H

Леви Аккерман — самовоплощение идеала. Форма совершенства, не подвластная никаким законам, эталон мужественности в понимании Ханджи и её, как она предполагает, погибель, причина её постоянных срывов с нормального сердечного ритма. Она задыхается, когда Леви оказывается близко и переходит в режим инертности, если Леви только оказывается в пределах видимости. Ей плохо, но она готова впасть в кому лишь от осознания, что профессор только что обнимал её, а она сама утыкалась носом в пропахшее парфюмом и телом пальто. — Я что, сплю? — потолок молчит, только смотрит на неё прозрачным бездонным взглядом. Ханджи видит в нём изображение Леви, обнимающего её за плечи, словно смотрит со стороны. — Я не сплю, — заключает она через минуту. Действительно не спит, и Леви Аккерман правда обнимал её десять минут назад. Ханджи хочет впасть в неистовство и бездумно дрыгать ногами в воздухе, надеясь вытрясти из себя все переполняющие изнутри чувства. Горячие слёзы скатываются из уголка глаза и неприятно затекают в ушную раковину, и Ханджи стирает их ладошками, ругая себя за глупость. — Всё ведь хорошо, — говорит она сама себе. Правда хорошо. Пусть Леви всего на полшага приближается ближе, едва-едва касаясь её личного пространства, но Ханджи, измождённая эмоциями и мучительными ожиданиями, всё равно кажется, будто она парит. В университет она идёт окрылённая и вознесённая — по крайней мере, так ей кажется. Занятий у профессора Аккермана сегодня нет, но она всё равно идёт к его аудитории, будто случайно, просто чтобы увидеть его лицо и узнать, во что он одет. Возможно, Ханджи немного безумна и зависима, но она давно уговорила своё сознание поверить в то, что это делает её день лучше. Аудитория уже открыта, когда Ханджи проходит мимо. Она выискивает глазами знакомую макушку и делает пару циклов вдохов-выдохов, прежде чем перешагнуть порог. Леви сидит к ней спиной, копошась в личном ноутбуке, так что Ханджи обходит трибуну и стол широкой дугой и останавливается напротив, присев на корточки. Она надеется, что выглядит очаровательно — или хотя бы приемлемо, — когда складывает предплечья на краю стола и опирается на них подбородком. Профессор Аккерман тут же реагирует на ее появление — стягивает очки с переносицы и прикрывает крышку ноутбука, чтобы не закрывала лицо Ханджи. — Доброе утро, профессор Аккерман, — довольно тянет она и склоняет голову, почти ложась щекой на собственную руку. На первый взгляд Леви не меняется в лице, но Ханджи настолько близко к нему, что замечает, как его зрачки на мгновение расширяются, а затем снова сужаются, сфокусировавшись на лице напротив. — Доброе утро, Ханджи, — едва заметно улыбается он. — У вас всё хорошо? После всех их последних диалогов, снова слышать пресловутую вежливость в обращениях, отвратительно непривычно, словно они откатываются назад по скользкой горке, которую сами же соорудили. Но Ханджи не идиотка, она понимает, что Леви не собирается жертвовать своим положением лишь для того, чтобы умаслить студентку. — Всё в порядке, — кивает Зоэ, и Леви отвечает короткой улыбкой — такой же, какая мелькает на губах Ханджи с того момента, как она оказалась напротив него. — Я зайду к вам после пар, чтобы обсудить курсовую? — Да, конечно, — соглашается Аккерман. — У меня последнее занятие заканчивается в три-тридцать. — Я знаю, — говорит Ханджи и лишь мгновением позже понимает, что сказала лишнего. Леви не выглядит удивлённым, будто тот факт, что Ханджи знает его расписание, уже не является открытием, но ей всё равно немного стыдно. Она добавляет: — у меня тоже. Это едва ли смягчает ситуацию, но по крайней мере она сама себе внушает, что не усугубляет положение внезапными открытиями. — Тогда увидимся после занятий, — прощается Леви. Ханджи не обижается — очевидно, что он делает это ради них обоих. Она кивает послушно и стремительно покидает аудиторию, направляясь в сторону собственной. Общение с Леви ощущается как бесконечный полёт над пропастью — внезапный