L

Он с трудом доезжает до своей квартиры, потому что безбожно тонет в мыслях и ощущениях, промахивается мимо коробки передач, на несколько минут зависает на светофорах, пока водители сзади не начинают нетерпеливо подгонять его громкими гудками. Руки дрожат, как у наркомана, требующего новую дозу, а пальцы жаждут касаний к телу Ханджи, не насладившиеся вдоволь. Вкус её губ отпечатывается на языке, сладкий от бальзама и свежий от мятной жвачки. Леви хочет сожрать собственный язык, как и надеется проглотить воспоминания о поцелуе Ханджи. Он идиот. Проклинает себя за несдержанность и слабость, но в то же время благодарит за то, что позволил Ханджи потакать своим желаниям. Она куда смелее, чем сам Леви, честнее и открытее — удивительно, как всё это подкупает и заставляет ослабить натяжение внутри. Он вытягивает воспоминания из собственного сознания, как вытягивал стоны изо рта Ханджи пару десятков минут назад, и с каким-то несвойственным себе спокойствием принимает тот факт, что его член стоит. Поцелуй Ханджи будоражит всё его естество, заставляя выйти вперёд первобытное желание обладать человеком, который нравится. Осознавать и признаваться самому себе в том, что Ханджи чертовски небезразлична, оказывается куда проще, когда он перестаёт насиловать своё сознание запретами и мыслями о том, что совершает ошибку за ошибкой. Это неизбежно — рано или поздно эта стена бы рухнула, освобождая из оков потаённые желания, которые вызывает в нём эта невыносимая девушка, и Леви больше не сможет сопротивляться им. Уже не может — да и не хочет. Позволяет своему телу взять верх над разумом, подчиняясь механизмам и потребностям, он опускает ладонь на вздыбленную ширинку, под которой легко угадываются очертания напряжённого члена. Колкие мурашки терроризируют каждый его позвонок, заставляя напрячься всё тело — каждый миллиметр мышц и кожи, требующий чужих прикосновений. Если не считать поцелуй с Ханджи, Леви не целовал никого уже больше года и столько же не занимался сексом. Быстрая мастурбация перед экраном ноутбука не кажется верхом идеала в снятии напряжения, так что горящие на его губах прикосновения Ханджи и всё ещё бурлящие на самом краю сознания воспоминания о её вкусе и запахе, становятся почти равными полноценному присутствию человека. Он гладит свой член сквозь брюки, раздвигает бёдра чуть шире, съезжая ниже по дивану, и принимает реальность, в которой собирается подрочить на свою студентку, младше него на добрые полжизни. Это безумно и он будет гореть в аду за это, но прямо сейчас все муки совести становятся не громче фонового шума, заглушенного тихими стонами Ханджи, которые она издавала, пока скользила своими губами по губам Леви. Он будто до сих пор ощущает, как она прижимается своими бёдрами к его и горячей промежностью к его возбуждённому члену. Он не уверен, что она отдавала себе отчёт в том, что делает, когда подавалась вперёд тазом, то и дело проскальзывая по вздыбленной ширинке. Если бы Леви не остановил её, не отстранил мягко за плечи, она наверняка нырнула бы пальцами в его штаны, нащупывая член. Они занялись бы сексом прямо в машине, игнорируя все правила приличия и морали, и Леви не жалел бы об этом ни секунды, целиком утопая в своих желаниях, как утопал бы в её горячем теле. Дрожащие пальцы стягивают брюки и бельё ниже по бёдрам, и Леви обхватывает член крепким кольцом у самого основания, утягивая собственное сознание в фантомный мир, в котором Ханджи снимает перед ним одежду и раздвигает худые колени, позволяя Леви припасть к клитору языком и губами и проникнуть пальцами во влажные розовые складки. И от невыносимой фантазии об этом, член начинает течь прямо на живот. Леви уверен, что Ханджи очень чувствительная и точно была бы послушной с ним, почти покорной, от чего дрожь под кожей и невыносимые мурашки предвкушения атакуют уже сейчас. Он хочет быть с ней, хочет быть внутри неё, толкаться, обнятый скользкими горячими стенками, пока пульс не наберёт запредельную скорость, заставляя замедлиться до тягучих и глубоких фрикций, вытягивающих из Ханджи громкие бесстыдные стоны удовольствия. Пальцы влажные и скользкие от предэякулята, когда он размазывает его, текущего