Часть 15. Зал предков.

Петтигрю ворвался в своё поместье так, словно за ним гналась сама смерть. Двери за его спиной захлопнулись с глухим стуком, но и этот звук не принёс ему ни малейшего облегчения. Он метался по кабинету, тяжело дыша, спотыкаясь о ковры и опрокидывая стулья, будто вся привычная обстановка вдруг обернулась против него. Руки его дрожали. Он бросился к столу, рванул ящики, вытащил шкатулки — одна за другой открывались они под его судорожными пальцами. Ассигнации, документы, печати — всё смешалось в беспорядке. Он хватал их, прижимал к груди, тут же ронял, снова подбирал, не зная, за что ухватиться прежде. «Бежать… надо бежать… сейчас же…» Он уже вытащил ключ от кладовой с серебром, как вдруг дверь в кабинет с треском распахнулась. Деревянная щеколда, не выдержав удара, отлетела в сторону. Петтигрю застыл. На пороге молча выстроились люди — неподвижные, как тени. — Куда-то собрался, Питер? Этот спокойный тон был страшнее любого крика. Люциус вошёл внутрь и едва заметно махнул рукой. Стражники тотчас двинулись вперёд. Петтигрю отшатнулся, но бежать было уже некуда. Его схватили, подхватили подмышки, и он беспомощно заболтал ногами в воздухе, как пойманное животное. — Нет… нет… подождите… — закричал он, голос его сорвался на визг. Но никто его не слушал. Один из людей Малфоя разжал ему челюсти, другой вложил в рот маленькую чёрную пилюлю и заставил проглотить. Петтигрю захрипел, попытался выплюнуть её, но было уже поздно. Его отпустили. Он рухнул на пол и тотчас начал извиваться, выгибаясь всем телом. С губ его срывались сиплые звуки; он хватал ртом воздух, хрипел, кашлял. Малфой тем временем, словно происходящее не имело к нему ни малейшего отношения, прошёл к столу и сел. Он аккуратно расправил перед собой лист бумаги, взял кисть и, обмакнув её в чернила, начал писать. — Завтра весь город узнает, что ты был за человек, Питер, — произнёс он тем же ровным, почти ленивым голосом. Кисть мягко скользила по бумаге. — Ты, пользуясь своим положением, брал взятки, подменял улики… по твоей вине было осуждено немало невинных людей… Петтигрю захрипел громче, его пальцы судорожно царапали пол. — …ты даже держал маленькую девочку у себя в подвале целых десять лет… Малфой на мгновение остановился, будто подбирая слова, затем продолжил: — И вот, когда правда о твоих преступлениях раскрылась, ты, не в силах вынести позора, решил отравиться… оставив предсмертную записку в надежде спасти свою жалкую душу. Он поставил последнюю черту и, слегка откинувшись назад, внимательно осмотрел написанное. В его лице не было ни торжества, ни гнева — только холодное удовлетворение человека, доведшего дело до конца. Затем он поднялся. Медленно, не спеша, подошёл к корчащемуся на полу Петтигрю. Тот уже почти не сопротивлялся; тело его лишь изредка дёргалось в судорогах. Малфой наступил ему на руку — спокойно, но с такой силой, что пальцы Петтигрю беспомощно разжались. Он наклонился, взял его большой палец, обмакнул в красные чернила и поставил им печать на письме. Дело было сделано. Он вернулся к столу и оставил лист на видном месте. Стражники подняли обмякшее тело Петтигрю, усадили его на стул, вложили в руку кисть, а рядом поставили маленький флакон с ядом — всё так, будто он сам приготовился к последнему шагу. В комнате воцарилась тишина. Малфой на мгновение задержался у двери и бросил на мертвеца короткий, холодный взгляд. — Жалкая крыса, — тихо произнёс он. И, не оглядываясь более, вышел.

