Часть 14. Вечер талантов.

Будни в поместье лекаря Грейнджера текли размеренно и тихо, как вода в старом пруду за садом. По утрам во внутреннем дворе звенели вёдра, слуги поливали каменные дорожки; из лекарской доносился терпкий запах сушёных трав, а в окнах верхних комнат отражалось мягкое солнце. Гермиона, едва встав, теперь первым делом шла не к отцу и не в сад, а в маленькую комнату по соседству с Джинни. Там, у окна, обычно уже сидела Полумна — босая, с распущенными волосами, и смотрела на свет так, словно училась понимать его заново. Поначалу появление девушки вызвало у Джинни искреннее недоумение. Но постепенно недоумение сменилось сочувствием. Джинни поняла, что хозяйка не из прихоти приютила безумную девушку, а по внутреннему убеждению, которому не могла изменить. Полумне отвели небольшую, но светлую комнату. В ней поставили низкую кровать, сундук для одежды и столик у окна. Поначалу девушка вздрагивала от каждого шороха, не спала по ночам, боялась закрытых дверей. Но она обладала удивительно покладистым нравом: не спорила, не капризничала, благодарно принимала любую заботу. И вскоре в поместье к ней привыкли. Старый конюх подсовывал ей сладкие финики, будто младшей дочери. Кухарка добавляла в её чашку больше мёда. Даже суровый сторож, проходя мимо, замедлял шаг, если видел, что она сидит одна. С ней обращались так, как обращаются с самым младшим ребёнком в большой семье — чуть снисходительно, но бережно. Гермиона проводила с ней много времени. Сначала — терпеливо, почти как лекарь с тяжёлым больным: учила аккуратно есть, не прятать хлеб в рукаве «на потом». Приучала к умыванию, к чистым волосам, к тому, что постель нужно заправлять, а руки мыть после работы. Полумна слушала внимательно, иногда вдруг отвлекаясь на что-то невидимое, но потом возвращалась, словно выныривала из глубины. Постепенно Гермиона стала брать её в лекарскую. Там, среди склянок и трав, девушка чувствовала себя спокойнее. Она перебирала сушёные листья, сортировала корешки, раскладывала бинты — аккуратно, старательно, будто каждое движение имело особое значение. Однако больше всего ей нравилось вышивать. Вечерами, когда во дворе зажигали фонари, она садилась у окна и склонялась над тканью. Под её пальцами рождались странные существа: тонкие, крылатые, с огромными глазами и длинными хвостами; существа, похожие на птиц и на звёзды одновременно. Никто в поместье не видел таких ни в книгах, ни в природе. Иногда Гермиона сидела рядом и просто смотрела, как игла мерно проходит сквозь ткань. В эти минуты лицо Полумны становилось удивительно сосредоточенным и почти спокойным — будто её разум, растревоженный и разбросанный, собирался воедино в каждом стежке. — Вижу, вы хорошо поладили, — заметил однажды Северус, остановившись в тени старой липы. Полумна в это время бегала по саду с лёгким сачком, преследуя бабочку. Ветер играл её прядями; зелёная лента, вплетённая Джинни, всё время выбивалась и спадала на плечо. Гермиона стояла неподалёку, наблюдая за ней с той тихой внимательностью, какая появляется у человека, который боится спугнуть редкое и хрупкое счастье. Она обернулась к Северусу. — Надеюсь, ей здесь хорошо, — сказала она негромко. В её голосе не было ни торжественности, ни удовлетворения — лишь осторожная надежда. Помолчав, она добавила: — Но она так ничего и не сказала. Северус перевёл взгляд с Гермионы на бегущую девушку. — Не торопи её, — к её удивлению ответил он. Гермиона вскинула на него глаза. — Но разве её не ищут? — тревога снова зазвучала в её голосе. — Что, если Малфои узнают, что она здесь? Северус пожал плечами, как человек, давно привыкший взвешивать опасность без лишнего волнения. — Согласен, это будет проблематично, — спокойно произнёс он. — Однако ни у Малфоев, ни у Петтигрю нет на неё никаких прав. Полумна не числилась у них ни прислугой, ни наложницей. Даже если они и явятся сюда, они не смогут её забрать. Он говорил сухо, почти деловито, и от этого его слова звучали особенно убедительно. — Она всего лишь бездомная девушка, — продолжил он, — которую ты подобрала на улице. Теперь она пациентка твоего отца. Им нечего предъявить. Гермиона нахмурилась. — Зная Малфоев, они это так просто не оставят. — Конечно, не оставят, — согласился Северус без тени сомнения. — Но это уже моя забота. Он произнёс это так просто, будто речь шла о какой-нибудь хозяйственной мелочи, и всё же в этих словах была скрыта та твёрдость, на которую опираются в бурю. — Ты же, — добавил он после паузы, — постарайся выяснить, где её мать спрятала счётную книгу. Гермиона кивнула. В её взгляде не было прежнего колебания; в нём появилась решимость, тихая, но непреклонная. Она вновь посмотрела на Полумну. Та уже оставила бабочку и теперь склонилась над кустом пионов, нюхая их с самым серьёзным выражением лица и вдруг издавая глухое жужжание, подражая шмелю. Потом она рассмеялась — неожиданно звонко и чисто. И в этом смехе было столько беззаботности, что на мгновение казалось невозможным поверить, будто на плечи этой хрупкой девушки когда-то легла такая тяжесть, какую не всякий взрослый вынес бы.

