H

— Ханджи, — зовёт он с предыханием. — Тише-тише, успокойся. Она не может сказать как и почему снова оказывается у Леви на коленях, сжимает его плечи пальцами и жмётся бёдрами к его паху, пытаясь унять щекочущее ощущение под кожей. Сердце лихорадочно трепещет в груди, отбивая ритм, подозрительно похожий на имя Леви, щёки и уши горят всё сильнее, чем развязнее и смелее двигаются ладони и губы Ханджи. Она не в порядке, сжимает пальцами шею Леви с той же силой, с какой её тело напряжено и дрожит. Она хочет потереться о его пах своим, понежить чувствительную вульву, заставить Леви стонать под собой от возбуждения и желания, чувствуя его сжимающие ладони на талии и ягодицах. Она хочет его так невыносимо сильно, что взбудораженное сознание сужается до одного лишь объекта, сейчас с полной отдачей целующего её. Они так близко и это ощущается как жар, который появляется при самом близком контакте с чем-то обжигающим — действующим вулканом, раскалёнными углями и падением к самому центру планеты. Леви — магнит, который тянет к себе и тянет, и подавить невыносимую тягу сложнее, чем умереть по собственному желанию. — Ханджи, — снова шепчет Леви. Его ладонь скользит вдоль спины, поверх колющих мурашек, и Ханджи гнётся и ломается вслед за его прикосновениями. — Боже, Ханджи, — жадный рот соскальзывает с губ к шее. Кожа горячая, отвечающая пиломоторной эрекцией на влажные и тёплые касания, и Ханджи сначала пытается сцеловать мурашки губами, а затем соскрести зубами. Проглотить, поглотить, слиться. — Леви, пожалуйста, — она дышит и говорит прямо в кожу, не в силах оторваться от желаемого. — Я так сильно вас хочу. Руки Леви замирают на лопатках, скользят к талии, затем по бёдрам, прежде чем исчезнуть с чужого тела. — Ханджи, нет, — говорит он тихо, сомневается, очевидно, но и просто поддаться не может. Ханджи всё понимает. — То, что мы делаем, уже против всяких правил и меня бы отправить под трибунал по-хорошему. — Никто вас никуда не отправит, — выдыхает она, запускает пальцы в волосы — зачёсывает чёлку назад, оголяя лоб, — и Леви тает от прикосновений, ластится к ладони, как дворовый пёс к проходящим мимо ласковым детям, давно мечтающим о собаке. — Я не позволю. — Тебе пора, — вместо ответа шепчет Леви, поддерживая за талию, ссаживает Ханджи с колен, и поднимается, чтобы сразу отрезать возможность для Зоэ снова прижать его к дивану. — Вы обещали книги. По растерянному бегающему взгляду и пальцам, проверяющим количество застёгнутых пуговиц на блузке, наверняка заметно, что Ханджи неловко и грустно. Она смотрит из-под ресниц и растрёпанных волос на Леви и ждёт, что он ответит, будто от этого ответа зависит всё её дальнейшее будущее. — Да, точно, — это была их изначальная цель, от которой они отклонились через десять минут после того, как перешагнули порог квартиры — Ханджи коснулась кончиками пальцев лацканов пиджака Леви и Леви тут же притянул её к себе за запястье. — Пойдём. У него нет отдельной комнаты-библиотеки, но зато имеется переоборудованная вторая спальня под кабинет, в котором вся правая стена от пола до потолка укрывается огромным шкафом, доверху забитом книгами. Ханджи бегло осматривает ассортимент, отмечая не только учебные пособия, коих не сосчитать, но и художественную литературу. — У меня есть несколько книг по антропологии, которые я бы хотел, чтобы ты прочитала, — говорит Леви и тут же направляется к левому крылу — судя по всему, книги расставлены по его идеальной задумке, каждая на своём месте, и найти нужную не составляет труда. Он протягивает книгу Ханджи, ждёт, когда она подойдёт ближе, чтобы забрать её. — Это база вообще-то, но вы сейчас почему-то думаете, что достаточно читать научные статьи в интернете, чтобы быть хорошим специалистом. У меня