***

Тёплый пар медленно поднимался над широкой деревянной купелью, наполняя комнату густым ароматом цветов и рисовой воды. Лепестки, рассыпанные по поверхности, едва колыхались. На дне, сквозь мутноватую рисовую взвесь, мягко мерцала жемчужина, излучая ровное, приглушённое сияние — тихое, ровное, почти убаюкивающее. Гу Яо, уже не скрывая своей истинной природы, откинула голову на край бадьи. Её волосы, тяжёлые от влаги, спадали за край, а на лице разлилось выражение ленивого, почти чувственного покоя. — Блаженство… — протянула она, едва слышно выдыхая. Гермиона сидела рядом, на низкой скамье, и не без внутреннего недовольства, массировала ей руки. Мысль о том, что именно ей приходится заниматься этим, казалась ей по меньшей мере несправедливой; однако она сдерживалась, понимая, что многим обязана этой странной союзнице. Она украдкой взглянула на Гу Яо — и невольно задержала взгляд. Всё же она вынуждена была признать: лисица была поразительно красива. Не той холодной, правильной красотой, что внушает уважение, — но живой, опасной, почти обжигающей, от которой трудно было отвести глаза. Теперь Гермиона ясно понимала, почему мужчины теряли от неё голову и шли навстречу собственной гибели. И, сама того не желая, она подумала о Северусе. Что связывало его с этим существом? Что между ними было — или есть? — О чём задумалась? — вдруг спросила Гу Яо, приоткрыв глаза и посмотрев на неё с лукавой проницательностью. Гермиона вздрогнула: она и не заметила, как руки её остановились. Спохватившись, она снова принялась за дело — ещё старательнее, чем прежде. Но Гу Яо уже вытянула руку и коснулась её шеи — несколько капель воды упали на ткань платья. Пальцы её легко остановились на том месте, где ещё оставался едва заметный красный след. — А я-то думала, куда вы пропали после того, как тот дурачок задал новую тему… — усмехнулась она. Гермиона резко отстранилась, поспешно прикрывая шею воротом. Щёки её вспыхнули, и она отвела взгляд. Гу Яо тихо хмыкнула. — Кто бы мог подумать, что великий Чёрный дракон обратит внимание на такую… — она чуть склонила голову, рассматривая Гермиону, — … дурнушку. Но в голосе её не было злобы — скорее ленивое любопытство. Она вдруг схватила Гермиону за подбородок и повернула её лицо из стороны в сторону, словно оценивая. Гермиона резко вырвалась. В глазах её вспыхнуло раздражение; слова уже готовы были сорваться с губ, но она с усилием сдержалась. Гу Яо коротко рассмеялась. — А ты пылкая. Мне нравится. Она легонько коснулась пальцем кончика её носа и снова откинулась назад, погружаясь в воду. Некоторое время в комнате было слышно только тихое плескание. — Лучше бы тебе держаться от него подальше, — вдруг сказала она, лениво проводя ладонью по плечу и обливая себя водой. В её голосе появилась новая, почти незаметная серьёзность. — Чёрные драконы — существа вспыльчивые… и злопамятные. Разозлишь его, и он сотрёт тебя в порошок. Гермиона заметила, как при этих словах по коже Гу Яо пробежала едва заметная дрожь. Значит, она боится его, подумала Гермиона. — Боюсь, это невозможно, — сказала она, стараясь, чтобы голос её звучал спокойно. — Я его жена. Ей хотелось узнать больше, и потому она внимательно следила за выражением лица Гу Яо. — Вот это и ставит меня в тупик, — сказала та, нахмурившись. — Мы, духи, можем связать свою судьбу лишь однажды. Зачем он связал её с такой невзрачной девчонкой, как ты? — Гу Яо снова повернулась к Гермионе и уставилась на неё, внимательно рассматривая. — Что в тебе такого особенного? Гермиона растерялась. — Что вы имеете в виду?.. — тихо спросила она. — Ты ещё и глупая, — с лёгким раздражением ответила Гу Яо. — То и имею. Один союз на всю жизнь. Она лениво провела рукой по воде. — Прожить вечность с одним партнёром… — она поморщилась. — Скука, от которой можно заболеть. На мгновение она действительно выглядела так, будто представила себе нечто