***

Вечером в маленькой гостиной было тихо и уютно. За окнами сгущались сумерки, в саду медленно затихали голоса слуг, а в комнате мягко потрескивала лампа. Полумна, наигравшись в саду, спала на низкой кушетке у стены. Седые пряди рассыпались по подушке; лицо её во сне было удивительно спокойным, почти детским. Джинни сидела у окна и штопала фартук, время от времени бросая быстрый взгляд на хозяйку. Гермиона же перебирала вышитые платки, аккуратно разложенные у неё на коленях. — Её техника, безусловно, искусна, — заметила Джинни, не поднимая головы, — но мотивы уж больно странные. Такое никто не купит. Гермиона медленно повернула платок в руке. На ткани переплетались причудливые существа — длинноногие, с прозрачными крыльями и глазами, обращёнными к звёздам. Обычно девушки вышивали пионы, фениксов или журавлей, а не этих несуразных созданий. Это было воображение, выросшее в темноте. Гермиона вдруг вспомнила, как в детстве боялась засыпать без света. Мать всегда сидела рядом, пока она не погружалась в сон. А у Полумны не было никого. Лишь каменные стены и страх. Она тихо вздохнула и отложила платок. — Кстати, госпожа, — продолжала Джинни, которая, как и большинство молодых девушек, никогда не могла долго хранить в себе новости. — Вы слышали, что в следующем месяце старый судья Фадж уходит на покой? В честь этого события в чайном доме «Нефритовый лотос» устраивают вечер талантов. Молодые люди из благородных семей будут соревноваться в каллиграфии, живописи и стихосложении. В прошлом году на конкурсе победила Дафна Гринграсс, дочь одного из городских чиновников. А в этом году, говорят, будет участвовать её младшая сестра, Астория. Джинни чуть понизила голос, как делала всегда, когда переходила к тому, что казалось ей особенно важным. — Они с господином Драко обручены ещё с детства. Так что не удивлюсь, если после конкурса объявят о свадьбе. При этих словах она поморщилась так выразительно, будто случайно попробовала что-то горькое. Джинни, хотя и была всего лишь служанкой, питала к дому Малфоев ту особую неприязнь, какую простые люди испытывают к надменности и жестокости. Гермиона, однако, не сразу ответила. Она задумалась. Мысль её невольно остановилась на девушке, о которой шла речь. Перед её воображением возник образ юной Астории — почти незнакомой, но уже как будто обречённой. Ей вдруг стало жаль её. В отличие от неё самой, Астория родилась в семье чиновника, где судьбы дочерей решались задолго до того, как они начинали понимать значение этих решений. Всё было определено: имя жениха, дом, в который она войдёт, и жизнь, которую ей предстоит прожить. Стать женой Драко Малфоя… Гермиона невольно вздохнула. Зная, каким человеком был Драко, она могла лишь посочувствовать той, кому предназначалось разделить с ним судьбу. И в эту минуту, сама того не ожидая, она ясно почувствовала, как необыкновенно ей повезло. Она вспомнила Северуса — его сдержанность, его резкость, его тяжёлый характер, который порой ставил её в тупик. Но вместе с тем она вспомнила и другое: ту странную, тихую уверенность, которую испытывала рядом с ним. Да, у него были свои тёмные стороны. Быть может, больше, чем у многих. Но рядом с ним она не чувствовала страха. И эта мысль, простая и неожиданная, вдруг согрела её сердце.

***

Утром Гермиона и Северус направлялись к чайному дому «Нефритовый лотос». Для обоих этот визит имел значение не столько приятного времяпрепровождения, сколько необходимого появления на людях. В городе уже знали о их браке, но знание это нуждалось в подтверждении: общество любит видеть собственными глазами то, о чём говорит. Чайная эта принадлежала госпоже Розмерте — женщине, о красоте и достоинстве которой в городе ходили почти легенды. И действительно, стоило войти в зал, как становилось ясно, что здесь всё устроено рукой человека, обладающего редким вкусом. В высоких вазах стояли тщательно подобранные букеты — ветви цветущей сливы и белые камелии. На стенах висели свитки с каллиграфией известных городских поэтов, рядом — несколько картин, написанных лёгкой тушью, где горы и туман казались почти живыми. Стулья были покрыты мягкими подушками с тончайшей вышивкой, а шёлковые занавеси мягко колыхались от лёгкого утреннего ветра. Всё это сопровождал едва уловимый, но пьянящий аромат жасминового чая, который словно сам располагал к неторопливому разговору. Гермиона села и огляделась с тем вниманием и искренним восхищением, которое невозможно скрыть. — Здесь очень изысканно, — сказала она тихо. — Я прежде не бывала в таких чайных. Северус сидел напротив, спокойно держа в руках тонкую фарфоровую чашку. Он сделал медленный глоток и лениво приподнял бровь. — А почему вдруг сейчас решила зайти? Гермиона, всё ещё разглядывая стены и свитки, ответила не сразу. — Джинни сказала, что через месяц здесь состоится вечер талантов, — произнесла она. — Не удивительно, что для такого события выбрали именно это место. Она на мгновение замолчала, затем перевела на него внимательный взгляд. — Кстати… судья Фадж и Малфои тоже будут здесь. Северус как раз поднёс чашку к губам, но при этих словах остановился. Он поставил её обратно на стол и на несколько секунд задумался. — Вот как… — произнёс он негромко. Взгляд его стал сосредоточенным. Гермиона знала этот взгляд: он появлялся тогда, когда в его уме начинала складываться какая-то мысль, план или расчёт. Но сейчас он не спешил делиться им. Он лишь снова взял чашку, будто разговор их был самым обычным, и спокойно сделал глоток чая. Только лёгкая тень на его лице выдавала, что мысли его уже ушли далеко вперёд — туда, где предстоящий вечер талантов мог оказаться вовсе не таким безобидным событием, каким казался на первый взгляд. Однако их спокойное утро продолжалось недолго. Двери чайной тихо раздвинулись, и в зал вошёл Драко Малфой. Он остановился у порога и, как человек, привыкший считать себя хозяином любого места, где бы ни появился, медленно огляделся. Но едва его взгляд остановился на столике у окна, где сидели Гермиона и Северус, как выражение его лица переменилось. Щёки его вспыхнули, и в глазах мелькнула такая злоба, что несколько посетителей невольно обернулись. Он быстрым шагом направился к ним. — Ты… — процедил он, останавливаясь возле стола. — У тебя ещё хватает наглости попадаться мне на глаза после того, как ты увёл у меня мою женщину? Он обращался к Северусу, и в голосе его звучала не столько обида, сколько уязвлённое самолюбие. Северус же, казалось, вовсе не был расположен принимать этот вызов всерьёз. Он спокойно держал в руках чашку и, не спеша сделав глоток, лениво произнёс: — Не понимаю, о чём вы говорите. — Не притворяйся! — вспыхнул Драко. — Ты прекрасно знал, что я собирался сделать Грейнджер своей наложницей, и всё равно женился на ней. — Не помню, чтобы я когда-либо соглашалась на это, — тихо, но вполне отчётливо сказала Гермиона. Драко резко повернул голову в её сторону. — Я не с тобой разговариваю, женщина, — бросил он пренебрежительно, окатив её холодным, почти презрительным взглядом. Северус поставил чашку на стол. — Господин Малфой, — произнёс он холодно, — следите за языком. Вы разговариваете с моей женой. В этих словах не было повышенного тона, но было нечто такое, от чего даже Драко на мгновение запнулся. Однако упрямство быстро вернуло ему прежнюю дерзость. — Я попрошу отца аннулировать этот союз, — сказал он. — На каких основаниях? — всё так же спокойно спросил Северус. Он медленно повернулся к Драко и посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. В этом взгляде не было ни раздражения, ни страха — только холодная уверенность. Малфой невольно отвёл глаза. — Я спас её от участи быть растерзанной чудовищами в Запретном лесу, — продолжал Северус. — Вернул её семье. Вполне естественно, что мистер Грейнджер одобрил наш союз. Наша помолвка состоялась задолго до того, как вам пришла мысль сделать Гермиону своей наложницей. — Ах ты… — задохнулся Драко. — В том, что вы плохо осведомлены, моей вины нет, — спокойно закончил Северус и вновь поднёс чашку к губам. Несколько мгновений Драко стоял, словно не зная, что ответить. Затем резко взмахнул широким рукавом и, не говоря больше ни слова, вышел из чайной быстрым, почти яростным шагом. Когда двери за ним закрылись, в зале снова воцарилась прежняя тишина. Гермиона не смогла удержаться и улыбнулась. — Вижу, ты очень довольна, — заметил Северус, наблюдая за ней поверх чашки. — Не думала, что когда-нибудь скажу это, — ответила она, — но я рада, что согласилась стать вашей женой. Он посмотрел на неё внимательно, почти испытующе, словно пытался понять, насколько искренни были её слова. Но ничего не сказал. Молчание их длилось несколько секунд. Наконец Гермиона, немного поколебавшись, всё же решилась. — Есть ли что-то, что я могла бы для вас сделать? Северус не ответил сразу. Он медленно допил чай и только потом произнёс: — Найди расчётную книгу. И, поставив пустую чашку на стол, больше ничего не добавил.