плохие новости. — Шелер? — переспрашивает Ханджи, хотя его имя крупным шрифтом значится на обложке. — Не разочаровывай меня, — замирает Леви, оборачиваясь. — Ты же знаешь, кто это? — Да, конечно знаю, — кивает Ханджи. Конечно знает, с отсылками на Шелера начинается большинство научных трудов. Леви прищуривается, смотрит с сомнением, но, похоже, всё-таки склоняется к тому, что Ханджи не лжёт. Она кладёт в свою сумку восемь книг, намереваясь изучить их все от корки до корки, чтобы профессор Аккерман видел её энтузиазм. Почему-то показать ему, что Ханджи способна усвоить всю эту информацию за короткий срок, становится задачей номер один — важнее, чем просто узнать что-то новое. Она ненавидит это — понимание, что учёба отходит на второй план, выпуская вперёд её чувства к Леви, полностью заполоняющие сознание, как нижняя колба песочных часов стремительно заполняется песком, просачиваясь через узкое горлышко. Порой кажется, что этого слишком много. Леви слишком много. Он смотрит на неё на лекциях и практиках, ловит её взгляд в коридорах, с экрана её телефона, с распечатанных фотографий, висящих над рабочим столом, сделанных тайком, с маленькой аватарки в мессенджере, куда она теперь заглядывает ещё чаще. Леви не оставляет ей шанса на спасение — захватывает её внимание и кружит вокруг, как спутник, нашедший свою звезду, полностью контролируя и геомагнитные полюса и стабильность всего живого в Ханджи. Панический страх, что, если он исчезнет, Ханджи больше не сможет жить, гудит внутри. Она цепляется за него, как утопающий за спасательный круг, брошенный с корабля, и нуждается в нём, как наркоман, которому нужна вторая доза. Это зависимость. И Ханджи понимает, что её влюблённость убивает в ней всё остальное — интерес к учёбе и к жизни, желание иметь рядом кого-то ещё, кроме Леви, пытаться строить отношения с другими людьми, кто, очевидно, подходит ей куда лучше. Леви всего на два года младше её отца и на год — мать. Если они узнают о том, что Ханджи не просто позволила себе влюбиться в кого-то настолько старше неё, но и внезапно позволила случиться чему-то столь интимному, как поцелуи, ей не позволят больше вернуться в университет, запрут дома и сделают всё для того, чтобы Леви Аккерман больше не приблизился к ней. Она умрёт без него. Она уже умирает, каждый день чувствуя так много, но не имея возможности проявить свои чувства в полной мере, не позволяя себе просто показать всем и каждому, насколько она жаждет называть Леви Аккермана своим. — Спасибо за книги, — коротко говорит Ханджи, когда Леви наконец скидывает пиджак и вешает его на спинку стула за столом. Он выглядит уставшим, более расслабленным, чем Ханджи когда-либо видела его в университете, немного растрёпанным после копошения на полках и их долгих поцелуев на диване в гостиной. Больше всего она хочет просто вернуться к этому и полностью потонуть в ощущениях и прикосновениях Леви, хочет заставить его расслабиться и отпустить тормоза, забраться руками ей под блузку и самой пробраться под одежду, чтобы наконец снова ощутить бархат и тепло чужой кожи. Вместо этого она ловит его равнодушный взгляд, будто ожидающий, что она скажет «до свидания» и тут же растворится в воздухе, больше никак его не потревожив. — Кажется, на улице дождь, — говорит Зоэ. Леви оборачивается к окну, отодвигает штору в сторону, чтобы рассмотреть действительно ли это так. В отблеске городской иллюминации капли на стекле переливаются синим и розовым. — Да, видимо начинается, — кивает Леви. — Я тебя отвезу. Ханджи кивает, расстроенная. Он это, видимо, замечает. — В чём дело, Ханджи? — Ни в чём, — она правда надеется, что Леви предложит ей остаться на ночь — абсолютно исключено. Она понимает, что столь явную инициативу он не сможет проявить