невыносимое. — Куда лучше быть свободной, — продолжала она. — Как только кто-нибудь мне надоест… я просто съем его сердце. Она легко хлопнула в ладоши, как ребёнок, придумавший забаву. Но Гермиона уже не слушала так внимательно, как прежде. Слова Северуса — «в этой жизни… я только твой» — вдруг обрели для неё иной смысл. И это одновременно испугало её… и странно согрело. — Значит… — осторожно начала она, — он больше никогда не сможет жениться? — Нет, — ответила Гу Яо. — Не сможет. Хотя… — она лукаво улыбнулась, — может завести любовницу. Или двух. Она внимательно посмотрела на Гермиону и тихо рассмеялась. — Уже ревнуешь? — Вот ещё, — буркнула Гермиона. — Впрочем, это не важно, — продолжала лисица. — Он всё равно… всегда будет возвращаться к тебе. Потому что только с тобой… Она снова коснулась её шеи — медленно, почти нарочно. — …он может испытывать настоящее удовольствие. Гермиона замерла. — В этом и есть вся ирония, — тихо добавила Гу Яо. — Какими бы ни были другие — красивыми, умными, талантливыми — он будет возвращаться к своей… серой мышке. Она наклонилась ближе. — Так что тебе придётся постараться, чтобы ему не надоесть. Её голос стал почти шёпотом: — Потому что, когда ты ему наскучишь… он тебя убьёт. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. — Это, конечно, выжжет ему душу, — лениво добавила Гу Яо, снова погружаясь в воду, — но, насколько я понимаю, она у него и так уже почти выжжена. В комнате стало тихо. Гермиона долго молчала, прежде чем решилась спросить: — А есть ли способ… восстановить его душу? Гу Яо рассмеялась — звонко, почти искренне. — Ты правда думаешь, что способна вернуть ему божественную сущность? Она покачала головой. — Это невозможно. Искоренить хотя бы одну страсть — задача почти непосильная. А он позволил овладеть собой всем семи. Она прищурилась. — Его сила сейчас… почти равна силе Хозяина стола. — Хозяина стола? — переспросила Гермиона. — А при чём здесь он? — Ах… — Гу Яо вздохнула. — Хозяин стола — это Владыка демонов. Как император у людей, поняла? Гермиона замерла, вспоминая тот вечер в игорном доме. — А Хозяин стола знает об этом? — тихо спросила она. Гу Яо резко посмотрела на неё — и в этом взгляде впервые мелькнул настоящий страх. — Если узнает… — медленно сказала она, — последствия будут катастрофическими. Я не желаю быть втянутой в борьбу за власть. Поэтому, как только получу свой хвост, тут же уйду. Гермиона теперь яснее поняла причину её беспокойства. Если Хозяин стола почувствует угрозу своей власти, столкновения не избежать. Мысль эта показалась ей столь же неминуемой, сколь и пугающей; и потому тем настойчивее стало желание опередить опасность — избавить Северуса от той силы, что вела его к гибели. Она снова обратилась к Гу Яо: — И всё же… чисто теоретически, — начала она осторожно, — как можно исцелить душу? Гу Яо раздражённо вздохнула, словно её заставляли говорить о чём-то утомительном и бесполезном. — У каждой страсти есть своя противоположность, — ответила она нехотя. — У гнева — радость, у отчаяния — надежда… Она лениво провела пальцами по воде, разгоняя лепестки. — Но даже если тебе удастся пробудить их в Чёрном драконе, это почти ничего не изменит. Гермиона невольно подалась вперёд. — Почему? Гу Яо бросила на неё короткий взгляд. — Потому что он утратил способность любить. Слова эти прозвучали просто, почти равнодушно, но оттого ещё тяжелее легли на сердце. — А без этого, — продолжала она, — без способности к любви, полной, всепоглощающей… божественную сущность не вернуть. Она откинулась назад, закрыв глаза, как будто разговор этот окончательно ей наскучил. — Так что можешь не тешить себя напрасными надеждами. Наступило молчание. Только вода тихо плескалась о стенки купели, да жемчужина на дне продолжала своё ровное, мягкое свечение. — А теперь подай мне полотенце, — сказала Гу Яо, не открывая глаз. — Вода уже остыла.