***

Несколько недель в поместье прошли спокойно и почти однообразно. Жизнь текла тихо, без тревог, и Гермиона, занятая лекарскими делами отца и заботой о доме, постепенно привыкала к этому размеренному укладу. Однажды вечером Гермиона, проходя мимо комнаты Полумны, заметила свет лампы и тихо вошла. Луна сидела прямо на полу, поджав ноги. Перед ней лежал лист бумаги, а в руке она держала кисть. С самым серьёзным видом она срисовывала узор с ковра, на котором сидела. — Что ты делаешь? — заинтересованно спросила Гермиона. Она подошла ближе и наклонилась, чтобы рассмотреть рисунок. И тут же удивилась: то, что выводила на бумаге Луна, имело лишь отдалённое сходство с орнаментом ковра. Линии переплетались странно, образуя каких-то причудливых существ с вытянутыми крыльями и длинными хвостами. — Кривокрылы на этом ковре такие несчастные, — ответила Луна, не поднимая головы. — Я вышью их на новом месте, тогда им будет спокойнее. Гермиона невольно улыбнулась. — Так вот откуда ты берёшь свои идеи… — пробормотала она. Через мгновение ей пришла мысль. Она достала из кармана платок — тот самый, который Луна когда-то протянула ей в переулке. — А скажи, — мягко спросила Гермиона, — где раньше жило вот это существо? Луна бросила на платок быстрый, равнодушный взгляд. — На халате господина Петтигрю, — спокойно сказала она. — Ему там не нравилось. Слишком грязно. Гермиона замерла. Та лёгкость, с которой Луна произнесла имя своего мучителя, поразила её сильнее самого ответа. В этих словах не было ни страха, ни ненависти — лишь простое воспоминание, как о чём-то давно прошедшем. Гермиона медленно подошла к столу, открыла шкатулку и достала оттуда несколько других платков. Вернувшись, она опустилась рядом с девушкой на пол. — А можешь сказать, где ты видела этих существ? — спросила она осторожно. Луна отложила кисть и взяла платки в руки. Она рассматривала их так, словно видела старых знакомых. — Этот тоже жил на халате господина Петтигрю, — сказала она спокойно. — А этот — на фартуке миссис Уизли. Ему всегда было плохо от жара печи и жирных пятен. Она взяла следующий платок. — Вот этот жил на шёлковых подушках, которые папа привёз с востока. А этот зверёк жил рядом с большой красной птицей. Она спала в огне, но скоро должна была проснуться… Луна провела пальцем по вышивке и добавила с тихой серьёзностью: Где игла коснётся ткани, Там проснётся давний след, Ведь в узорах прячут тайны Иногда на много лет. Феникс снова возродится, Станет светел небосвод, И всё скрытое под шёлком Наконец-то оживёт. Гермиона вдруг почувствовала, как сердце её глухо ударило в груди. — Где ты услышала эту песню? — Мама пела её, когда подшивала гобелен, — просто ответила Полумна. — А ты не знаешь… где сейчас этот гобелен? — спросила Гермиона, голос её дрожал. Луна пожала плечами, уже теряя интерес к разговору. — За ним пришла красивая женщина, от которой вкусно пахло чаем, — просто ответила она и снова принялась перебирать платки. Но Гермиона уже не слушала её. В голове её, как это иногда бывает, внезапно начала складываться неясная, но настойчивая догадка. Мысли её соединились в одну цепь, и сердце забилось быстрее. Она резко поднялась. И в следующую секунду Гермиона уже выбежала из комнаты. Пробежав через вечерний сад, где уже сгущались сумерки и в ветвях тихо шелестели листья, Гермиона остановилась у двери комнаты Северуса. Она постучала — громко и нетерпеливо, так, что стук разнёсся по коридору. Дверь открылась почти сразу. Северус появился на пороге и окинул её своим обычным мрачным взглядом, но Гермиона не дала ему сказать ни слова. — Я знаю, где счётная книга! — выпалила она, вцепившись в его предплечья. — Я знаю, где она её спрятала, — повторила она, задыхаясь от волнения. На мгновение лицо его осталось неподвижным, но затем выражение резко изменилось. Он схватил её за локоть и быстро ввёл в комнату. — Успокойся, — сказал он, закрывая дверь. — И расскажи всё по порядку. Но Гермиона не могла успокоиться. Она ходила из стороны в сторону по комнате, сжимая руки, словно мысли её бежали быстрее, чем она могла их произнести. — Всё дело в вышивке, — заговорила она торопливо. — Полумна вышивает существ, которых когда-то видела… на одежде, на коврах… Она вдруг остановилась, словно прислушиваясь к собственным мыслям. Затем, почти машинально, тихо произнесла строки той странной песенки, которую Луна напевала: Где игла коснётся ткани, Там проснётся давний след, Ведь в узорах прячут тайны Иногда на много лет. Феникс снова возродится, Станет светел небосвод, И всё скрытое под шёлком Наконец-то оживёт. Гермиона подняла глаза на Северуса, будто ожидая, что он уже понял то, что так внезапно открылось ей самой. — Эту песню, — продолжала она, уже спокойнее, — мать Луны напевала, когда подшивала гобелен. А потом, по словам Полумны, за этим гобеленом пришла «красивая женщина, от которой вкусно пахло чаем»… Северус слегка нахмурился. — Ты хочешь сказать… — В чайной «Нефритовый лотос» висит гобелен, — перебила его Гермиона, не в силах сдержать волнения. — Тот самый, с изображением феникса, возрождающегося из огня. Я уверена… счётная книга спрятана в его шёлковой подкладке. Она произнесла это и вдруг осеклась. Мысль, которая ещё минуту назад казалась ей столь ясной, теперь обернулась новым вопросом. — Но… — тихо добавила она, — как нам это проверить? Северус некоторое время молчал. Он медленно прошёлся по комнате, как это бывало с ним всякий раз, когда услышанное требовало обдумывания. — Это предоставь мне, — наконец сказал он. Гермиона встревоженно посмотрела на него. — Вы ведь не собираетесь… выкрасть его? В уголках губ Северуса появилась едва заметная усмешка. — Нет, — сказал он спокойно. — Это было бы слишком скучно. Он уже сделал шаг к двери, но Гермиона тихо окликнула его: — Будьте осторожны. Он остановился и обернулся. Волнение в её глазах показалось ему, пожалуй, несколько чрезмерным; но вместе с тем в этом волнении было что-то искреннее, почти трогательное, и это неожиданно смягчило его. — Завари чаю, — сказал он мягче обычного. — Я скоро вернусь.