взлёт так высоко в небеса, что дух захватывает, а под ногами на десятки метров остаётся лишь твёрдая земля, удар о которую раздробит все внутренности. Леви обладает этой способностью — собрать Ханджи воедино, но и расколоть на сотню кусков не только внутренности, но и чувства. Она отдаёт себе отчёт в том, что будет больно. Привязываться, привыкать, позволить своим чувствам прогрессировать и разрастаться, захватывая всё больше и больше пространства сознания, равносильно медленному самоистязанию, в итоге приводящему к неутешительному финалу. Ханджи знает, как это бывает, знает, что Леви рано или поздно наскучит её общество и глупые чувства, которыми она его неосознанно окутывает — он взрослый мужчина, который вот-вот захочет обзавестись семьёй и наверняка будет искать себе в жены подходящую женщину, а Ханджи так и останется для него не более, чем студенткой, которая впервые познала, что такое искренние чувства. Она не ребёнок, но между ними всё ещё пропасть в восемнадцать лет, которую без дополнительного оборудования не перелететь, не преодолеть. А Леви, вероятнее всего, даже не будет искать возможности. — Нифа, — внезапно шепчет Ханджи. Сидящая рядом Нифа оглядывается на неё, услышав своё имя. — Что такое? — она бросает взгляд на профессора Пиксиса, проверяя заметил ли он, как двое его студенток отвлекаются во время лекции. Его голос громкий и резкий, так что их короткие шепотки едва ли привлекают внимание. — Ты сейчас встречаешься с кем-нибудь? Вопрос, скорее всего, внезапный, учитывая, что они не то чтобы часто обсуждают личную жизнь друг с другом. Нифа — приятная и милая, тоже тяготеет к знаниям и ни разу не давала Ханджи повода думать о ней плохо. Она задумывается на секунду, будто вопрос слишком тяжёлый даже для неё, но так или иначе говорит: — Всё сложно. У Ханджи тоже «всё сложно», но она едва впихивает то, что происходит между ней и профессором Аккерманом в границы этого понятия. «Всё сложно», потому что она влипла по самые уши и не знает, как выбраться оттуда, не потеряв по пути остатки своего самообладания. — Это кто-то, кого я знаю? — спрашивает Ханджи, чтобы не обрывать на полпути едва зародившийся диалог. — Скорее всего, — кивает она. — Он не из нашей группы, но из университета. Ханджи пытается вспомнить, видели ли когда-то, чтобы Нифа общалась с кем-то из других студентов, и с горечью осознает, что вообще едва ли может вспомнить, когда следила за кем-то, кроме профессора Аккермана. — Понятно, — выдыхает она. Строчки в тетради расплываются, будто Ханджи собирается вот-вот расплакаться. И Нифа, вероятно, замечает это. — Почему ты вдруг спросила? Проблемы в отношениях? — она наклоняется, чтобы сочувственно заглянуть Ханджи в лицо, спрятанное за густыми боковыми прядами и чёлкой. — Да, — голос ломается и хрипит на выдохе. Она вдруг осознаёт, что впервые вообще говорит кому-то о своих чувствах к Леви, пусть и завуалированно, не называя имени и каких-либо координат опознавания. — Думаю, человек, в которого я влюблена, не испытывает ко мне тех же чувств. — Ты уверена, что это так? — пальцы Нифы мягко касаются предплечья Ханджи, привлекая внимание. — Вы говорили об этом? Он сам так сказал? Ханджи отрицательно качает головой. Вероятно, они никогда не поговорят об этом, потому что Леви не собирается обрекать Ханджи на страдания, как и сам не хочет сталкиваться с проблемами на работе. — Не совсем, — качает головой Зоэ. — Но и мои очевидные чувства не принял. Знаешь, у нас тоже «всё сложно». Нифа понимающе кивает и чуть отстраняется. Её губы сжаты в узкую полоску, когда Ханджи смотрит на неё, ожидая, скажет она ещё что-то или предпочтёт промолчать. Она ожидает, что Нифа решит не комментировать происходящее, как минимум из-за того, что они не считают друг друга хорошими подругами и пытаться наладить этот контакт хоть и не поздно, но довольно сложно. Однако, Нифа удивляет. Она не смотрит на Ханджи, когда выдыхает ещё тише чем прежде: — Ты ведь про профессора Аккермана