***

В зале предков было темно. Только редкие огоньки лампад едва освещали таблички с именами, уходящими вглубь веков. Тени ложились неровно, вытягиваясь по стенам, и от этого казалось, будто сами предки безмолвно наблюдают за живыми. Северус сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. В его руках был список. Он долго смотрел на него, не двигаясь. Ещё одно имя было перечёркнуто — резко, почти небрежно. Затем он медленно поднёс к губам бутыль и сделал глоток. Тишину нарушили шаги. Он сразу насторожился и, не поднимаясь, быстро сложил список и спрятал его в складках одежды. Дверь тихо отворилась. — Вот вы где, — мягко сказала Гермиона, входя. Она остановилась на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку, а затем заметила его — сидящего на полу, неподвижного, почти сливающегося с тенью. — Вас накажут, если узнают, что вы распиваете вино в зале предков, — добавила она, но в голосе её не было укора — лишь тревога. Она подошла ближе и, помедлив, опустилась рядом. Северус протянул ей бутыль. Гермиона колебалась, но всё же взяла её и осторожно сделала глоток. Вино оказалось крепким. Оно обожгло горло так резко, что она закашлялась. Северус тихо усмехнулся. Она, смутившись, вернула ему бутыль. — Почему вы сидите здесь? — спросила она. — Хотел побыть в тишине, — коротко ответил он. Ответ его прозвучал вполне убедительно. В доме к нему часто обращались по пустякам. Слуги, люди простые и суеверные, верили в сглаз, в порчу, и потому просили у него обереги, талисманы, какие-нибудь средства, способные отвратить беду или привлечь удачу. Северус не отказывал им, раздавал безделицы, не имеющие никакой силы, но он не брал за это ни малейшей платы, и Гермиона закрывала на это глаза. И всё же... она чувствовала, что это была не единственная причина, по которой он был здесь. Она взглянула на алтарь с поминальными табличками. Эта часть поместья принадлежала роду Поттеров. В этом зале хранились имена их предков — и среди них было имя Лили. — Вы тоскуете по ней? — спросила Гермиона прежде, чем успела подумать. Она бросила на него тревожный взгляд, лицо его действительно помрачнело. — Простите, — прошептала она. — Просто Гу Яо сказала, что духи заключают союз на всю жизнь… А значит, женившись на мне, вы больше не сможете связать свою судьбу с кем-то ещё. Я подумала, что вы сожалеете об этом. — Гу Яо слишком много болтает, — сказал Северус. Он снова поднёс бутыль к губам и сделал глоток. Гермиона поняла, что он не хочет говорить об этом, поэтому не стала настаивать. — Как вам удалось убедить госпожу Розмерту помочь нам? — спросила она, желая отвлечь его. — Я предположил, что они с матерью Полумны были подругами, — ответил он. — Иначе зачем ей помогать жене человека, приговорённого к смерти за измену? Она не только дала ей работу… но и повесила тот гобелен в своей чайной. — Значит, она знала о счётной книге? — тихо спросила Гермиона. — Даже если и догадывалась, — ответил Северус, — это ничего бы не изменило. Она всего лишь женщина. Ей не под силу было противостоять трём влиятельным чиновникам. К тому же, она не знала, что стало с Полумной. Гермиона замолчала. — Надеюсь, судья