***

Вечер талантов в чайной «Нефритовый лотос» собрал в тот день почти всё знатное общество города. Сама чайная, и без того славившаяся своим изяществом, в этот вечер казалась ещё наряднее. По стенам висели свитки с каллиграфией известных поэтов, между ними — редкие картины с горами, окутанными туманом, и тонкие шёлковые гобелены. В вазах стояли ветви цветущей сливы и белые пионы. С потолка спускались бумажные фонари, мягкий свет которых ложился на лакированные столики и на шелковые подушки, разложенные для гостей. В воздухе стоял густой аромат жасминового и османтусового чая. За столами сидели самые уважаемые семьи города. Старшие беседовали вполголоса, а молодые люди, едва сдерживая любопытство, с заметным интересом рассматривали участниц вечера. Девушки, приглашённые показать свои таланты, стояли в стороне. Многие из них опускали глаза, стараясь казаться скромнее, чем были на самом деле. Некоторые нервно перебирали рукава своих нарядов, другие украдкой поглядывали на гостей. Как и следовало ожидать, Малфои тоже были здесь. Драко стоял у одного из столиков, окружённый несколькими молодыми людьми — такими же богатыми и самодовольными, как и он сам. Он говорил громче остальных и время от времени бросал снисходительные взгляды на девушек, словно заранее решая их судьбу. Неподалёку Люциус Малфой беседовал с судьёй Фаджем, поздравляя его с завершением службы. Судья, слегка располневший и довольный вниманием, слушал с важным видом и время от времени кивал. Рядом с ними, стараясь держаться как можно ближе, стоял Питер Петтигрю. Он выглядел тем самым человеком, чьё присутствие неизбежно вызывает неловкость. Его маленькие глаза беспокойно бегали между собеседниками, а улыбка, которой он одаривал то Люциуса, то Фаджа, была настолько заискивающей, что оба они едва скрывали раздражение. Гермиона, заметив Петтигрю, невольно напряглась. В груди у неё поднялось неприятное чувство — смесь злобы и отвращения. Она не могла отвести от него взгляд. Северус, сидевший рядом, заметил это. Он слегка наклонился к её уху. — Будешь и дальше на него так смотреть, — тихо прошептал он с едва заметной усмешкой, — он ведь и впрямь может воспламениться. Гермиона поджала губы. — Только посмотрите на него, — сказала она негромко. — Ест печенье из османтуса как ни в чём не бывало. И действительно, Петтигрю в эту минуту торопливо жевал сладкое печенье, время от времени бросая на Люциуса угодливые взгляды. — Наберись терпения, — спокойно ответил Северус. — Представление вот-вот начнётся. Он сделал паузу и чуть заметно кивнул в сторону входа. — А вот и она. Гермиона машинально повернула голову — и Северус с некоторым удовлетворением заметил, как изменилось выражение её лица. В зал вошла госпожа Розмерта. Она двигалась с той уверенной грацией, которая невольно привлекает внимание. Но сегодня она была не одна. Следом за ней шла молодая девушка. Лицо её скрывала прозрачная вуаль, а длинные волосы, светлые, почти жемчужные, мягко переливались в свете фонарей. Гости почти сразу обратили на неё внимание. Разговоры стали тише. — Это же… — начала Гермиона и вдруг осеклась. Северус чуть наклонился к ней. — Поскольку Полумна безумна, но её присутствие сегодня чрезвычайно важно, — сказал он негромко, — я попросил кое-кого об одолжении. Гермиона посмотрела на него с подозрением. — Только не говорите мне, что она злой дух. Северус тихо усмехнулся. — Она бы очень оскорбилась, услышав твои слова. Это Гу Яо. Он сделал короткую паузу. — Семихвостая лисица. Гермиона уставилась на него. — Та самая, что вырвала сердце у бедного стражника? — Именно. — Вы сошли с ума, — прошептала она. — Зачем вы привели её сюда? Она ведь не собирается… никого здесь сожрать? Северус посмотрел на неё с самым невинным выражением. — Разве ты не хотела проучить Малфоя? — Да, но… — Тсс, — мягко остановил её Северус. — Начинается. Госпожа Розмерта, поднявшись на возвышение, мягко ударила в маленький колокольчик. Лёгкий звон разнёсся по залу, и разговоры постепенно стихли. — Достопочтенные гости, — произнесла она своим ровным, приятным голосом, — благодарю вас за честь украсить сегодня мой скромный дом своим присутствием. Прежде чем мы начнём состязание талантов, позвольте представить вам особую гостью. Она слегка повернулась к девушке, стоявшей рядом. — Это дочь моей давней подруги, — продолжала Розмерта. — Девушка недавно прибыла в наш город и любезно согласилась принять участие в сегодняшнем вечере. По залу прошёл едва слышный шёпот. Многие с любопытством вытягивали шеи, стараясь получше рассмотреть незнакомку. Гермиона же смотрела не на девушку, а на тех, кто стоял по другую сторону зала. Она заметила, как лицо Люциуса Малфоя, и без того бледное, вдруг сделалось почти бескровным. На мгновение он даже перестал держать свою привычную осанку и слегка подался назад, будто не веря собственным глазам. Рядом Питер Петтигрю неловко выронил из пальцев печенье из османтуса. Крошки рассыпались по его рукаву, но он этого даже не заметил. Он смотрел на девушку так, словно увидел перед собой призрака. А судья Фадж, напротив, весь налился густой краской. Его тяжёлое лицо покраснело, губы недовольно поджались, и он бросил на Розмерту такой взгляд, будто её поступок был личным оскорблением. Гермиона почувствовала, как внутри у неё что-то дрогнуло. — Они её узнали… — прошептала она. Северус, сидевший рядом, едва заметно улыбнулся, не сводя глаз с происходящего. — Именно на это я и рассчитывал. Пока внимание гостей было приковано к таинственной незнакомке — одни шёпотом обсуждали необычный цвет её волос, другие пытались угадать, из какого рода она происходит, — у противоположной стены произошла сцена, которую заметили далеко не все. Судья Фадж вдруг резко схватил Петтигрю за рукав и почти силой потащил его в сторону, к одной из боковых перегородок. Люциус Малфой, нахмурившись, немедленно последовал за ними. Гермиона, заметив это, почувствовала, как в ней вспыхнуло беспокойное любопытство. Она быстро взглянула на Северуса. Тот едва заметно кивнул. Они поднялись так тихо, что их уход почти никто не заметил, и, обогнув несколько столиков, остановились за лёгкой шёлковой ширмой, отделявшей небольшую