь и кружась в тёплом воздухе. Голова у Гермионы заболела ещё сильнее. Раздражение накатывало волнами. Она споткнулась. — Госпожа, осторожнее! — Джинни поспешно подхватила её под локоть. — А ты что так расселась? — тут же прикрикнула она на девушку, сидевшую у стены. Та была босая. На ней висело старомодное, аккуратно перештопанное платье, поверх — зелёная накидка. Капюшон низко надвинут, лицо скрыто тенью. Девушка робко протянула к Гермионе руку. — Госпожа… купите платок? — тихо сказала она. — Да кто станет такое покупать? — возмутилась Джинни, хотя вышивка на ткани действительно была искусной: причудливые существа с тонкими крыльями и длинными шеями переплетались среди звёзд и ветвей. Гермиона присела перед девушкой, стараясь заглянуть под капюшон. — Прости, я задумалась и не заметила тебя, — мягко произнесла она. — Госпожа, да за что вы извиняетесь? — негодовала Джинни. — Переулок и так узкий, а она ноги вытянула… Гермиона сделала лёгкий жест рукой, и Джинни, нахмурившись, замолчала. — Купите платок, — повторила девушка. Гермиона взяла ткань. Работа была тончайшая — стежок к стежку, будто вышивальщица вкладывала в неё не только мастерство, но и терпение долгих одиноких часов. — Очень изысканно, — сказала Гермиона. — Но я никогда не видела таких существ. Она вспомнила слова Северуса и, чувствуя себя почти нелепо, решилась: — Это нарглы? Девушка подняла голову. И Гермиона наконец увидела её лицо — бледное, словно кожа её не знала солнца. Глаза голубые, прозрачные, как лесное озеро. А волосы… все седые. Но самым неожиданным было то, что она была ещё совсем ребёнком. — Вы тоже их видите? — спросила она с внезапным воодушевлением. — Да, — ответила Гермиона, чувствуя, как щёки её чуть теплеют. — Один из них как раз попросил меня тебе помочь. Девушка посмотрела на неё долго и внимательно. — Хорошо, — неожиданно согласилась она и поднялась на ноги. Гермиона на мгновение растерялась — она ожидала испуга, сомнений, но не такой лёгкости. — Джинни, найди мне повозку, — сказала она. — Госпожа, вы ведь это не серьёзно? — возмутилась та. — Лекарь обязан помогать людям, — важно произнесла Гермиона. — Я хочу убедиться, что ничего ей не сломала. — Да на ней ни царапины… Строгий взгляд хозяйки заставил Джинни осечься. Девушка в зелёной накидке стояла рядом, глядя куда-то поверх крыш, словно слушала невидимых собеседников. В её лице было что-то хрупкое и одновременно непостижимо спокойное. И Гермиона вдруг ясно почувствовала, что должна во что бы то ни стало её уберечь.

***

Гермиона велела Джинни вымыть и накормить Полумну. Когда девушка наконец уснула, свернувшись под лёгким одеялом, Гермиона осталась сидеть рядом. В комнате горела лишь одна лампа; её мягкий свет ложился на бледное лицо спящей. Гермиона осторожно гладила её по седым волосам. Руки у неё дрожали. На спине и на тонких руках Полумны виднелись шрамы — старые, побелевшие, и новые, ещё багровые. Пальцы её были мозолисты, исколоты иглой. Ступни стёрты до грубой кожи — должно быть, она годами ходила босой. Девушка щурилась даже во сне, будто и сквозь сомкнутые веки её мучил свет. Она не умела ни читать, ни писать, и говорила обрывками, перескакивая с мысли на мысль, словно её разум блуждал в лабиринтах. Будучи дочерью лекаря, Гермиона не нуждалась в долгих наблюдениях. Разум девушки был повреждён. И преждевременная седина, так поразившая её при первой встрече, почти наверняка означала одно: безумие было вызвано чудовищным потрясением. Дверь отворилась тихо. Северус вошёл медленно и остановился у порога. Некоторое время он молча смотрел на обеих — на спящую девушку и на Гермиону, склонившуюся над ней. — Вы обязаны мне объяснение, — сказала Гермиона, не поднимая глаз. Некоторое время он молчал. Тишина в комнате была плотной, как натянутая струна. Наконец он заговорил. — Она была дочерью торговца солью, Ксенофилуса