никогда, даже если действительно захочет, а сейчас он не хочет — Ханджи ведёт себя слишком настойчиво, а Леви пытается сбавить градус этой настойчивости. Её незапланированная ночёвка — заведомо проигрышный вариант развития событий. Не для Ханджи, для Леви. — Я же вижу. Она хочет сказать «я не хочу уходить», «хочу почувствовать каково это — быть вами любимой», «проснуться с утра и первое, что увидеть — это вы», но она молчит, потому что знает, что Леви не оценит её честность. Она всё ещё не уверена, что он вообще чувствует к ней и какую силу винит в том, что позволяет ей целовать его. — Не нужно меня отвозить, — вместо того, чтобы просто попрощаться, махнуть рукой в знак благодарности за книги и исчезнуть из квартиры, Ханджи борется с отвратительной тягой разрыдаться прямо посреди кабинета. Она разворачивается и уходит, надеясь спрятать за изнанкой век повлажневшие и покрасневшие глаза, но Леви направляется следом, не давая ей такой возможности. — Ханджи, я не понимаю, — его голос звучит искренне, будто он действительно не понимает. — Всё же было хорошо десять минут назад. Что случилось? Она делает глубокий вдох — один, второй, третий, — прежде чем заставить себя говорить. Мужчин пугают серьёзные разговоры об отношениях, но Ханджи ненавидит молчать о том, что чувствует — привыкла скрывать эмоции, которые Леви в ней вызывает ото всех, но сейчас напротив неё сам Леви, который и так всё понимает. Смысла скрывать от него то, что давно очевидно, нет. — Случились мои чувства, с которыми я не знаю, что делать, — выдыхает Ханджи. Сердце в груди тут же разгоняется в ожидании ответа, её тошнит от осознания того, что она впервые говорит о своих чувствах так открыто и честно. — Ханджи, — руки Леви скрещиваются на груди — попытка закрыться, соврать, спрятать то, что на самом деле тревожит, — он смотрит в ответ со снисхождением и будто жалостью, склонив голову к плечу. — Я знаю, что вы скажете, — прерывает она. — «Это против правил», «это аморально», «никто не должен знать». Я всё это уже слышала, вы не даёте мне забыть об этом. И если бы я могла, честно, я бы избавилась от этих чувств в ту же секунду, как осознала их. Но я не могу. Она упрямо смахивает пальцами одинокую слезу, скатившуюся по щеке — не хочет, чтобы Леви видел, насколько слабой она может быть. Он уже и так знает слишком много, а Ханджи не хочет, чтобы он использовал это против неё. — Тебе не нужно избавляться от этого. Ханджи смотрит на него с надеждой. Надеется, что следующим, что Леви скажет, станет что-то, что навсегда изменит всё между ними. Но он молчит. Наклоняется плечом к стене, держит упрямо предплечья в замке на груди, словно пытается удержать себя в руках. — Я не позволю тебе уйти в таком состоянии, — говорит он совсем не то, что Ханджи ожидала. Она выдыхает, вместо трепетного волнения в груди зарождается обида и горечь. Хочется уйти из квартиры ему на зло, попасть под ливень, промокнуть, заболеть и не появляться в университете до тех пор, пока он не начнёт думать, что она умерла. Хочется сделать так же больно, как делает он сам. — Давай я налью тебе чай. — И чем мне поможет ваш чай? — По крайней мере, ты не уйдёшь отсюда в слезах, — смотрит он с надеждой, и Ханджи вся горит и пылает изнутри от противоречий — остаться и позволить Леви проявить своеобразную заботу или уйти, оставив его вариться в сожалениях. Она не из тех, кто причиняет боль. Сумка остаётся у входа, и Ханджи проходит на кухню вслед за Леви. У него целая коллекция чая разных сортов, в которых Ханджи не разбирается от слова «совсем». Она позволяет Леви выбрать самому и наблюдает, как раскрываются листья в ёмкости для заваривания. Пахнет приятно, немного терпко, но ощутимые в воздухе фруктовые нотки оседают на слизистой мягким