нишу от основного зала. Оттуда голоса заговорщиков были слышны вполне отчётливо. — Почему она здесь? — шипел Фадж, и в его голосе звучала такая ярость, что даже Гермионе стало не по себе. — Я… я не знаю, — пропищал Петтигрю. — Ты же уверял нас, что она сошла с ума! — напирал Люциус Малфой. — Так и есть… — поспешно ответил тот. — Она не выглядит сумасшедшей! — холодно возразил Малфой. Фадж резко схватил Петтигрю за ворот. — А что, если она заговорит? — прошипел он. — Ты об этом подумал? В его глазах страх и ярость переплелись так явно, что даже со стороны это было заметно. Петтигрю задрожал. — Она ничего не знает! — заторопился он. — Клянусь, ничего! Я… я что только не пробовал… и голодом морил, и бил… и даже… — Ты мне отвратителен, — с ледяным презрением произнёс Малфой. Петтигрю вскинул на него маленькие злые глаза. — Не стройте из себя святого, господин наместник, — неожиданно сказал он. — В конце концов, избавиться от Ксенофилиуса было вашей идеей. — Ах ты… Малфой шагнул к нему так резко, что, казалось, сейчас ударит. Но Фадж поспешно встал между ними. — Хватит, — резко сказал он. — Сейчас уже поздно перекладывать вину друг на друга. Он понизил голос. — Нужно подумать, как избавиться от неё… прежде чем она заговорит. Малфой некоторое время молчал, затем его губы медленно изогнулись в холодной улыбке. — Я всё устрою. Он бросил на Петтигрю уничижительный взгляд и быстрым шагом направился прочь. Северус в ту же секунду слегка дёрнул Гермиону за локоть, и они бесшумно отступили за ширму. Малфой прошёл мимо них так стремительно, что даже не заметил их присутствия, и направился прямо в сторону кухни. Гермиона взволнованно посмотрела ему вслед. — Он собирается её отравить, — догадалась она. Она уже сделала шаг вперёд. — Нужно предупредить её. Северус спокойно удержал её. — Не стоит. Гермиона резко повернулась к нему. — Но… — Я предвидел подобный исход, — сказал он негромко. — Поэтому мы приняли некоторые меры предосторожности. Он чуть усмехнулся. — К тому же Гу Яо — не человек. Обычный яд на неё не подействует. Гермиона глубоко вдохнула. Волнение постепенно отступало, хотя полностью оно всё ещё не оставляло её. — Надеюсь, вы знаете, что делаете, — тихо сказала она. Северус посмотрел в сторону зала, где в эту минуту таинственная девушка в вуали спокойно стояла среди гостей, привлекая всеобщее внимание. — Поверь, — произнёс он, — сегодня многие узнают больше, чем им хотелось бы. Участницы уже расселись по своим местам. И вскоре старший распорядитель — седой ученый с длинной бородой — медленно прошёл между столами и объявил правила. Любой молодой господин мог предложить тему. Девицы же должны были выразить её одним из трёх искусств: стихом, каллиграфией или живописью. И судить будут не только мастерство, но и ум. Первым поднялся сын богатого торговца шёлком. Он поклонился и произнёс: — Тема моя проста: весенний ветер над рекой. В зале зашуршали рукава. Девушки склонились над столами. Кто-то взялся за кисть, выводя тонкие строки стихов. Кто-то стал рисовать лёгкие волны и летящие лепестки. Одна девушка написала всего четыре иероглифа, но так изящно, что несколько молодых людей невольно переглянулись. Время от времени по залу раздавался тихий смех или удивлённый шёпот, когда очередной свиток поднимали, чтобы показать присутствующим. Следующий юноша предложил тему сложнее: — Одинокая лодка в осеннем тумане. Одна из девушек нарисовала маленькую лодку, почти исчезающую в серых мазках туши. Другая написала стих: Туман укрыл реку, Лишь весло касается воды. Кто плывёт — не знает берега, Но всё же не возвращается назад. В дальнем углу старые учёные тихо переговаривались, оценивая слог и образность. Матери девушек наблюдали с напряжённым достоинством, будто это было испытание не только для дочерей, но и для их семей. Иногда молодой человек, впечатлённый ответом, вставал и кланялся девушке, чьё искусство тронуло его больше других. Это считалось тонким знаком интереса. Чайные слуги бесшумно скользили между столами, разливая ароматный улун в тонкие фарфоровые чашки. Сладости и засахаренные фрукты стояли на подносах, но к ним почти не притрагивались — слишком напряжённым было внимание. Вскоре госпожа Розмерта мягким ударом в бронзовый колокольчик объявила небольшой перерыв. Зал тотчас оживился. Молодые люди, до сих пор старавшиеся держаться с подобающей важностью, теперь оживлённо переговаривались, сравнивая достоинства участниц. Одни хвалили каллиграфию, другие — лёгкость стихов, третьи обсуждали изящество живописных мазков. Но имя в разговорах звучало почти одно и то же. Таинственная незнакомка с жемчужными волосами произвела настоящий фурор. Её рисунки были смелы и свободны, стихи — удивительно точны, а каллиграфия — так изящна, что рядом с нею работы других девушек вдруг показались многим посредственными. Подобный успех не мог не вызвать зависти. Особенно тяжело это перенесла Астория Гринграсс. Она с самого начала вечера рассчитывала блистать перед гостями — и, что было для неё особенно важно, перед своим женихом. Но теперь она ясно видела: Драко, как и многие другие, не сводит глаз вовсе не с неё. Лицо её побледнело от досады. Когда участницы возвращались к своим столам, Астория, проходя мимо незнакомки, сделала неловкое движение — и её рукав задел чашку. Чай плеснул прямо на палитру с красками и на тушечницу. — Ах! — воскликнула она. — Мне так жаль… Это моя вина. Она склонилась над столом, изображая растерянность. — Что же теперь делать? Боюсь, ты больше не сможешь участвовать… Гу Яо подняла на неё спокойный взгляд. На губах её появилась мягкая, почти детская улыбка. — Ничего страшного, — сказала она. — Я просто возьму твои… в знак извинения. И прежде чем Астория успела возразить, девушка уже спокойно поменяла испорченные принадлежности на её собственные. — Ты…! Но Гу Яо уже аккуратно раскладывала новые кисти, будто ничего особенного не произошло. Астория стиснула губы так, что они побелели, и поспешно отошла. — А она себя в обиду не даст, — заметила Гермиона. Северус хмыкнул. — Проживёшь с её, и такие уловки тоже покажутся тебе жалкими, — ответил он. — А вот и подарок с кухни. Гермиона проследила за взглядом Северуса. Люциус