L

Это безумие. Эрвин смотрит с таким осуждением, что его можно почти потрогать руками. Леви не собирается пачкать о него руки — Эрвин не имеет ни малейшего права осуждать его. Однако, он делает именно это. Смотрит так, будто вот-вот разорвётся изнутри под гнётом праведного гнева. — Это что сейчас было? — шипит он сквозь зубы — непривычно от того, кто обычно предпочитает держать лицо и не демонстрировать эмоции. — Не говори мне, что пал настолько низко, чтобы трахать своих студентов? — Отвали, — с тем же напором выдыхает Леви. Если бы внутри не бушевал целый эмоциональный торнадо, он послал бы Эрвина на хуй и даже не смутился. Но сейчас он думает лишь о том, что Ханджи — девушка, которая ему нравится — сбегает с места происшествия с таким отчаянием, будто Леви достанет дробовик и выстрелит ей в спину за то, что она посягнула на святое. — Аккерман, у тебя совсем крыша поехала? — Эрвин, кажется, в ещё большем гневе, потому что Леви не реагирует так, как он ожидает. Игнорирует, если быть точнее, потому что набрать номер Ханджи в надежде, что она ответит, куда важнее, чем слушать бесполезный трёп, который всё равно ничего не изменит. Леви — идиот. По крайней мере, чувствует себя именно так. Позволил случится непоправимому, а теперь надеется всё исправить — надо было оттолкнуть Ханджи сразу, как только она вторглась в его личное пространство. Умереть позже от того, что упустил шанс почувствать её тепло и вкус её губ, но зато не испортить те хорошие — профессиональные — отношения, к которым они смогли прийти к этому моменту. До этого момента. Ханджи не отвечает — ожидаемо конечно, — так что Леви быстро пишет ей сообщение, стараясь не вкладывать в слова подтекст, который мог бы её отпугнуть. Но Ханджи молчит и даже не открывает диалог. — Леви, что происходит? Эмоции немного поутихают через минуту, и Леви наконец может рассмотреть на лице Эрвина волнение и смятение. — Ты что-то преподаёшь у Ханджи Зоэ? — вместо внятного ответа спрашивает Леви. Брови Эрвина недовольно сдвигаются ближе друг к другу, но он всё равно говорит: — На первом курсе, сейчас — нет. — Твою мать, — выдыхает Аккерман. — Прости, Эрвин, мне надо идти, — он накидывает пальто ещё до того, как заканчивает говорить, и направляется к выходу. — Обсудим мои дела, которые тебя не касаются, как-нибудь потом. — Леви. — На выход, Эрвин, — он нетерпеливо дожидается, пока Смит выйдет из аудитории, и запирает её на один поворот вместо привычных трёх. У Эрвина, судя по всему, тоже закончились занятия, потому что Леви лишь сейчас замечает у него в руке пальто и портфель, когда они торопливо двигаются в сторону парковки — он не совсем понимает, почему Эрвин тоже куда-то спешит. — Просто скажи, ты же не наделал глупостей? — спрашивает он, когда Аккерман уже садится на водительское место и заводит двигатель. Леви и сам не знает, чем всё закончится, но надеется, что нет. — Эрвин, давай не сейчас, — просит Леви. Тот кивает и неожиданно быстро сдаётся — возможно, видит, что Аккерман не совсем в настроении обсуждать происходящее. — Я позвоню вечером, попробуй только не ответить, — Леви ничего не отвечает, потому что попросту не знает, сможет ли на самом деле взять трубку. Как не знает, выгорит ли его план появиться перед дверью Ханджи, чтобы она не смогла сбежать. Запереться в спальне — ещё один из возможных путей отхода, но Леви старается не думать о том, что она может быть в таком отчаянии, когда оставит его на пороге одного. Он выезжает с парковки, махнув Эрвину на прощание, и берёт курс на дом Ханджи. Он помнит адрес, но на всякий случай вытаскивает его из памяти навигатора и смиренно движется по указательным стрелкам, чтобы ненароком, погрузившись в мысли, не потерять ориентир. Он надеется, что Ханджи пойдёт домой. Если нет, Леви будет искать её столько, сколько потребуется, потому что он в том состоянии, когда не бросит затею, пока не воплотит её в реальность. Им пора поговорить. Он ещё не знает, чем может закончиться этот диалог. Если понадобится, Леви будет честен — признается в своей симпатии и позволит Ханджи решить, готова ли она пойти на то, что их ожидает, если они рискнут. От мыслей об этом неприятно сводит желудок. Это волнение, томление, предвкушение, даже страх — так много всего, чего обычно Леви старается не допускать. Эмоции губительны. Он