говоришь? У Ханджи сердце падает куда-то на дно желудка, бултыхаясь в остром желудочном соке, разрушаясь кислотностью и распадаясь на атомы. Подступающая тошнота обещает мучить до конца дня, независимо от того, что Ханджи придумает в качестве ответа. Нифа попадает прямо в цель — и это самое очевидное подтверждение того, что Леви, как и все вокруг, наверняка видит Ханджи насквозь. — Не волнуйся, — говорит она. Ханджи уже плевать, что она говорит — её мутит и кроет, как при простуде, жар и дрожь расползается по телу липкой влагой. — Я никому не расскажу, просто я давно заметила, что ты меняешься на занятиях с ним. Это, — она наивно улыбается, будто не стоит прямо сейчас подошвой массивных зимних ботинок прямо на сердце Ханджи, — что-то вроде прощупывания почвы. — Нифа, это, — Ханджи не знает, что сказать. Хочет, конечно, всё отрицать, потому что не желает испортить едва-едва устоявшееся хрупкое доверие между ней и Леви, но и врать Нифе, когда она говорит, что чувства Ханджи видны невооружённым глазом, не имеет смысла. — Да я думаю, что и у него что-то есть к тебе, — улыбается она. В глазах та непоколебимая уверенность, которой не хватает самой Ханджи, и она цепляется за неё обеими руками — хочет еще и зубами, но вряд ли Нифа оценит. — Это моё наблюдение, так что не воспринимай мои слова серьёзно, я не хочу, чтобы из-за этого ты наделала глупостей. Ханджи наделает. Иногда ей кажется, что в ней куда больше глупости, чем здравого смысла. Она прёт напролом там, где стоило бы откопать своё смущение — в конце концов, не каждое желание может быть исполнено. Но Леви — больше, чем просто желание, он жажда, мечта и стремление, и Ханджи хочет всецело обладать им. Она готова отдать всё самое важное и ценное, что у неё есть, ради возможности быть ближе к нему. И хоть её место в первом ряду едва ли похоже на Хлидскьяльв, но именно оттуда она видит абсолютно всё, а центром этого «всего» становится Леви Аккерман. Она улыбается внезапным мыслям о том, что Леви так иронично становится её Герд в мире, Ётунхейме, заполонённом великанами, и Нифа толкает её плечом, заметив лукавую улыбку. — Ханджи, не делай глупостей, — взывает она снова. — Ты потом проблем не оберёшься. — Я не могу, — признаётся Ханджи. — Это выше моих сил. Меня буквально тянет к нему, как сумасшедшую. — Я знаю, что такое любовь и как сложно с этим бороться, — говорит она, наклоняясь вперед, чтобы заглянуть Ханджи в глаза. — Но ты не должна решать всё за вас обоих. Не порти себе жизнь. — Она уже испорчена. — Что ты уже сделала? — в ужасе шипит Нифа. Она тянет Ханджи за рукав, заставляя её посмотреть прямо в глаза. — Только не говори, что вы переспали. — Нет, — у Ханджи мурашки вспарывают позвоночник, когда она представляет, что Леви мог бы поддаться ей в тот вечер, если бы профессор Смит не вошёл в кабинет, что они могли бы заняться сексом прямо на его столе, что Леви мог быть нежен с ней, узнав, что Ханджи хочет его так невыносимо сильно. — Я его поцеловала. — Ханджи, — обезоруживающе шепчет Нифа. Она не звучит осуждающе, но каждый её вздох и движение буквально сквозят разочарованием. — Какая же ты дурёха. Остаётся надеяться, что он не такой идиот. Ханджи хочет возразить, но не может, не имеет оснований — Нифа во многом права, но и не права во всём одновременно. Ханджи — не более чем слабая девушка, наполненная эмоциями и чувствами, и Леви — тот, кто на эти чувства не отвечает, хотя Ханджи понимает, что должен. Наверное, в какой-то гипотетически существующей вселенной, она могла бы принять его прямой отказ, страдать, затем смириться, пережить это как ночной кошмар, стирающийся уже ко второй половине дня, оставить всё это как воспоминание где-то на задворках сознания, возвращаясь исключительно в дни самого всепоглощающегося отчаяния, возможно, она даже смогла бы двигаться дальше со временем, когда Леви Аккерман уйдёт из её жизни навсегда, как уходят абсолютно все без исключения. Но она не хочет. Она идёт к нему после