едва заметно кивнул в сторону служки, который в этот момент разносил участницам свежий чай. Фадж хмуро следил за происходящим. Петтигрю нервно грыз ноготь на большом пальце. Гу Яо, между тем, спокойно взяла чашку, вдохнула аромат и сделала небольшой глоток. Судя по выражению её лица, вкус ей даже понравился. Она поставила чашку на стол и продолжила беседовать с соседней участницей. Прошла минута. Потом другая. Ничего не происходило. Малфой старший заметно напрягся. Ещё через несколько мгновений он резко поднялся, перехватил проходившего мимо служку и тихо спросил: — Ты сделал то, что я велел? Слуга поспешно поклонился. — Да, господин. Я исполнил всё в точности. Люциус снова посмотрел в сторону девушки. Она сидела совершенно спокойно. Ни тени слабости. Ни малейшего признака дурноты. — С ней точно всё будет в порядке? — взволнованно спросила Гермиона. Северус не ответил, лишь усмехнулся. В этот момент палочка благовония на столе госпожи Розмерты догорела до конца. Хозяйка чайной снова подняла маленький бронзовый колокольчик — и его чистый звон мягко разнёсся по залу. Перерыв закончился. Фадж бросил на Малфоя раздражённый взгляд, но тот лишь растерянно смотрел на происходящее, будто не понимая, почему его план не сработал. В эту минуту один из гостей поднялся со своего места. — Предыдущие темы были слишком просты для наших участниц, — объявил он с лёгкой насмешкой. — Почему бы не усложнить задачу? В зале тотчас раздались одобрительные голоса. Предложение явно пришлось всем по вкусу. — Пусть следующей темой будет победа генерала Поттера над Чёрным драконом! Зал оживился. Гости заговорили между собой, и разговоры их, наполненные восторгом, быстро переросли в почти ликующий шум. Одни вспоминали подробности сражения, другие пересказывали услышанные когда-то легенды, третьи говорили так, словно сами были свидетелями этой победы. Гу Яо бросила быстрый, едва заметный взгляд в сторону Северуса. Гермиона тоже уловила, как напряглось его тело, как сжались пальцы в кулаки. Лицо его потемнело, черты заострились. В глазах проступила та тьма, которую она уже однажды видела. И тогда — с ужасом — она заметила, как под кожей, на виске, словно проступает знакомый символ, знак, связанный с одной из его страстей. Гнев. — Северус, — прошептала она. — Не принимайте их слова всерьёз. Они не знают правды… Но он словно не слышал. Воздух вокруг него стал тяжелее; от его фигуры потянулась едва заметная чёрная дымка. Глаза потемнели до непроглядной черноты. В его взгляде было столько ярости и старой, не изжитой обиды, что Гермиона поняла: ещё мгновение — и он утратит контроль. Она не должна была позволить этому случиться. Не здесь. Не среди людей. И тогда, движимая не рассудком, а отчаянным чувством, она шагнула к нему ближе. Её ладони мягко закрыли ему уши. Она почувствовала, как под пальцами дрогнули напряжённые мышцы. Он бросил на неё растерянный взгляд. Руки его тотчас сжали её тонкие запястья. Его всё ещё трясло; гнев клокотал в нём, как пламя, которому тесно в очаге. Но в глазах, ещё недавно совершенно чёрных, проступило слабое, человеческое мерцание. — Не слушайте их, — прошептала Гермиона, не отводя взгляда. Её рука осторожно коснулась его виска — там, где бледнел страшный знак. Она провела пальцами по коже так бережно, будто стирала невидимый след. — Вы должны взять себя в руки… не поддаваться порыву… — Я не могу, — обрывисто сказал он. Пальцы его ещё сильнее сжали её запястья — почти болезненно. — Это сильнее меня. Уходи. Когда страсть овладеет мной… тебе лучше не быть рядом. Он попытался отстраниться, словно хотел спасти её от самого себя, но она удержала его. — Нет, — прошептала она твёрдо. — Я не оставлю вас. Она видела, как внутри него идёт борьба — страшная, безмолвная. Лицо его то бледнело, то темнело; губы сжимались, дыхание становилось тяжёлым. — Что мне сделать? — почти с отчаянием спросила она. — Что мне нужно сделать, чтобы помочь вам? — Слишком поздно… — выдохнул он. Воздух в зале вдруг изменился — сперва едва заметно, а затем так ощутимо, что многие невольно вздрогнули. Чай в фарфоровых чашках, ещё мгновение назад источавший лёгкий аромат, вдруг помутнел и на глазах начал холодеть; по поверхности его побежали тонкие ледяные прожилки, пока он не покрылся прозрачной коркой льда. Одна из молодых девушек, заметив это, испуганно вскрикнула. Чашка выскользнула из её рук и с сухим звоном разбилась о каменный пол. В ту же минуту общее ликование, которое ещё недавно гудело в зале, как весёлый улей, сменилось смутным и тяжёлым страхом. Свечи, расставленные по залу, вдруг затрещали. Пламя их задрожало, вытянулось тонкими языками и стало гаснуть — одна за другой, словно кто-то невидимый проходил между столами и задувал их. Лица гостей потемнели. — Что происходит? — раздался чей-то встревоженный голос. — Он разгневал злого духа! — ответил другой. Юноша, который несколько минут назад с лёгкой насмешкой предложил новую тему для состязания, теперь стоял растерянный и бледный. Он испуганно озирался по сторонам, но вместо прежних одобрительных улыбок натыкался лишь на взгляды — испуганные, подозрительные и вместе с тем сердитые, словно именно его одного теперь готовы были обвинить во всём происходящем. Толпа медленно приходила в то состояние, когда страх легко превращается в беспорядок. Гермиона чувствовала, как напряжение растёт, словно перед бурей. Ещё немного — и толпу охватит паника, а тогда всё, что они так долго и осторожно готовили, обратится в прах. Она лихорадочно искала выход. Но что могло пересилить гнев? Что могло усмирить силу, которая уже пробуждалась? И вдруг — почти против собственной воли — Гермиона вспомнила одну простую вещь. Когда её мать сердилась, маленькая Гермиона всегда делала одно и то же. Она осторожно брала её за лицо и целовала в щёку. Мама ещё некоторое время продолжала хмуриться, но потом её сердце неизбежно смягчалось. Тогда, в детстве, это казалось таким простым. Сейчас же это было безрассудством. Но другого выхода она не видела. Прежде чем успела передумать, Гермиона поднялась на носки — и коснулась губами его губ. Поцелуй был коротким. Почти испуганным. Но действие его оказалось совершенно