Огден окажется человеком чести, — сказала она спустя некоторое время. — Ты всё ещё наивна, — спокойно отозвался Северус. — Огден — такой же чиновник, как и Фадж. Им движут амбиции. Это его первое дело. Если он вынесет решение, которое удовлетворит толпу, это принесёт ему славу. Он слегка пожал плечами. — Разумеется, он постарается. Гермиона задумалась и, как ни хотелось ей возразить, вынуждена была признать справедливость его слов. Между ними снова повисло молчание, которое Северус растолковал как конец их разговора. Он поднялся, Гермиона встала следом за ним. — Северус… Он слегка повернул голову, давая понять, что слушает. — То, что она вас не любила, не значит, что вас не полюбит кто-то другой, — тихо произнесла Гермиона. Он посмотрел на неё так внимательно, словно хотел добраться до самой души. И она, не выдержав его пронзительного взгляда, опустила глаза. — Довольно смелое заявление от той, кто боится даже взглянуть на меня, — произнёс он. — Я не боюсь, — сказала она, стараясь, чтобы голос её звучал спокойно. Она подняла на него глаза — робко, но в то же время с каким-то скрытым упорством, как будто хотела доказать что-то не столько ему, сколько самой себе. Глаза его скользнули по её шее, к тому месту, где под тканью алел след от его губ. Гермиона поспешно поправила ворот. Сердце её забилось быстрее, и она почувствовала, как к щекам приливает жар. — Было больно? — спросил он, и голос его смягчился. — Немного, — ответила она, едва слышно. Он замолчал. Эта короткая пауза почему-то показалась ей долгой; тишина между ними стала напряжённой, почти ощутимой. — Теперь твоя очередь, — сказал он наконец и слегка отодвинул ворот. — Что? — Она метнула на него испуганный взгляд. — Обещаю… я ничего не сделаю. И, словно подтверждая свои слова, он завёл руки за спину, лишая себя всякой возможности коснуться её. — Северус… мы в храме предков, — прошептала она, и в голосе её звучало не столько возражение, сколько смущение. — Это святое место… Он едва заметно усмехнулся. — Не сделаешь этого, и я пожалуюсь твоему отцу, что ты распиваешь здесь вино, — произнёс он с притворной серьёзностью. — Как твой муж, я имею полное право наказать тебя за это. — Но ведь это вы… — вспыхнула было она, но, заметив его глумливую ухмылку, поджала губы. Она колебалась лишь мгновение. Потом медленно приподнялась на носках. Её волосы коснулись его подбородка, а сжатые в кулаки руки легли на плечи. Твердые и тёплые губы прикоснулись к его шее. Северус почувствовал остроту её зубов. Он не смог сдержать стона, когда она прикусила его кожу. Руки его дрогнули и на мгновение приподнялись, но он тотчас же остановил себя и не коснулся её, словно боялся нарушить данное слово. — Теперь мы квиты, — выдохнула она, поспешно отстраняясь. Она не взглянула на него. Смущение, внезапное и острое, охватило её, и, не находя в себе сил ни остаться, ни что-либо сказать, она почти бегом покинула зал. Северус остался один. Он ещё некоторое время смотрел в ту сторону, где она исчезла, и затем едва заметно усмехнулся — не весело, но с тем выражением, в котором было и удивление, и нечто новое, до сих пор ему самому не вполне понятное.