из уретры, по ладони, улучшая скольжение. Ханджи на внутренней стороне век улыбается шире, наклоняется, оставляя горячий и мягкий поцелуй на шее Леви, и от этой фантазии мурашки одолевают затылок. В его голове собственная рука заменяется тонкими длинными пальцами с аккуратными ноготками, они ведут по стволу с лёгким нажимом, сдвигают крайнюю плоть к головке, и от особенно тягучего скольжения по уздечке Леви гнёт в пояснице. — Ханджи, — против воли выдыхает он и сам пугается того, что делает это. В тишине квартиры в ответ не доносится ни звука, только Смит перекладывается с одного яруса кошачьего дерева на другое — возможно, чтобы лучше видеть, как его человек жалко стенает чужое имя. — Блять, — добавляет он, обессиленный, но ладонь всё равно продолжает с нажимом ласкать возбуждённый член, порозовевший, истекающий смазкой. Ханджи в его голове всё никак не может угомониться — следует за его движениями горячим ртом, скользким упругим языком очерчивая увитый венами ствол. Мышцы под кожей пульсируют от жара и напряжения, но подступающий оргазм притормозить не получается, как бы не старался напрячь мышцы живота и сжать яички пальцами. Яркие образы в голове подстёгивают дрочить быстрее и сильнее, чем больше обнажённой кожи появляется на теле Ханджи и чем больше прикосновений она себе позволяет. Тугая струя спермы толчком выплёскивается на живот, разрезая его аккурат вдоль прямой мышцы живота, и пальцы ног поджимаются от яркой вспышки блаженного удовольствия от бёдер до паха и груди. На внутренней стороне век пляшут цветастые блики, складываясь в очертания профиля Ханджи, чей рот приоткрыт, а глаза зажмурены, встречающей всполохи оргазма. Леви кажется, что он сходит с ума — иначе почему воображение рисует Ханджи такой реальной, почти осязаемой, как галлюцинации, и почему на кончиках пальцев покалывает так, будто он действительно касается её тела в это мгновение. Оргазм расслабляет всё его тело, опустошает не только протоки, но и сознание, и он впервые за долгое время чувствует себя разорванным на части и будто истекающим кровью, не в полной мере понимающим, что происходит с его жизнью. Он бесстыдно катится по наклонной в старой телеге с поскрипывающими колёсам и мирится с тем, что внизу его ждёт либо пропасть, либо Ханджи — ничего из этого не заканчивается хорошо. Либо его собственная смерть, либо смерть Ханджи. Он не хочет ни того, ни другого, но набранная скорость уже не позволяет ему свернуть с этого пути, остаётся только надеяться, что Ханджи окажется достаточно умной, чтобы отойти в сторону. Он смывает с живота подсохшую сперму и долго и бессмысленно стоит под горячими струями воды, прислонившись рукой к кафельной плитке. Абсолютная пустота селится в голове — впервые за долгое время он не думает ни о чём. Моется, вытирается, отточенными до автоматизма движениями кидает вещи в стиральную машинку и идёт на кухню, чтобы заварить чай. Он не уверен, что ел сегодня. Но при упоминании и виде контейнера с салатом в холодильнике, тошнота поднимается впритык к горлу, готовая вот-вот вырваться наружу. Леви с силой захлопывает холодильник, принимая условия игры от организма. Удивительно, но чай всё ещё кажется вкусным, когда Леви делает торопливый глоток — жидкость не обжигает, но приятным теплом прокатывается по пищеводу и оседает в желудке. Он завидует Смиту — кот занимает самую широкую качель на кошачьем дереве и сладко дрыхнет, совершенно не беспокоясь о том, что хозяин не находит себе места. Телефон, весь вечер лежащий рядом, молчит. Он говорит себе, что не ждёт от Ханджи сообщения, но почему-то при каждом редком уведомлении хватает смартфон в руки, проверяя в первую очередь мессенджер, в котором у них с Ханджи висит диалог. Они никогда не общались о чём-то постороннем, кроме университетских дел и того единственного раза, когда Леви в ужасе пытался дописаться до Ханджи, чтобы узнать её местоположение. Он не знает, что можно сказать сейчас, когда едва сам разобрался с сумбурным потоком беспокойства, но желание отправить сообщение ощущается невыносимым. «Всё в порядке?» Он знает, что в порядке, потому что, прежде чем уехать, сам дождался, пока Ханджи скроется за входной