неожиданным. Северус замер. Его пальцы, до того сжимавшие её запястья, медленно ослабли. Гнев, ещё мгновение назад бушевавший в нём, словно натолкнулся на невидимую преграду. Он смотрел на неё так, будто на мгновение забыл, где находится. И в этой короткой паузе зал снова наполнился светом, ароматом жасмина и звоном колокольчика госпожи Розмерты. Напряжение в толпе постепенно стало спадать. Послышались вздохи облегчения, кто-то даже нервно засмеялся. — Здесь же господин культиватор! — вдруг выкрикнул один из гостей, словно только теперь вспомнив об этом. — Разве посмеют злые духи приблизиться сюда! Слова эти тотчас подхватили другие, и страх, так внезапно овладевший людьми, начал быстро уступать привычной оживлённости. Разговоры зазвучали громче, снова задвигались стулья, служки поспешно зашныряли между столами, разнося свежий чай и вино. Казалось, ещё немного — и всё происшедшее сочтут лишь странной прихотью вечера. Гермиона же, воспользовавшись тем, что внимание гостей было отвлечено, осторожно взяла Северуса за руку и вывела его на террасу. Терраса нависала над тихим прудом, где в тёмной воде лениво скользили карпы. От поверхности поднимался прохладный туман; он медленно стелился между резными колоннами, и в этом тумане смешивались запах воды, чая и тонкий аромат благовоний. — Вам лучше? — тихо спросила она, с тревогой заглядывая ему в лицо. Но лучше ему не стало. Напротив, гнев, не нашедший выхода, словно обратился внутрь и теперь мучительно жёг его изнутри. Северус тяжело прислонился к деревянной балке, как человек, которому вдруг стало трудно стоять. Гермиона осторожно коснулась его плеча. Он резко повернул голову. — Уходи, — прохрипел он. Грубость его тона заставила её вздрогнуть. На мгновение она заколебалась — в голосе его было что-то такое, что действительно заставляло отступить. Но затем она всё же взяла себя в руки. — Я же сказала, что не оставлю вас в таком состоянии… Она не успела договорить. Он внезапно схватил её за ворот платья и дёрнул к себе с такой силой, что ткань соскользнула с плеча. Белая кожа её на мгновение открылась ночному воздуху. Северус невольно задержал взгляд. Он увидел тонкую линию её ключиц, изгиб шеи, маленькую ямочку у основания горла, где кожа поблескивала от пота. Это была красивая, безупречная шея. Гермиона уловила его взгляд — медленный, внимательный — и кровь прилила к её щекам. — Пустите, — прошептала она, пытаясь прикрыться. Но вместо этого он вдруг притянул её ещё ближе. Она невольно подалась назад и уперлась ягодицами в перила; с испугом оглянулась через плечо на тёмную гладь пруда. — Я упаду. Её бросило в жар, когда она неожиданно почувствовала его дыхание на своём горле. Северус прикусил кожу, и Гермиона едва не задохнулась. Он осторожно, с нежностью сжимал зубы, ощущая соленый вкус её кожи и биение её пульса. — Что вы делаете? — прошептала она испуганно, вцепившись в него, желая отстраниться и в то же время боясь упасть в пруд. Но он продолжал жадно целовать её шею. Он уже стянул платье с её плеча так низко, что показалась ткань её лифа. — Прекратите… — сказала она чуть слышно. — А если нас увидят? Он поднял голову. Снова скользнул по ней взглядом. Теперь её платье было в беспорядке, и на коже виднелась тёмно-красная метка. — Я выколю глаза любому, кто на тебя посмотрит, — сказал он серьёзно и спокойно. — И отрежу руки тем, кто посмеет к тебе прикоснуться. Она онемела от страха. Северус отступил на шаг, взял её за руку и резко увлёк за собой. Она почувствовала лёгкое головокружение, мир вокруг словно смазался. И уже в следующее мгновение они оказались в красиво обставленной комнате. Гермиона растерянно моргнула, осмотрелась в недоумении. Но и слова не смогла сказать, Северус толкнул её на кровать. Она неловко упала на бок. Обернулась и увидела, как на пол упал тяжёлый пояс. — Что вы делаете? — испуганно прошептала Гермиона, её сердце билось как молот. Она попыталась подняться, но его руки удержали её — не грубо, но твёрдо. — Продолжаю то, что ты начала, — тихо ответил Северус. Его взгляд задержался на её губах, точнее на мягкой ложбинке верхней губы. И в это время его большая ладонь скользнула ей под юбки. — Разве не вы говорили… — начала она, стараясь остановить его, — что даже если бы пришлось делить со мной постель, вы не смогли бы себя заставить? В её голосе не было упрёка — только паника. — Я солгал, — ответил он без колебаний. Его губы снова коснулись её шеи — горячо, жадно, словно он больше не собирался отступать. Гермиона вздрогнула и непроизвольно выгнулась, чувствуя, как по коже разливается странная, пугающая волна тепла. — Северус… — её голос сорвался почти на крик. Она попыталась отодвинуться, но его рука уже лежала на её талии, удерживая её на месте. Не жестоко — но с такой уверенностью, что сопротивление казалось бесполезным. Его дыхание скользило по её коже, щекоча и заставляя сердце биться всё быстрее. Гермиона чувствовала себя пойманной между страхом и чем-то ещё — чем-то, что заставляло её пальцы невольно сжимать простыню. Она повернула голову, пытаясь встретиться с ним взглядом. — Мне страшно. В эту минуту он посмотрел прямо в её глаза. Гермиона затаила дыхание. Глаза у него, как она знала, были чёрными, но не знала, что его чёрные зрачки имели золотистый ободок. Пристально глядя на неё, он перестал двигаться, как будто то, что он видел, поглощало всё его внимание. — Не хочу так… — прошептала она, теряя самообладание. — В чайной… на чужой кровати… словно я какая-то куртизанка… — Ты не куртизанка, — сказал он. Из уголка её глаз скатилась слеза, и он вытер её след большим пальцем. — Ты моя жена. Гермиона горько усмехнулась. — Я ваша жена только на словах. Вы не знаете меня и ничего не рассказываете о себе. Вас почти никогда нет дома, а когда вы возвращаетесь поздно ночью, то запираетесь в кабинете. Вы женились на мне из жалости — или, быть может, потому что так было угодно вашей матери, — но не потому, что сами этого хотели… Вы не любите меня, а я боюсь любить вас, зная, что в вашем сердце для меня никогда не будет места. Как я могу… делить с вами постель? Северус медленно поднялся и сел на край кровати. Когда он снова повернулся к