столько лет выстраивал свою личность вокруг обыденных качеств — честность, сдержанность и педантичность, — потому что так проще. Леви думал, что так он не привлекает внимание, остаётся в тени и не навлекает проблем, а, оказывается, некоторые способны разглядеть для себя что-то интересное даже за всегда непроницаемым фасадом. Леви может лишиться работы — и, возможно, так ему и надо. Вопреки своим собственным чувствам, Леви не собирается устраивать Ханджи проблемы. Она имеет право получить свой диплом и начать новую, взрослую жизнь без такого, как Аккерман. Он не даст ей ничего, что она не могла бы найти в ком-то подходящем для неё. Эрвин прав. Всегда прав, чёрт возьми. Леви не должен поддаваться эмоциям и соблазнам. Ханджи всё ещё полна этого идиотского юношеского максимализма и Леви для неё, скорее всего, не более, чем эксперимент, побочный эффект иллюзии взрослой жизни, интерес, который хочется утолить, начитавшись книг в жанре янг эдалт. Он хочет развернуться и уехать, едва добравшись до знакомого дома. Его приезд можно расценить как желание поддаться Ханджи, потворствование её настойчивости и влюблённости. У Леви совсем другие планы. В их ситуации он должен стать голосом разума, донести до девчушки всю сложность их положения и навсегда отвадить её от себя, вплоть до избавления от косых взглядов. Леви понимает, что сам виноват. Он глушит мотор и вылезает из машины. На подъездной дорожке пусто, хотя в прошлый раз здесь стоял их семейный volvo. Возможно, он застаст Ханджи одну и они смогут нормально поговорить. Он едва успевает ударить по двери костяшками, прежде чем слышит позади голос Ханджи, зовущий его привычно «профессор Аккерман». Леви оборачивается. Он ненавидит себя за то, что виновен в том, что Ханджи выглядит вот так. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что всю дорогу до дома она рыдала: глаза покрасневшие, щёки бледные, губы припухшие, — ничего от прежней улыбчивой и жизнерадостной Ханджи. — Что вы тут делаете? — Вы не ответили на моё сообщение или мои звонки, — говорит Леви. — Но нам нужно поговорить. Он видит, как хрупкое спокойствие снова спадает с неё, а глаза наполняются слезами. Судя по всему, Ханджи тоже не желает, чтобы Леви видел её слабость — опускает взгляд и быстро смахивает слёзы перчаткой. — Если хотите пожаловаться на меня, то нужно было приехать позже. Родителей нет дома. Леви понимает, что это не более, чем манипуляция. Ханджи прощупывает почву всеми известными и радикальными способами, прежде чем позволить Леви заговорить прямо — похоже, тоже понимает, что он не может пустить всё на самотёк. — Я не собираюсь никому жаловаться, — говорит Аккерман, и Ханджи смотрит в ответ с сомнением и волнением. Иисус, она такая красивая и беззащитная, и Леви хочет обнять её так сильно. — Можем поговорить в машине или поехать куда-нибудь. — Давайте в дом, — предлагает Ханджи. — Родители придут не раньше восьми. Леви бросает взгляд на наручные часы — пять двадцать шесть. У них много времени для того, чтобы нормально всё обсудить. Он кивает в знак согласия и отодвигается, позволяя Ханджи отпереть входную дверь своим ключом. В доме тепло и пахнет корицей. Леви втягивает аромат носом, вспоминая, что те же ноты он порой улавливает от Ханджи, когда она проходит мимо него в коридорах университета. — Чай будете? — спрашивает она, когда освобождается от верхней одежды и обуви. Леви кивает в знак согласия, пока убирает на обувницу свои ботинки и отправляет туда же брошенные Ханджи у порога кроссовки, ощупывая, насколько они вообще годятся для зимы. Леви не отправляется искать ванную, а просто ополаскивает руки в раковине на кухне, наблюдая за тем, как Ханджи суетится, заваривая чай. Она всё ещё шмыгает носом, не в силах подавить остаточные намёки на прошедшие слёзы, и Леви искренне желает отправить её умыться, чтобы она окончательно успокоилась, но молчит, чтобы не выглядеть, как взволнованный отец. Он оттягивает как может тот момент, когда придётся что-то сказать. Но Ханджи ставит на стол дымящуюся кружку с ароматным фруктово-цитрусовым чаем и молчание между ними становится дальше невыносимым. Леви приходится открыть рот. — Ханджи, — пробует он. Голос на удивление звучит нормально. — Что происходит? — Я не знаю, как это объяснить, — угнетённо тянет Зоэ. — Мне ужасно