дверью и закроет её на замок. Ханджи читает сообщение почти моментально, будто так же изводила себя ожиданием весь проклятый вечер. И так же быстро отвечает: «Всё хорошо, только что из душа». В диалоге она кажется более сдержанной, чем в реальной жизни — хотя в последнее время, когда им удалось немного сблизиться, Ханджи и в университете становится более тихой. Возможно, занята собственными мыслями, не оставляя ресурса на социализацию, а возможно хочет казаться более серьёзной рядом с Леви. Он отмахивается от мыслей о том, что его присутствие подавляет эмоциональность Ханджи — эти мысли самоуничижительны и не ведут ни к чему хорошему. «Хорошо, тогда спокойной ночи, увидимся завтра» «Спокойной ночи», — пишет Ханджи и добавляет следующим сообщением три одинаковых розовых сердечка. Леви мог бы выдержать одно, но сейчас их три и оставить сообщение без ответа кажется слишком жестоким. Он отправляет три чёрных сердечка-эмодзи и откладывает телефон на прикроватную тумбу. Часы показывают четверть двенадцатого, когда Леви заползает под одеяло, ставит будильник на семь утра и натыкается на непрочитанное сообщение. Цифра «1» на диалоге с Ханджи запускает в груди какое-то необыкновенно тягучее волнение, и Леви тут же жмёт на неё. «Мне понравилось целовать вас, Леви, спасибо, что позволили» От формулировки, которую выбрала Ханджи, Леви корёжит и кроет. Желание разорвать в клочья одеяло, а заодно и подушку, собственную пижаму и всё, до чего дотянутся руки, слишком велико. Ханджи думает, что Леви «позволил», тогда как сам Леви считает, что стал катализатором их поцелуя. Он жаждал этого не меньше, чем сама Ханджи, грезил об этом в самых смелых и потаённых мечтах и, когда наконец судьба подарила ему такой шанс, он его не упустил. «Я хотел поцеловать тебя очень сильно, Ханджи. Это не позволение с моей стороны, это наше двухстороннее желание», — пожалуй, это самое искреннее признание, какое Леви позволял себе в последнее время. Клубок из лжи и фальши начинает постепенно распутываться, обнажая неприятные узлы-запреты, которыми Леви себя окружал на протяжении последних месяцев — или лет. «Вы даёте мне надежду» Леви собирался отложить телефон в сторону, чтобы оставить этот диалог до утра, хотя бы одну ночь за последние месяцы позволить себе провести во сне, погрузившись в блаженное неведенье, но Ханджи тапает по кнопкам быстрее, чем Леви думает. «Если она тебе необходима — да, даю» Он знает, что совершает непоправимую ошибку — держался так долго, чтобы в итоге причалить к тому берегу, от которого грёб всё это время. Ему плевать. Впервые настолько плевать. Ханджи читает его сообщение, но больше ничего не отвечает, так что Леви, пробуравив экран ещё пару минут, откладывает телефон на прикроватную тумбочку, напоследок проверяя будильник ещё раз. Завтра ожидается достаточно лёгкий день. Они с Ханджи не договаривались ни о чём, но он предполагает, что она придёт к нему в аудиторию, чтобы решить вопрос с курсовой работой. До дедлайна далеко, но, зная ответственный подход Зоэ, Леви понимает, что ей необходимо начинать уже сейчас. В университет он приходит раньше обычного, несмотря на то, что задержался под душем чуть дольше, понежил Смита, развалившегося на кошачьем дереве, и неторопливо съел омлет, запивая чёрным чаем. Группа Ханджи должна быть в другой части университета — Леви никогда не следит за её расписанием, но иногда в диалогах она может обронить эту информацию вскользь. А он всегда запоминает. О Ханджи приятно думать, а видеть — ещё приятнее. Он никогда не делает этого специально, но постоянно натыкается на неё в коридорах, будто не случайность, а какая-то неведомая сила сталкивает их вместе. Леви нравится это и также сильно он это ненавидит — возможность забыть о ней, перестать думать и фантазировать просачивается сквозь пальцы с каждым разом всё быстрее, чем чаще Ханджи маячит у него перед глазами. Он сдаётся, он на грани, он полностью погребён под слоем чувств и противоречий и ему действительно становится плевать на то, что будет дальше, когда «сейчас» — это поцелуи Ханджи и её присутствие рядом с ним. «Придёшь сегодня после пар?» — пишет он. Понимает, что выглядит жалким и