Лавгуда, — начал он наконец. — Человека честного и, быть может, потому неудобного. Гермиона слушала, не перебивая. — Малфой выдвинул против него ложное обвинение. Питер Петтигрю предоставил «доказательства», а судья Фадж вынес приговор. Ксенофилиуса признали виновным в торговле на вражеской территории… и казнили. Гермиона закрыла глаза на мгновение, но ничего не сказала. — Его жена, убеждённая в невиновности мужа, устроилась к Петтигрю служанкой. Она искала доказательства. И нашла их. Счётную книгу, подтверждавшую, что её муж никогда не продавал соль врагу. Северус на мгновение замолчал. — Когда Петтигрю обнаружил пропажу книги, он поймал её. Женщину обвинили в воровстве и заключили в тюрьму, где люди Фаджа могли допрашивать её… сколько пожелают. Они требовали сказать, где спрятана книга. — Она не призналась, — тихо произнесла Гермиона. — Нет, — ответил Северус. — Тогда Малфой привёл в камеру Полумну. Ей тогда было четыре года. Они рассчитывали, что мать сломается, увидев страдания ребёнка. Гермиона медленно повернула к нему лицо. — Она покончила с собой прямо у неё на глазах, так и не раскрыв тайны. В комнате стало слышно лишь ровное дыхание спящей. — Несмотря на то, что Полумна была ещё ребёнком, они опасались, что ей что-то известно. Поэтому Петтигрю запер её в своём подвале. Он сделал паузу. — На десять лет. Северус умолк. Гермиона медленно подняла голову. В её глазах стояли слёзы и то глубокое, страшное понимание, которое приходит, когда зло перестаёт быть отвлечённым понятием и обретает лицо. Полумна тихо пошевелилась во сне и, не просыпаясь, едва слышно рассмеялась, будто видела что-то светлое и недоступное тем, кто стоял рядом с её постелью. — Зачем вы привели её ко мне? — тихо спросила Гермиона, вытирая слёзы, но они всё равно продолжали катиться по щекам. Северус некоторое время молчал, глядя в сторону, как человек, вынужденный признать то, что давно знал о себе, но никогда не произносил вслух. — У меня нет души, — сказал он наконец. — Я не могу ей помочь. Я подумал… что рядом с тобой… Гермиона поднялась. Плечи её дрожали; она пыталась совладать с собой, но тщетно — это были не те слёзы, которые утирают из приличия, а те, что вырываются из самой глубины сердца. — Вы думаете, она знает, где счётная книга? — спросила она, стараясь придать голосу твёрдость. — Знает, — кивнул Северус. — Но не может сказать. Не словами. Он произнёс это без тени сомнения, и в его уверенности было нечто страшное: усталое убеждение человека, привыкшего доверять не надежде, а расчёту. — Если вы получите эту книгу… — голос её оборвался. Она отвернулась, затем снова взглянула на него. — Обещайте мне. Обещайте, что накажете их. Северус посмотрел на неё внимательно, и в его взгляде не было ни насмешки, ни привычной холодной отстранённости. — Я обещаю, — сказал он. Он подошёл ближе. И тогда, словно силы, сдерживавшие её до сих пор, иссякли, Гермиона прижалась к нему, не заботясь ни о достоинстве, ни о сдержанности. Она плакала — не только о Полумне, не только о её матери, но о той несправедливости мира, которая внезапно открылась ей во всей своей наготе. Северус неловко, почти осторожно обнял её и стал гладить по волосам — движением редким и потому особенно значительным для него. — Ты позаботишься о ней? — спросил он спустя некоторое время, когда её рыдания стали тише. Гермиона кивнула и медленно подняла на него глаза. Взгляд её невольно скользнул к его шее — туда, где из-под воротника виднелся неровный рубец. Она осторожно коснулась шрама кончиками пальцев. Северус вздрогнул — едва заметно, но не отстранился. — Люди… бывают такими жестокими, — выдохнула она. Он смотрел на неё долго, и в этом взгляде было больше усталости, чем горечи. — Есть и хорошие, — тихо произнёс он. — Просто их так мало, что их свет теряется во мраке. И в эту минуту она не могла с ним не согласиться.