стыдно. — Прости, если дал повод думать, что требую от тебя чего-то подобного, — говорит Леви. Ханджи тут же вскидывает на него взгляд, совершенно ошарашенный и испуганный, и мотает головой из стороны в сторону с такой силой, что кажется, будто она отвалится. — Это не так, клянусь, — её глаза снова наполняются обидными слезами, готовыми вот-вот сорваться, и Леви ненавидит себя за то, что становится виновником этого. — Я это заранее продумала. Шла к вам в аудиторию с намерением сделать это. Я идиотка, надумала себе чего-то, и в итоге подставила вас. Она смаргивает накатившие слёзы и тянется через стол, будто собирается взять Леви за руки — не берёт, но оказывается так близко, что это ощущается как почти. — Если профессор Смит поднимет этот вопрос, то я готова отвечать за свои действия, — она выглядит действительно решительной. И Леви стыдно за то, что в ней сейчас куда больше отваги, чем в нём самом. — Я не позволю, чтобы вас уволили из-за моего идиотизма. — Да во мне и своего идиотизма хватает, — выдыхает поверженно Аккерман. Ханджи вопросительно моргает и по взгляду видно, что ждёт, что Леви продолжит. Он не будет продолжать, потому что уже сделал выбор в пользу того, чтобы не портить им обоим жизнь. Эрвин вряд ли собирается доносить на них, так что эта тайна уйдёт с ним в могилу, а Ханджи забудет обо всём, как о страшном сне и будет жить дальше, встретив своего человека. Леви уговаривает себя смириться и жить дальше. — Что вы имеете в виду? Он хочет сказать, что она ему нравится, что её поцелуй — лучшее, что происходило с ним за последние годы, что в её взглядах и случайных касаниях он потихоньку хоронит частички своей души каждый чёртов раз. Хочет сказать, но вместо этого говорит: — Надо было сразу согласиться быть твоим научным руководителем, а не устраивать цирк. — Вы имеете право отказаться. — Нет, не имею, — он не собирается объяснять, почему говорил «нет», потому что иначе придётся сказать о собственных чувствах. Так что выбирает путь наименьшего сопротивления — просто молчать. — Я поговорю с Эрвином, — говорит он и поправляет: — с профессором Смитом, чтобы не надумал глупостей, а на следующей неделе давай выберем тебе тему курсовой. — Вы уверены, что это хорошая идея? — Ты всё ещё хочешь писать курсовую со мной? — Да, конечно хочу. — Тогда да, я уверен, что это хорошая идея. Они пьют чай в относительном спокойствии, не касаясь темы их внезапного поцелуя в аудитории, хотя должны. Ханджи, похоже, устраивает такой расклад событий, по крайней мере, она успокаивается и отёк с её век постепенно сходит. Она начинает улыбаться к тому моменту, когда в чашке Леви остаётся чуть меньше половины чая. Он слушает, как Ханджи рассказывает о том, что её мать настаивала на медицинском колледже, а отец надеялся, что Ханджи пойдёт в юридический университет, — ни то, ни другое никогда не привлекало Зоэ. Узнавать что-то новое и личное о ней оказывается приятно. — Ну а вы, профессор Аккерман, — с улыбкой говорит Ханджи. — Что привело вас в преподавание? Явно же не любовь к детям. — В университете и нет детей, Ханджи, — со снисходительной улыбкой тянет Леви. — Вы все взрослые, именно поэтому я никогда не говорю с вами, как с детьми. Он понимает, что именно сказал, лишь после того, как Ханджи вдруг замолкает, смотрит прямо в его глаза своим помутневшим взглядом и прячет смущённую улыбку за чашкой с чаем. Очевидно, Леви не считает её ребёнком, иначе не сидел бы сейчас за одним с ней столом, не после того, что произошло между ними. И Ханджи, похоже, нравится осознавать это. Она улыбается очаровательно и кивает, будто собирается сказать что-то до невозможности глупое, но Леви преграждает ей путь до того, как она выбирает неверное направление. — Просто нравится философия, — возвращается он к её прошлому вопросу, — и антропология. Мой дядя взрастил во мне тягу к гуманитарным наукам. — А ваши родители? — Погибли, когда я был маленьким, — сдержанно сообщает Леви. Не то чтобы спустя тридцать лет после случившегося, ему всё ещё больно говорить об этом, — скорее он просто не любит это. Делиться чем-то столь личным всегда казалось странным и неуместным даже с дядей. — Извините, профессор, — виновато тянет Ханджи. Леви коротко улыбается, очарованный её внезапной грустью там, где её быть не должно. — Всё в порядке, Ханджи, — кивает