предвкушением. Леви наливает им обоим по кружке и Ханджи цепляется за новые знания о нём, как за спасательный круг — Леви держит кружку за бортики, а не за ручку. Она пробует также, но обжигается о края, ставит чашку на стол чуть громче положенного и прислоняет подушечки к прохладной столешнице. — Сильно обожглась? — с улыбкой спрашивает Леви — наверняка и сам не раз так обжигался, поэтому знает, что это не так уж больно. — К этому нужно приноровиться, вот так сразу не получится. — Почему вообще вот так? — Долгая и скучная история, — отмахивается Леви. — Так что, сильно обожглась? — Ерунда, — выдыхает Ханджи. Действительно ерунда, кожа уже не болит. Она привычно подхватывает чашку за ушко и делает глоток — вкусно, не слишком крепко, слегка сладковато. Чай действительно отвлекает — возможно, Леви знает какие-то тайны, сокрытые в листьях, а возможно он просто использует единственное в своём арсенале оружие, прокачанное до максимума — себя. Ханджи больше не шмыгает носом, не говорит о чувствах и не выглядит так, будто медленно умирает. — Позволишь мне тебя отвезти? Ханджи медлит с ответом, надеется, что Леви сам поймёт, что она хочет на самом деле. С другой стороны, возможно, он уже знает и именно поэтому прикладывает такие усилия, чтобы выпроводить Ханджи из квартиры. — Леви, — тянет она осторожно — похоже на мольбу куда сильнее, чем она планировала. — Что такое? Он прячет лицо за чашкой, делает короткий глоток, задерживает тепло у лица, вдыхая горячий пар. Он такой красивый, у Ханджи пальцы дрожат, когда она всматривается в светло-серые омуты, смотрящие на неё в ответ с привычной отстранённостью. Ей всё ещё сложно читать его лицо, но Ханджи заставляет себя поверить, что в нём куда больше эмоций, чем обычно. — Могу я остаться? Лицо Леви меняется: брови приподнимаются в нескрываемом удивлении, губы размыкаются в попытке что-то сказать, но он лишь тихонько выдыхает, пряча глаза за пушистыми ресницами. — Ханджи, — начинает он, когда понимает, что она действительно ждёт от него ответ. — Зачем тебе оставаться здесь? Тебя родители ждут дома, завтра в университет и у меня нет гостевой комнаты. — Родители нормально относятся к моим ночёвкам у друзей, а поспать я могу и на диване, мне всё равно, — тараторит Ханджи. — Я уеду рано утром, до занятий, чтобы не мешать вам собираться. — Дело ведь не только в этом, — выдыхает Аккерман. Ханджи кивает, хоть и едва понимает, что он пытается сказать. — В том, что я не достойна оставаться здесь, — говорит она — последняя попытка воззвать к его жалости. — Что вас не достойна. — Ханджи, прошу, прекрати, — молит он. В его голосе действительно мольба, страх, отчаяние, и Ханджи ненавидит, что стала причиной этого, но желание быть рядом всё равно перевешивает любой здравый смысл. — Ты не понимаешь, о чём просишь. Я — взрослый мужчина, ты — красивая девушка. Ты не можешь просто остаться в моей квартире с ночёвкой, мы не друзья. — Вы ничего не сделаете, — уверенно заявляет Ханджи. — Не будь так во мне уверена, — говорит. Скорее всего, чтобы отвадить Ханджи, нежели всерьёз угрожая. По крайней мере, она действительно не чувствует опасности. Да даже если бы он имел в виду то, что говорит, Ханджи всё ещё хотела бы остаться. Она открывает рот, чтобы так и сказать, но в последний момент передумывает, ссылаясь на чересчур пробудившуюся ответственность Леви, и просто говорит: — Значит, вы действительно хотите, чтобы я ушла. Чистой воды манипуляция, но Леви не оставляет ей шанса, насильно капитулируя. — Ханджи. — Ханджи то, Ханджи сё, — взрывается она. Ставит чашку с чаем на поверхность громче, чем допустимо, и поднимается, намереваясь покинуть комнату, а затем и квартиру. Устала. — Пять раз уже повторили. Леви ловит её в коридоре, на полпути к входной