ней, взгляд его был устремлён куда-то в сторону, будто он разглядывал что-то невидимое в полумраке комнаты, и их глаза не встретились. Сердце Гермионы дрогнуло. После короткого молчания он заговорил: — Я знаю о тебе всё. Ты просыпаешься раньше Джинни, но остаёшься лежать, чтобы она этого не заметила. Иначе Молли заставит её вставать ещё раньше. Твой любимый цвет — лиловый, любимая еда — тушёные с имбирём куриные ножки. Ты предпочитаешь книги драгоценностям, не уклоняешься от своих обязанностей и берёшь с пациентов меньше положенного, чем вскоре доведёшь своего отца до разорения. Он сделал небольшую паузу и продолжил: — Ты согласилась на брак со мной, потому что, при всём своём упрямстве, прекрасно понимала, что не способна противостоять Малфою. Скажи мне, если я где-то не прав. Гермиона растерянно опустила глаза. Северус некоторое время молчал. — Ты была первой, кто спустя десятилетия переступил порог моего дома, — наконец сказал он. — Миндальное печенье, которое ты оставила у алтаря, было сладким. На тебе была шляпка с белой вуалью. Но когда ты уходила, ветер приподнял её, и я увидел твоё лицо. Он чуть помедлил. — В тот момент я подумал, что ты самое красивое создание из всех, что я видел за долгие годы одиночества. Гермиона тихо ахнула. Северус опустил взгляд. — Я больше не могу любить. Это правда, — сказал он. — Но в этой жизни… я только твой. Он поднялся, нагнулся и подобрал с пола свой пояс. — Что это значит? — тихо спросила Гермиона. Он уже не смотрел на неё. — Приведи себя в порядок, — ответил он отстранённо. — Гу Яо скоро закончит рисовать картину моего поражения. Больше он ничего не сказал. Он молча оделся и вышел за дверь, оставив её одну в тихой комнате, где ещё долго звучали в памяти его последние слова.

***

Картина, которую написала Гу Яо, была столь необыкновенна, что когда она отложила кисть, в зале на мгновение воцарилась тишина — та редкая тишина, которая возникает сама собой, когда люди вдруг чувствуют, что перед ними нечто большее, чем просто удачная работа. На шёлке вспыхивал огонь — тонкий, почти живой. Из этого огня поднимался феникс, расправлявший крылья над чёрной тенью дракона. Но в образе птицы было не только торжество победы — в нём чувствовалось возрождение, возвращение правды из пепла. Гости смотрели на полотно, забыв говорить. Лишь спустя несколько мгновений старшие распорядители переглянулись между собой, как люди, которым предстоит объявить очевидное. Один из них поднялся. — Решение принято единогласно, — объявил он торжественно. — Победительницей сегодняшнего вечера становится молодая госпожа… Он сделал небольшую паузу, ожидая, что девушка назовёт своё имя, но она лишь склонила голову. — Победительница, — продолжил распорядитель, — получит главный приз — королевский красный коралл. Слуга уже вынес на подносе драгоценность, когда произошло нечто совершенно неожиданное. Девушка спокойно поклонилась и тихо сказала: — Простите, но я вынуждена отказаться от награды. По залу прошёл удивлённый шёпот. — Вместо этого у меня есть просьба, — добавила она, обращаясь уже не к распорядителям, а ко всем присутствующим. В ту же минуту Фадж, который до сих пор наблюдал за происходящим с напряжённым вниманием, заметил движение в толпе. Петтигрю, бледный и растерянный, отчаянно пробирался к выходу, стараясь остаться незамеченным. Люциус Малфой, увидев это, резко поднялся и последовал за ним. — Какая же просьба? — спросил распорядитель. Девушка подняла голову. — Десять лет назад, — начала она спокойно, — мой отец был несправедливо обвинён и приговорён к смерти. Я прошу, чтобы его дело было пересмотрено. Толпа мгновенно загудела, как потревоженный улей. — И как же звали вашего отца, госпожа? — спросил распорядитель. — Ксенофилус Лавгуд. Гул усилился. Люди начали вспоминать то давнее, громкое дело. Несколько человек обернулись к Фаджу. Тот поднялся со своего места. — Ксенофилус был виновен в незаконной торговле солью, — громко сказал он, стараясь перекрыть шум. — У нас были неоспоримые доказательства: его счётная книга и десять тысяч таэлей, найденные в его повозке. Девушка слушала его спокойно. — У моего отца была всего одна счётная книга, — сказала она. — И она у меня. Она выдержала короткую паузу. — А это значит… что та, что у вас — подделка. В толпе раздались возгласы. Фадж почувствовал, как холодный пот выступил у него на висках. В голове его мелькнула мысль: либо Петтигрю солгал ему, уверяя, что дочь Лавгуда давно потеряла рассудок… либо эта девушка все десять лет искусно притворялась. — Довольно смелое заявление, молодая госпожа, — сказал он, стараясь говорить твёрдо. — Почему мы должны вам верить? Девушка взглянула на него — и глаза её сверкнули. — Потому что моя мать… десять лет назад… спрятала счётную книгу отца в шёлковой подкладке этого гобелена. С этими словами она вынула из волос длинную острую шпильку. Прежде чем кто-нибудь успел понять её намерение, девушка быстро подошла к гобелену с изображением феникса — тому самому, который много лет украшал стену чайной и к которому посетители давно привыкли, как к части интерьера. Шёлк тихо треснул под шпилькой. Одним быстрым движением она распорола подкладку. На пол выпала тонкая, потемневшая от времени книга. В зале раздался общий вздох. Фадж пошатнулся. Девушка подняла книгу и высоко подняла её над головой. — Вот она, — громко произнесла она. — Вот доказательство того, что мой отец невиновен. Его подставили. Зал взорвался шумом. Люди говорили все сразу. Одни требовали объяснений, другие возмущались такой несправедливостью. Фадж, смертельно бледный, всё же сумел овладеть собой. — Если это действительно так, — сказал он, тяжело дыша, — я… непременно пересмотрю это дело. Девушка улыбнулась. — В этом нет нужды, господин Фадж, — ответила она спокойно. — Сегодня вы официально ушли в отставку. Поэтому я прошу судью Тиберия Огдена заново рассмотреть это дело и наказать всех виновных. Она подошла к новому судье — человеку, известному в городе своей честностью, — и передала ему книгу. Фадж проводил книгу испуганным взглядом. И вдруг лицо его исказилось. Он схватился за грудь. В следующую секунду его ноги подкосились — и он тяжело рухнул на пол.