занятий, совершенно измотанная за день, потерявшаяся в череде мыслей о нём и волнений о том, что в любой момент Леви может передумать — писать с ней курсовую, дышать одним воздухом, видеть в пределах досягаемости, да что угодно. Волнение почти становится невыносимым к середине дня, хотя, казалось бы, должно было поутихнуть. — Как ваш день, Ханджи? — с мягкой улыбкой спрашивает он, и Ханджи рвёт на части изнутри от невозможности просто кинуться ему на шею, уткнуться носом в пропахший мускусом и деревом пиджак, вдохнуть полной грудью запах, заменяющий кислород, возможно, если смелости будет достаточно, коснуться губами мурашчатой кожи. — Всё в порядке? — мгновение спустя тянет Леви. — Да, всё хорошо, — Ханджи проходит к своему привычному месту — прямо напротив, в первом ряду, — с глухим ударом бросает сумку на парту и не находит в себе силы обернуться. Она отчаянно, наивно верила всё это время, что, сблизившись с Леви, почувствует облегчение, будет довольствоваться тем, что он говорит с ней, улыбается ей и искренне спрашивает всё ли хорошо, завидев неладное, а на деле же каждая её клеточка гниёт внутри, отказываясь работать на расстоянии от него. Это невыносимо, и Ханджи эта невыносимость кажется почти смертельной, подкашивающей и болезненной. Возможно, это действительно всего лишь юношеский максимализм, полный нигилизм проявляющихся чувств и упаднический настрой из-за невозможности что-либо исправить. И Ханджи так невыносимо грустно от этого. — Ханджи, — зовёт Леви. Ханджи боится смотреть ему в глаза, потому что знает, что он прочитает все её чувства, едва взглянув, но Леви зовёт снова, и его голос практически магнитом разворачивает её на сто восемьдесят градусов — прямо к его лицу напротив. — Я же вижу, что что-то не так. Ты не приболела? — Нет, — отрицательно качает головой. — Просто день тяжёлый, устала. — Тогда может обсудим в другой раз? Времени предостаточно. Ханджи ломает изнутри от невыносимого выбора — остаться тут, продлив мгновение рядом с профессором, или уйти домой, попробовав угомонить в тишине и одиночестве весь тот шквал эмоций, что бушует внутри. Она молчит, и Леви, спустя короткую минут, принимает решение за них обоих. — Решено, по домам. Она не смеет возразить, хотя желание сделать это велико, а лишь подхватывает свою сумку, перекидывая через голову, и направляется к выходу, побыстрее прочь из кабинета, в котором почти задыхается. Она боится, что снова потеряет контроль над собой и разрыдается — глупая маленькая девочка, обиженная на свои же чувства. — Ханджи, — окликает её Леви. Она замирает, но не поворачивается, надеясь, что он обойдётся простым «до завтра», но вместо этого Леви хватает пальто из шкафа и быстро равняется с ней. — Я не отпущу тебя одну в таком состоянии. — Всё в порядке. — Нет, не в порядке, я тебя подброшу, — отрезает он, и Ханджи чувствует его узкую ладонь с длинными пальцами на своей спине, подталкивающую к выходу. Он терпеливо дожидается, когда Ханджи, очевидно витающая в облаках, заберёт из гардероба свою куртку и не сводит с неё глаз всё время, пока они идут по парковке. В салоне тепло, и Леви позволяет себе сбросить назад портфель и шарф, не торопясь заводить двигатель. Он смотрит, как Ханджи усаживается на соседнем сиденье, неловко складывая на коленях сумку и шапку. — Вот теперь можем поговорить начистоту, — упрямо требует Леви. — Что-то случилось? — Нет, правда, это ерунда, — от того, насколько требовательным и серьёзным звучит голос Леви, Ханджи едва сдерживает слёзы — никогда не была плаксой, а теперь рыдает, едва оказавшись лицом к лицу с интересующим её мужчиной. — Давайте поедем. Леви не спорит, заводит двигатель и трогается с места, выезжая с парковки. Ханджи наблюдает в боковом зеркале, как университет уходит всё дальше, пока не исчезает окончательно. Они едут в тишине, но каждую минуту взгляд Леви касается лица Ханджи — он неожиданно встревожен и от этого у Ханджи в желудке распускается нечто шипастое и дикое. Её мутит и