Та самая ночь игри и страсти

Он навис над ней, как тень самой смерти. Йона ждала холодной стали у горла или сухого щелчка пневматического пистолета, но вместо этого увидела в его глазах нечто пугающее — проблеск живого интереса. Чигур медленно наклонился ниже. Его лицо замерло в сантиметрах от её кожи, и она почувствовала его горячее, ровное дыхание на своей шее. — Ты заигралась в догонялки, Йона, — прошептал он, и его голос вибрировал прямо у неё под кожей. — Мосс был охотником, Карла была жертвой. Но ты... ты — хаос, который я не смог просчитать. Он вдохнул запах её волос, медленно, почти смакуя момент, словно хищник, который наконец загнал добычу, вызвавшую у него не голод, а нечто более опасное. — Ты поразила меня своей смелостью, — продолжал он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на искреннее восхищение. — Никто не смотрел мне в глаза так долго. Никто не пытался ударить меня ножом, когда я уже держу их за горло. Ты — лучшее, что создал Льюэллин в своей жалкой жизни. Его хватка на её шее стала чуть мягче, превращаясь из удушения в странное, собственническое объятие. Чигур выдохнул ей прямо в шею, обжигая кожу: — Я восхищаюсь тобой. И именно поэтому я не могу просто убить тебя. Это было бы расточительством. Ты — как та монета. Редкая. Настоящая.Йона замерла, чувствуя, как по телу бежит дрожь. Она поняла: правила игры только что сгорели. Теперь ей нужно было играть в его игру, чтобы дожить до рассвета. Когда Чигур окончательно перестал быть «орудием судьбы» и стал просто мужчиной, комната словно сузилась до размеров их дыхания. Он сорвал с себя куртку, и в неверном свете луны, пробивавшемся сквозь щели, Йона увидела его тело — иссеченное шрамами, отмеченное старыми пулями и недавним взрывом. Это была карта его долгой войны с миром. Он опустился к ней, и его движения потеряли свою механическую четкость, став рваными и жадными. Йона ответила ему, обхватив его ногами за пояс и притягивая к себе так близко, что чувствовала каждый удар его тяжелого сердца. Она запрокинула голову, впиваясь ногтями в его спину, и Чигур издал низкий, гортанный звук — не то стон, не то рык хищника, который впервые позволил добыче коснуться своего уязвимого нутра. В этом акте было что-то фатальное. Это была интимность двух приговоренных. Чигур целовал её лицо, её плечи, его губы были сухими и горячими, а руки — пугающе сильными. Он исследовал её тело так, словно искал в нем ответ на вопрос, который мучил его всю жизнь. В какой-то момент он замер, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде на долю секунды промелькнуло почти детское замешательство. Он был во власти этой девочки, и эта власть пугала его больше, чем дуло пистолета. Он входил резко но осторожно.Его эрегированный член вжимался в ее живот, а пальцы левой руки скользнули поглаживая ложбинку между ягодицами, чертя круги по выемкам ее поясницы.Наклонился, целуя долго и нежно. Снова стал двигаться, на этот раз осторожнее, размереннее. Йона чувствовала, как его пот капает на её кожу, как его тяжесть придавливает её к полу, и в этом было странное, извращенное упоение. Она шептала его имя — «Антон» — и это имя на её губах звучало как запретное заклинание. Она видела, как его лицо, обычно застывшее, исказилось от наслаждения и боли, когда он окончательно отдался этому моменту. В эту минуту в домике не было ни Мосса, ни денег, ни Техаса. Было только ритмичное движение двух тел в темноте, танец на краю бездны, где каждое прикосновение могло стать последним. Чигур уткнулся лицом в её волосы, его дыхание было обжигающим. Он был полностью открыт, его защита рухнула, и Йона понимала: сейчас он принадлежит ей больше, чем самому себе. Именно в эту секунду, на пике этой темной, лихорадочной близости, она почувствовала, что мир вокруг них начинает вибрировать от приближающегося рокота вертолета...