он. — И, кстати, можешь называть меня Леви, — лицо Ханджи становится таким пунцовым и ошарашенным, что Леви едва сдерживается, чтобы не рассмеяться от этого. — Между нами конечно же, — добавляет он. Не хватало ещё, чтобы в университете заговорили о том, что Аккерман собирает себе команду фаворитов. Он и без того догадывается, что о симпатии Ханджи знают её одногруппники, он слышит иногда перешёптывания у себя за спиной и тихие смешки, когда между ним и Ханджи завязывается диалог на практических занятиях. Они идиоты. Но он не может прекратить это, особенно учитывая, что Ханджи действительно, похоже, влюблена. Он отмахивается от назойливого шёпота разума, когда тот подсказывает, что он вообще-то тоже. — Спасибо, профессор Аккерман, — тихо тянет Зоэ, а затем поправляет: — то есть, Леви. Звук собственного имени из её уст запускает какой-то дополнительный двигатель в его сердце. Он лихорадочно втягивает воздух, делая упрямый глоток из чашки в надежде заглушить это. Они прощаются после двух чашек чая и домашнего шоколадного печенья, про которое Ханджи вспоминает, когда одна кружка уже выпита. С ней, что удивительно, спокойно и хорошо. Леви ожидал, что пропасть в восемнадцать лет станет камнем преткновения между ними, который ни обойти, ни перелезть, но Ханджи оказывается интересной собеседницей, с которой Леви потихоньку открывается. Она вытягивает из него необоснованное волнение и сомнения и заменяет их интересом и расслабленностью. Возможно, подмешивает что-то Леви в чай, чтобы усыпить бдительность, но, к собственному удивлению, ему становится плевать даже на это. Ханджи выходит проводить его до автомобиля, оставленного у обочины, и Леви правда настаивает на том, чтобы она сейчас же вернулась, капризно обутая в домашние тапочки, потому что «да я же быстро». А теперь стоит, дрожа от холода, в одном кардигане и глупых пушистых тапках. Леви хочет обнять её, чтобы согреть, — только ради тепла, а не для того, чтобы почувствовать запах её волосы и ощутить хрупкость худых плеч. Но они на улице, и у Леви до сих пор на подкорке горит красным индикатор переосмысления собственного поведения и страх о том, что присутствие в жизни Ханджи лишь усугубит её и без того теперь шаткое состояние. — Иди в дом, — кивает Леви, открыв дверь и оперевшись на неё одной рукой. Ханджи кивает с улыбкой, совершенно счастливая чему-то своему, и вместо того, чтобы зашагать ко входу, делает шаг в сторону Леви. — Извините, — говорит она быстро. — Могу я вас обнять? Вся сосредоточенность Леви тут же рушится, словно не он весь вечер пытался совладать с собственными мыслями и руками, чтобы не притянуть Зоэ к себе в объятия. — Ханджи, — вздыхает он. — Леви, пожалуйста, — умоляет она, делая ещё один упрямый шаг. — Это просто объятия. Благодарность за то, что не бросили меня, что поговорите с профессором Смитом, что провели со мной вечер. Она выглядит такой невинной и ожидающей, что Леви попросту не в состоянии отказать ей. Может в этом действительно нет ничего плохого — простое объятие, которое ничего не значит, своеобразное невербальное «спасибо», которое Ханджи так необходимо сказать. Леви пытается вспомнить, когда в последний раз кого-то обнимал — не может. Скорее всего это была Петра, с которой он встречался, когда только-только начал преподавать в университете. Чёрт возьми, прошло почти десять лет, как они расстались, и Леви, если честно, до сих пор немного жаль, что он вообще инициировал эти отношения. К счастью, сейчас она замужем и, скорее всего, даже не вспоминает о тех трёх годах, когда они изо дня в день пытались прийти к взаимопониманию в отношениях. Это было глупо и ужасно сложно — с её чувствами по отношению к Леви и его тогдашнему равнодушию абсолютно ко всему. — Хорошо, — кивает Аккерман. Водительская дверь с глухим хлопком закрывается, больше не становясь преградой между ним и Ханджи, и Зоэ тут же подходит ближе, аккуратно вклиниваясь между разведённых предплечий Леви. Она действительно хрупкая и худенькая, с узкими плечами и выпирающими лопатками — Леви чувствует каждый миллиметр её тела, когда она прижимается, а его ладони находят последнее пристанище на её спине. Этот акт едва похож на благодарственные объятия между преподавателем и студенткой, но Леви вдруг оказывается совершенно плевать и на это. Он втягивает носом