хочется сжать желудок в ладони, чтобы прекратил барахлить. — Проклятье, — шепчет Ханджи и сама же саркастично хмыкает. Леви смотрит на неё, когда останавливается на светофоре. — Кого проклинаешь? — Просто вспомнила, — отмахивается она. — Нет проклятия страшнее любви. Звучит донельзя напыщенно и грубо, к тому же совершенно неуместно сейчас, когда Леви слышит каждое её слово. Она чувствует себя жалко, но надеется, что профессор Аккерман не собирается ее жалеть. — Сатору Годжо, значит? — внезапно выдыхает он. Ханджи удивлённо поворачивается, никак не ожидая, что её тридцатисемилетний профессор философской антропологии сможет понять это. А Леви действительно понимает, если судить по его слабой улыбочке, мягко касающейся одного уголка губа. — Скорее, Тоджи Фушигуро, — говорит Ханджи. Леви удивлённо зыркает на неё. — Неожиданно. Не слишком уж неожиданно, честно говоря, но Ханджи не спешит объяснять это — просто времена, когда она считала Итадори эталоном мужской привлекательности, давно прошли. Она просто пожимает плечами. Настроения на разговоры совсем нет, не смотря на то, что она отдаёт себе отчёт в том, что подобные моменты, когда они остаются наедине, а Ханджи может всецело завладеть вниманием Леви, будут появляться крайне редко. — Как прошёл ваш день, Леви? — выдавливает она из себя. Профессор задумывается на секунду, пожимает плечами неопределённо и с той же крошечной улыбкой говорит: — Ничего особенного, обычный день. Хотела бы Ханджи иметь то же хладнокровие, что и у её преподавателя, говорить, что сегодня «обычный день», улыбаться так беспечно, а не разрываться изнутри в попытках отпустить накопившееся напряжение. Она не выдерживает, крылья рвутся от потоков ветра и она падает в беспросветную глубину пропасти под её ногами. Веры в то, что Леви поймает её в полутора метрах от земли — нет. Она хочет попросить его остановить машину, вдохнуть свежего воздуха, а потом сигануть с моста, мимо которого они будут проезжать через пару минут. — Ханджи, — снова зовёт Леви. Ханджи оборачивается. Леви не смотрит на неё — сосредоточен на дороге, — и Ханджи позволяет себе несколько секунд понаблюдать за тем, как дрожат его ресницы при моргании, подскакивает вверх-вниз Адамово яблоко, когда он сглатывает, покачивается выбившаяся из укладки прядь волос. Леви невероятно красив, до дрожи, до ватных коленок желанен и невыносимо, непреодолимо далёк. — С тобой точно не всё в порядке, ты слишком тихая. — Голова болит, — говорит она первое, что приходит. Врёт безбожно, но Леви ведь об этом не узнает, так что какая разница. — Почему не сказала? — Уже приняла обезболивающее, не важно, — она некрасиво отмахивается от ответа, но тем не менее не отворачивается от Леви — продолжает наблюдать, как он держится за руль одной рукой, касаясь расслабленными пальцами кожаной матовой обтяжки, и чуть прищуривается, когда вглядывается в дорожные знаки — у него нормальное зрение, разве что он носит очки во время работы за компьютером, так что это, скорее всего, просто глупая привычка. — Я волнуюсь за тебя, — говорит Леви, спустя почти пятнадцать минут тишины, нарушаемой лишь другими водителями и цоканьем поворотников. Они вот-вот подъедут к дому Ханджи, она уже замечает знакомые лица на тротуарах, с которыми иногда сталкивается в супермаркетах или на остановках общественного транспорта. — Ты в последнее время сама не своя. — Откуда вы знаете? — резонно замечает Ханджи. — Может я всегда такая. — Не такая, — кратко заключает Леви. Ханджи давит в себе надоедливый червячок надежды на то, что её профессор действительно смотрит на неё, когда Ханджи не видит. Может, Нифа права, а Зоэ просто слепа и глупа. — Следите за мной, профессор Аккерман? — лукаво тянет Ханджи — и откуда только берёт храбрость на подобное. Леви усмехается, выглядит почти уязвлённым, если бы не скачущие в глазах смешинки. — Прости меня за это, — выдыхает он и медленно паркуется чуть дальше дома Ханджи — то ли специально, чтобы не привлекать