поверженным, но всё это отходит на второй план перед возможностью снова услышать, как Ханджи смеётся. «Приду», — коротко отвечает Зоэ, и Леви едва-едва улыбается, откладывая телефон в сторону. Студенты начинают забиваться в аудиторию. Он не уточняет, для чего ждёт Ханджи в аудитории, да и она сама не спрашивает, но приходит вовремя, когда лекция Леви заканчивается и студенты вываливаются из аудитории. Он слышит голос Ханджи за дверью, весело с кем-то препирающийся, прежде чем она входит в кабинет, тихонько прикрывая за собой дверь. На её губах сияет счастливая улыбка, так что и Леви позволяет себе тихонько улыбнуться, кивая в знак приветствия. — Добрый день, профессор, — лукаво тянет Ханджи, подходя к трибуне. Она смотрит на него, становясь в полоборота, опирается локтем о деревянную полку и ждёт. Выглядит такой очаровательной в светло-зелёной блузке с широкими рукавами-фонариками и классических чёрных брюках, что Леви не отказывает себе в удовольствии рассмотреть её. — Добрый день, Ханджи, — отвечает он спустя долгие полминуты. — Вы вроде как собирались недавно обсудить курсовую. Ханджи смеётся, прячет губы за ладошкой, а глаза за передними прядями волос — очевидно, она шла сюда не для того, чтобы обсуждать курсовую. И Леви, в общем-то, не заинтересован в этом тоже, но теперь, будучи научным руководителем Ханджи, обязан проконтролировать процесс. — Вам очень идёт этот костюм, профессор, — улыбается Зоэ. — Давно хотела сказать. Губы Леви поджимаются в негодовании, соблазн подыграть её игривому настроению слишком велик, но в памяти всё ещё живёт тот день, когда Ханджи внезапно поцеловала его прямо в аудитории. Так что Леви предпочитает отложить этот диалог на потом, вежливо бросая короткое: — Спасибо. Ханджи, похоже, считывает его настроение, потому что совершенно не расстраивается, только отталкивается от трибуны и торопится занять привычное место в первом ряду. — Хорошо, — кивает она. — Давайте обсудим мою курсовую. — Какие есть идеи? — Их слишком много, — усмехается Ханджи. — Я надеялась, вы поможете. — Обычно это означает, что нет ни одной сформированной, — саркастично тянет Леви. — Несправедливо, — взрывается Ханджи, её взрыв — это округлённые в возмущении глаза и широко раскрытый рот. — У меня есть наброски. Просто они все немного странные. — Вы на кафедре антропологии, Ханджи. Здесь странность — половина дисциплины. Что там? Ханджи встряхивает свою сумку, рыщет внутри в поисках чего-то, а в следующую секунду кладёт на парту тетрадь на кольцах. — Мне стоит напомнить, что курсовую принимают в распечатанном виде? — судя по взгляду Ханджи, шутку она оценивает по достоинству. Переворачивает корку и читает то, что начеркано вверху страницы. — Человек со стороны? — тихонько говорит она и мнётся, не решаясь продолжать. — Ханджи, — критично тянет Леви. — Тебе нужно разрешение, чтобы что-то говорить или у тебя какой-то внезапный лимит на слова? Проигнорировав колкость, Ханджи вздыхает, улыбается, смотрит в свою тетрадь и наконец произносит: — Мне интересно, можно ли как-нибудь избавить мышление от человеческой тюрьмы? Уйти от антропоцентризма. Мы ведь всё рассматриваем через себя, как будто человек — мера всех вещей, а я хочу попробовать увидеть реальность как она есть, то есть, не ограничиваясь человеческим восприятием и прочими ограничениями. Леви уже знает и давно понял, что если дать Ханджи волю, она не замолчит ни на секунду, будет ворочать слова во рту, перескакивая с одного довода на другой, пока не иссякнут силы. Ему это, вообще-то, нравится. — Хотите перейти от человека к чему-то другому? — увлечённость Ханджи цепляет его как преподавателя, и Леви хочет поощрять каждую её инициативу. — Нет? — Для этого нужно совершить трансгрессивного акт. Преодолеть и разрушить ценности и структуры, на которых вообще держится человеческое как категория. — Я, кажется, не совсем это имела в виду. Она берётся за темы, в которых не сильна, но в итоге преподносит это так, что становится понятно — она сделала всё, чтобы начать в этом разбираться. И эту искру и тягу к знаниям, горение тем, что Ханджи любит, Леви хочет поддерживать. Он хочет поддерживать Ханджи целиком. — Тогда