тёплый коричный аромат её волос и надеется, что выжжет воспоминания о нём на собственной слизистой. Он хочет остаться в этом положении на всю ночь, продолжать истязать собственное сердце противоречиями — отпустить и забыть или притянуть ещё ближе, чтобы полностью слиться воедино и продолжить жить так — и наконец понять, что Ханджи не просто мимолётное увлечение, она — смысл его ежедневных пробуждений. Это открытие становится пугающим и диким. Леви не думает о любви, но что-то невероятно глубокое и важное раскрывается под рёбрами, заполоняя всё нутро. Он отстраняет Ханджи от своего тела, вцепившись в её плечи, и смотрит несколько невыносимо долгих секунд прямо ей в глаза. Хочет поцеловать, но не может и не будет. — А теперь домой, — говорит он решительно и сам отворачивается, чтобы не подстрекать самого себя, не соблазняться красивым изгибом её губ и алым огнём щёк. — Спокойной ночи, Леви, — с улыбкой говорит Ханджи и пятится спиной в сторону дома. Леви провожает взглядом её фигуру через зеркало заднего вида, прежде чем сворачивает на повороте и окончательно теряет дом Ханджи из виду. Леви думает, что Эрвин не ответит на его звонок. У него, в целом, есть все основания этого не делать. Но Аккерман всё равно упрямо пережидает череду мучительных гудков, тянущихся по ту сторону вызова. И его ожидание вознаграждается. — Был соблазн проигнорировать, — вместо приветствия говорит Эрвин. Леви хочет сразу послать его нахуй, но Смит запрыгивает на его колени и плюхается мягким боком прямо в ладошку, так что Леви смягчается, выдыхая спокойное: — Как любезно с твоей стороны всё же ответить. Задавай свои тупые вопросы поскорее, потому что я хочу спать. Эрвин устало выдыхает на той стороне вызова, совершенно не скрывая, что тон Аккермана его раздражает. Но любопытство, вероятно, берёт верх, потому что он проглатывает недовольство. — Что между вами? — Леви на самом деле ожидал, что Эрвин начнёт свою глупую тираду о том, что отношения между преподавателем и студентом это неэтично, нарушает все принятые моральные и профессиональные нормы, и Леви нужно с позором выгнать из университета и лишить лицензии на преподавание. Однако, Эрвин выбирает подход «пряника», позволяя Леви высказаться. — Да ничего, в общем то, — говорит он, потому что ничего другого не может сказать. Между ними ничего нет. Есть чувства Ханджи и чувства Леви, но те похоронены глубоко и надёжно, что не достать. — Это была ошибка, которая больше не повторится. — Это твоя инициатива? — Ой, да брось, Эрвин, — громогласно тянет Леви. — Как будто это имеет какое-то значение. Эрвин выдыхает ещё один глубокий и долгий вздох и ждёт, что Леви возразит ещё что-то. Но Аккерман молчит, потому что вообще не понимает, что должен говорить — и должен ли. — У вас разница в возрасте в два раза, — напоминает Эрвин. — Будто я мог об этом забыть, — Леви думает об этом, кажется, каждые пару часов, начал задолго до того, как Ханджи поцеловала его, — возможно, с того самого дня, когда Леви впервые увидел её в университете. — Тебе не нужно пытаться пристыдить меня, или осудить, или напугать, потому что я сам справляюсь с этим куда лучше тебя. Это самое искреннее признание, какое Леви когда-либо говорил Эрвину. Не то чтобы он ему не доверяет, скорее Леви предпочитает оставлять внутри то, что принадлежит ему всецело — и в первую очередь, собственные чувства. — Вы встречаетесь или что? — едва шепчет Эрвин. В этом шепоте впервые прослеживается настолько явное презрение Смита, что он не находит в себе силы даже сказать это вслух. — Мне надо понимать, как тебя защитить в случае чего. — Не надо меня защищать, — Леви трёт пальцами переносицу, надеясь согнать нахлынувшее раздражение. — Я уже сказал, это недоразумение, которое больше не повторится. Мы просто не поняли друг друга. Эрвин не верит, очевидно. Будь Леви на его месте, тоже бы не поверил. — Значит, я могу порвать докладную на имя директора? — он, очевидно, лукавит, надеясь вывести Леви на чистую воду. К чёрту, Леви по пояс увяз в дерьме и чистая вода его давно не пугает. Он хмыкает громко и показательно, прежде чем выдохнуть: — Можешь сохранить, возможно будет ещё повод, — и прежде чем Эрвин начнёт снова возмущаться, не к месту вспоминая имя Ханджи Зоэ, продолжает: — я планирую завтра снова украсть твоё парковочное место.