внимание, то ли случайно, минуя подъездную дорожку. Боковые стёкла его машины покрыты тонировочной плёнкой, так что вряд ли их видно снаружи при любом раскладе. И Ханджи соврёт, если скажет, что это не побуждает её думать о глупостях. Вместо вежливого «спасибо, что подвезли», вместо «до завтра» и «спокойной ночи», Ханджи думает о том, как подастся вперёд, прижимаясь к идеальным, желанным, любимым губам в какой-то совершенно безумной тяге почувствовать тепло и мягкость чужого рта. Она зависима — гораздо легче было раньше, когда она не знала, какой Леви Аккерман на вкус. Теперь же, когда она достигла перевалочного пункта на пути к финалу, мотивация дойти до конца становится почти принципом, приправленным чувствами. — Профессор Аккерман, — выдыхает Зоэ. — То есть Леви, — правит она мгновением позже. — Я обычно гораздо умнее, клянусь, и обещаю, что завтра буду вести себя правильно, но вы сейчас так близко, будто специально. На самом деле, Леви не становится ближе, просто Ханджи тянет к нему, словно магнитом, и она не сопротивляется этому — приближается медленно, тактично позволяя Леви выставить перед собой руку, останавливая и уберегая Зоэ от глупости. Он не делает этого, только смотрит в ответ своими серыми глазами, в темноте почти сливающимися с белками, почти прозрачными, глубокими, засасывающими Ханджи целиком в свои владения. Она действительно ждёт, что он оттолкнёт, потому что, очевидно, всё происходящее — ошибка, полёт её больной фантазии, подсказывающей, что у неё есть право вот так прикасаться, дышать горячим воздухом на сомкнутые губы, ждать, что Леви сократит это короткое расстояние между ними. Он не сокращает, но и не отталкивает, лишь ждёт, так же жадно опустив взгляд на губы Ханджи. Нет смысла сдавать назад, она уже выразила свои намерения, а у Леви была возможность прервать порочный круг её помешательства. Леви Аккерман на вкус как виноград, полотно чистой кожи и брызги солёной морской воды, как вкус свободы и душной аудитории без окон, как раннее утро и росистая влага на тонких лепестках белых цветов. И Ханджи упивается им сполна, захлёбывается в ощущениях, тает под ответными ласками его губ, когда Леви наконец размыкает их, касается горячим дыханием её рта и втягивает своим языком чужой. Голова кружится от желания и интенсивности чувств, жадности прикосновений и близости желанного тела, и Ханджи хватается дрожащими пальцами за отпаренный лацкан пиджака, боясь рухнуть без сил прямо на колени Леви, комкает в руках ткань с такой силой, что наверняка оставляет мятые полосы. Плевать, потому что Леви кладёт руку ей на затылок, прижимая ближе, словно потерять её тепло и расстаться с прикосновение сродни смерти. Ханджи не готова умирать сейчас, пока кислород ещё горит в лёгких, а на губах теплятся жадные касания чужих губ, пока Леви Аккерман держит её так, будто помечает как свою собственность, как нечто важное и желанное. И Ханджи ныряет в это ощущение с головой, подстраивается под чужой ритм, двигается ближе, двигается, двигается, двигается, пока не оказывается на водительском сиденье, вплотную прижатой к крепкому телу жадными и требовательными руками. У неё под кожей пылает и искрится, и она намерена растратить это наэлектризованное тепло целиком и без остатка, чтобы от собственных чувств не осталось ничего, кроме блаженного спокойствия. Леви оказывается донельзя жадным и изучающим, и Ханджи ложится в свою постель несколькими десятками минут позже, чувствуя прикосновения по всему телу, горящие и будоражащие. Кончики пальцев касаются раскрасневшихся губ, пытаясь воспроизвести чужие поцелуи, но тщетно — без прикосновений Леви всё не то. Она прячется под одеялом, принимая взвешенное решение оставить на себе следы его прикосновений, не смывать их до тех пор, пока фантомные ладони не прекратят сжимать её бёдра, а с губ не сойдёт покалывающее онемение. Она надеется, что ей приснится Леви Аккерман и его губы, жадно исследующие слишком обнажённые участки горячей кожи.