группе, едва-едва держит за запястье, чтобы Ханджи остановилась. Молчит, неловко заглядывая в глаза, видимо ждёт, что Ханджи сама начнёт говорить. Но Ханджи стыдно — за то, что выглядит такой нуждающейся, что так открыто выражается, так отчаянно просит, так откровенно ставит Леви в неловкое положение. Она хочет извиниться, открывает уже рот, чтобы что-то сказать, но Леви снова опережает её, как состоявшийся взрослый мужчина, беспрекословно берущий на себя ответственность. — Ханджи, послушай, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты осталась так же сильно, как не хочу, чтобы мы ругались. И если основанием для второго является первое, то я согласен, чтобы ты осталась у меня на ночь, но мы должны обусловиться. — Чем? — Спим мы раздельно, ты на кровати, я на диване в гостиной. — Я на диване, — прерывает Ханджи. — Иначе ухожу. — Ладно, — вздыхает Леви. — И всю ночь мы не заходим друг к другу в комнаты. — Так вы не за меня переживали, а за себя? — улыбается Ханджи, неожиданно осмелевшая. Леви отпускает её руку и с тяжёлым вздохом удаляется назад по коридору. Ханджи чувствует укол совести, но куда больше — лукавое желание улыбнуться. Из ванной она выходит ближе к полуночи. Леви как раз заканчивает застилать для неё диван в гостиной. — Можно было и не раскладывать, — замечает Зоэ. — Я не занимаю много места. — Спать нужно в комфорте, — только и говорит Леви, бросая к дальнему подлокотнику запасную подушку. — Пижама подошла? Ханджи разводит руки в стороны, демонстрируя, делает один полный оборот. Пижама действительно подошла — шорты выше колена и свободная футболка, — но представить Леви в чём-то подобном практически невозможно. Он сам стоит напротив в пижамных синих штанах и рубашке — та же сдержанность и педантичность, что и в повседневной одежде. — Спасибо, — кивает Ханджи. — Очень удобно. — Ложись спать, — коротко говорит Леви и направляется к выходу из гостиной, прямиком к спальне. Ханджи провожает его взглядом, почти до боли стискивая в пальцах свою одежду. — Сладких снов, — кричит она вслед. Леви отвечает сдержанным «спокойной ночи» и прикрывает за собой дверь. Ханджи не может уснуть. Потолок давит на неё осознанием, что запах, который она чувствует повсеместно, принадлежит Леви, её кожа пахнет тем же гелем для душа, на ней его одежда, его одеяло, а под головой — его подушка. Она перебирает в сознании воспоминания об ужине, приготовленном совместно, и о фильме, выбранном сообща, о тихих и спокойных диалогах об учёбе и хоррорах Стивена Кинга и Лавкрафта, которые Ханджи заметила на полках. Она не может уснуть, потому что не пытается отогнать от себя мысли о том, что вдвоём они выглядят, как настоящая пара, живущая свою повседневную жизнь. Она не пытается скрыть улыбку, когда представляет, как утром их ожидает совместный завтрак, душ друг за другом и, возможно, поцелуй на пороге перед выходом. Она не может уснуть и час спустя. Из спальни не доносится ни звука и в щели над полом не видно даже тусклых источников света — Леви спит. Ханджи крадётся по коридору с опаской, помня об условии Леви не входить в его комнату. Внутри борются двое — желание поддаться искушению и преданность чужому слову, — но Ханджи слабая и влюблённая, так что тяга быть ближе побеждает. Она тихонько открывает дверь и так же тихо проскальзывает внутрь, предусмотрительно выключив ночник в прихожей, чтобы ни один люмен не просочился внутрь и не потревожил сон Леви. Он спит с краю, несмотря на огромную двухспальную кровать, так что Ханджи огибает её и, приподняв одеяло, забирается внутрь. В комнате тепло, но она забирается под одеяло по самые плечи, словно пытается спрятаться от возможного гнева Леви, если он обнаружит её присутствие. Не обнаруживает, и Ханджи наконец засыпает.