***

Утро было тихим и ясным. В кухне уже накрыли стол; тёплый пар поднимался от чашек, и в воздухе стоял запах свежего хлеба. Когда Гермиона вошла, она на мгновение остановилась у порога. За столом уже сидели её отец и Северус. Это было так необычно, что она невольно замешкалась: Северус почти никогда не появлялся за завтраком, и одно его присутствие здесь нарушало привычный порядок вещей. — Доброе утро, — произнесла она спокойно, обращаясь к обоим. Отец кивнул ей, а Северус лишь слегка повернул голову. Она прошла к столу и села на свободное место рядом с ним. И тотчас почувствовала, как возвращается вчерашнее смущение. Она старалась не смотреть на него, но взгляд её всё же невольно скользнул и остановился на его шее. У самого воротника был заметен слабый, но вполне различимый след её зубов. Гермиона вспыхнула и поспешно отвела глаза, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Ей стало неловко — не только перед ним, но и перед отцом. И, как назло, именно в этот момент она заметила, что отец внимательно смотрит на Северуса, и в выражении его лица мелькнуло нечто, похожее на догадку. Он негромко прочистил горло. — Погода сегодня, кажется, обещает быть тёплой, — произнёс он с нарочитой непринуждённостью. — Самое время заняться делами в саду. Гермиона поспешно кивнула, благодарная за попытку сменить тему. Северус же спокойно взял чашку и сделал глоток, будто ничего необычного не происходило. И от этого спокойствия ей стало ещё более неловко. Некоторое время они ели молча. И эта обыденная тишина, казалось, понемногу возвращала Гермионе спокойствие. Но вдруг дверь распахнулась, и в кухню вошёл Гарри, сопровождаемый несколькими стражниками. — Господин лекарь, — обратился он сдержанно. — Прошу прощения за столь ранний визит, но нам необходимо ваше присутствие. Гермиона тотчас насторожилась. Она знала: когда он приходил без предупреждения, это редко означало что-то хорошее. — Что-то случилось? — спросила она, невольно подавшись вперёд. — Сегодня утром Питера Петтигрю нашли мёртвым в его кабинете, — ответил Гарри. — Что? — Он отравился, — продолжал Гарри. — Но перед смертью оставил записку, в которой признался, что ложно обвинил Ксенофилуса Лавгуда в незаконной торговле солью… и держал его дочь в заточении. — Это невозможно… — пробормотала Гермиона. Мысли её спутались. Петтигрю был трусом — слишком жалким, чтобы добровольно расстаться с жизнью. Всё это выглядело не как раскаяние, а как тщательно разыгранная сцена. Она быстро перевела взгляд на Северуса. Но он сидел совершенно спокойно, словно услышанное ничуть его не удивило. — Господин лекарь, — снова сказал Гарри, — прошу вас пройти с нами. Нам нужно установить природу яда. — Да-да… конечно, — отозвался мистер Грейнджер, с усилием поднимаясь. Гарри коротко поклонился и вышел вместе с ним. Дверь закрылась. Гермиона медленно опустилась обратно на стул. — Это точно дело рук Малфоев, — сказала она, и в её голосе прозвучало раздражение. Она с силой опустила ладонь на стол. Северус взглянул на неё спокойно. — Чего ты так рассердилась? — спросил он. — Даже если им удалось выйти из этого дела сухими, это ещё не значит, что они не оставили следов в других местах. — Он изворотлив, как уж, — сказала Гермиона, нахмурившись. — Боюсь, теперь они станут ещё осторожнее. Северус неторопливо налил себе ещё чаю, как будто речь шла о чём-то вполне обыденном. — Люциус непременно затаится, — произнёс он. — Он человек дальновидный и рассудительный. Драко же, хоть и вспыльчив, слишком зависит от отца, чтобы действовать вопреки его воле. Так что в ближайшее время они будут избегать всяких рисков. Он сделал глоток и добавил уже мягче: — У тебя есть время заняться делами поместья. И… подготовить всё к отъезду Полумны. Госпожа Розмерта заберёт её через три дня. Гермиона вскинула на него взгляд. — Вы думаете, это правильно? — спросила она с тревогой. — Может быть, ей лучше остаться здесь? А если Малфои снова попытаются что-то сделать? — Это дело закрыто, — твёрдо ответил Северус. — Полумна больше не представляет для них опасности. У них нет причин вредить ей. Напротив, любое несчастье, случившееся с ней теперь, неизбежно вызовет подозрения, которых они всеми силами стараются избежать. Он на мгновение замолчал. — К тому же… — продолжил он, — так госпожа Розмерта сможет исполнить последнее желание своей подруги — позаботиться о её дочери. Гермиона опустила глаза. Она понимала, что он прав. Теперь, когда дело Ксенофилиуса было раскрыто и ничто более не указывало на причастность Малфоев, у них действительно не было причины вредить Полумне. Да и сама госпожа Розмерта внушала доверие. В ней было то простое, спокойное добросердечие, которое не нуждается в доказательствах. И всё же лёгкая тревога не покидала Гермиону.