спросите себя, зачем вам это. Что именно вы хотите получить, отделившись от человеческого? Бессмертие, превосходство, новый способ мышления? — Нет, я, — неловко тянет Ханджи. Но несмотря на заминку, вслушивается в каждое слово Леви, ловит каждый звук, буквально в рот заглядывает. — Или вас интересует сохранение сознания вне биологических ограничений? — Думаю, я действительно просто хотела посмотреть на человека со стороны? — Подобные вопросы начинают иметь смысл только тогда, когда мы говорим об апокалипсисе. — Уничтожение планеты, к которому мы, вероятно, рано или поздно придём. Если ваша задача — спасти человечество, тогда есть смысл отделиться от человеческого в поисках способов сохранения разумной жизни. Иначе это просто интеллектуальная игра. — Это очень радикально для первой встречи. — Философская антропология редко бывает умеренной, — Леви позволяет себе коротко улыбнуться, расслабляя этим не столько себя, сколько Зоэ. — Из актуального можете посмотреть на трансгуманизм, киберкультуру и технологический оптимизм. А ещё почитайте Ника Ланда и Дессауэра. Хотя сначала решите, действительно ли вы хотите избавиться от человеческого, и насколько это антигуманно. Оставлю вам на подумать мысль Ларюэля, немного перефразировав: философия жаждет аннигиляции, стремится ко всему сверхчеловеческому и слишком человеческому, отказываясь, как раз-таки, от человеческого. Подумайте, соответствует ли это на самом деле вашим желаниям. Ханджи, похоже, начинает думать прямо в аудитории, может именно поэтому они задерживаются на добрых два часа, получая по итогу ёмкую формулировку для курсовой работы, не отклоняясь ни на йоту от темы, которую Ханджи так хотела с самого начала: «Феномен постчеловека в перспективе апокалипсиса». Леви ждут увлекательные дни и ещё более увлекательные диалоги. Зоэ требует подзаголовок, Леви заставляет её подумать самостоятельно, когда она окажется дома и попытается уложить в голове всю ту информацию, которую получила за последние два с половиной часа, и список литературы из двадцати пунктов. На улице слякотно и прохладно, когда они покидают стены университета. Леви видит, что Ханджи хочет спросить что-то, мнётся, не зная как подступиться, так что Леви перехватывает зонт в другую руку и останавливается, заставляя Ханджи повернуться к нему лицом. — Мы что-то ещё не обсудили? — Леви не идиот, но и гадать, что и почему поселилось в этой голове, он не собирается. — Скажи. — Вы говорили, что у вас есть книги, — начинает Ханджи. Вообще-то совсем не издалека, почти в лоб, без стеснения демонстрируя намерения — Леви действительно говорил и не собирается отнекиваться, но подтекст её слов настолько очевидный, что можно даже не притворяться. — Да, — кивает Леви. — Принесу их тебе завтра в университет. — Но я могла бы уже сегодня начать что-то конспектировать, — она упрямо и смущённо улыбается, неловко подцепляя пальцем торчащую прядь волос, но та всё равно падает вперёд, и Леви приходится спрятать свободную руку в карман, чтобы не потянуться к ней в попытке убрать непослушные волосы. Два абсолютно глупых чувства начинают борьбу внутри его мозга — поддаться её очаровательной мордашке и позволить ей сесть в машину или отправить домой на автобусе, чтобы не думала, будто имеет способность манипулировать им. Но она, похоже, имеет, потому что Леви говорит «ладно, пойдём» и даже открывает ей правую дверь, прикрывая острый край дверного проёма над её головой своей рукой, чтобы ненароком не ударилась. Леви давно никого не приводил домой. С тех пор, как их отношения с Петрой закончились, а работа и последующая заинтересованность в Ханджи заменили тягу к другим женщинам. Теперь она стоит на пороге его квартиры в своей очаровательной бледно-зелёной блузке и переминается с ноги на ногу, будто не была инициатором внезапного вторжения в чужую собственность. Леви с любопытством оглядывает эту картину, отмечая, насколько лаконично Ханджи вписывается в окружающую её обстановку — будто была создана, чтобы однажды переступить этот порог. — Возьми тапочки на полке и заходи, — говорит он и направляется прочь из прихожей, надеясь, что своим побегом сможет усмирить разбушевавшееся сердце.