L

Запах обволакивает. Смесь парфюма, кондиционера для белья и шампуня — всё из этого всецело принадлежит Леви, пропиталось им, проникло не только в одежду и воспоминания, но и в древесину, в кожу, в бетонные стены. Вокруг и внутри этих ароматов он чувствует себя в безопасности и покое, возможно поэтому не сразу понимает, что в постели он не один. Ханджи пахнет им — от волос, от тела, от одежды, от одеяла, в который укутывается, словно в кокон, будто надеется, что это поможет ей избежать гнева аккерманского. Леви не испытывает злости вообще-то. Потому что ожидал, что Ханджи его ослушается — и сквозь сон почувствовал, когда она шкодливо пробралась в постель. Она, в целом, и не давала обещания, что не придёт, она просто кивнула, когда Леви озвучил свои условия, и упорхнула дальше по коридору. Сейчас Леви понимает, что, имея дела с Ханджи Зоэ, нужно брать не меньше, чем письменное согласие, иначе нюансов под звёздочкой и мелким шрифтом не избежать. На часах четверть шестого. Обычно Леви просыпается в шесть, но сегодня что-то повлияло — возможно, жар чужого тела, прижимающегося к нему, или длинные волосы, раскинувшиеся не только по подушке, но и по его лицу, или чужая рука, обёрнутая вокруг живота, или дыхание прямо у уха. Ханджи близко, очень близко. Непозволительно, чересчур, излишне, непомерно. Леви чувствует прикосновение её обнажённого бедра к его бедру — спрятанному за слоем тонкой ткани, да, но всё ещё ощущающему этот жар, — тяжесть дыхания на шее и щеке, пальцы, вцепившиеся в полы спальной рубашки. Это много и мало одновременно. Ханджи так близко, что хочется притянуть её ещё ближе, чтобы не оставлять это смехотворное расстояние между ними, а целиком поглотить касания и жар, утолить желание быть как можно ближе. Он шумно вдыхает запах её волос, вместо аромата пытаясь запомнить, как пряди щекочут кожу на щеке и носу, заставить сознание впитать в себя всё до единого, каждый миллиметр, чтобы позже воспроизводить это утро в самых смелых фантазиях. Он в отчаянии в той же степени, в какой и в восторге. Желает отсрочить момент, когда будильник на прикроватной тумбе запищит о ежедневном пробуждении, и вместе с этим мечтает заставить время идти скорее, чтобы Ханджи, наконец, отодвинулась от него, оставив его в раздрае от испытываемых чувств. Он собирается снять её руку со своего живота, но вместо этого находит свои пальцы плотно прижатыми к её. Ханджи шумно вздыхает в ответ, чуть смещается, утыкаясь носом в плечо Леви, а затем её ресницы трепещут, когда она начинает просыпаться. Сначала она будто не осознаёт где находится, осоловело хлопает глазами, пытаясь проморгаться, а в следующее мгновение находит Леви взглядом и улыбается. Довольная и расслабленная. Слишком довольная и расслабленная для человека, чьё вторжение в столь личное пространство ещё вечером было под запретом. — Доброе утро. — Доброе утро, — несмело говорит Леви. Ощущение прижимающегося тела приятно и желанно, а Ханджи к тому же ластится и жмётся, как кошка, всецело влюблённая в своего хозяина, и Леви правда хочет, но не может отпихнуть её. У них ещё есть время до пробуждения — позже он сможет спихнуть свою слабость на раннее утро и сонливость. — Я вам не мешала ночью? — бубнит Ханджи. — Я могу ворочаться во сне. Ханджи ворочается сейчас, хотя всю ночь спала совершенно спокойно — потирается носом о плечо Леви, опоясывает его талию рукой, прижимаясь ближе всем телом, и целует сквозь тонкую ткань, до куда может дотянуться. Она не просто признаётся в том, чего хочет, а сразу делает это, не взирая на слабые протесты, будто вообще не помнит, насколько тяжело Леви принять новую реальность, в которой его студентка теперь с трудом называется таковой. — Не мешала, — запоздало отвечает Леви. Прислушивается к ощущениям, к мягким касаниям, к невесомым поцелуям, хочет повести плечом, чтобы Ханджи прекратила так нагло его соблазнять. Однако, на самом деле едва ли хочет, чтобы она прекращала. — Ханджи. Ханджи отзывается едва различимым вопросительным стоном и следом ещё одним, когда Леви спрашивает «что ты делаешь», и лишь жмётся ближе, приподнимаясь над ним. Губы сдвигаются влево, минуя ткань рубашки, и прижимаются к ключицам. Язык прочерчивает длинный горячий мазок над косточкой, ныряет в ложбинку, а следом губы и зубы засасывают кожу. Мурашки усыпают тело, горячим и жадным потоком текут по позвоночнику и животу, устремляясь к паху. Член ожидаемо реагирует на манипуляции. И ладонь Ханджи, по-хозяйски лежащая на животе, делает лишь хуже. — Ханджи, — выдыхает Леви, втягивает носом запах её волос, хочет захлебнуться в них целиком, запутаться и пропасть навсегда. — Леви, — с придыханием шепчет она, отрывается от его шеи лишь для того, чтобы встретиться взглядами — подёрнутым поволокой против почти сдающимся, — а затем прижимается своими губами к его. Поцелуй получается смазанным и слишком уж влажным из-за того, что Ханджи смещается дальше, почти ложится сверху, а Леви притягивает её ближе, зарываясь пальцами в волосы. Он не хочет и не может выпустить её язык, втягивает сильнее, посасывает плотными губами, наслаждаясь тихими стонами и отчаянной хваткой пальцев на рубашке. Бедро Ханджи давит на возбуждённый член, и Леви, честно говоря, готов сдаться на этом моменте, готов выпустить белый флаг перед напором Ханджи, дать ей то, что она — да и он, очевидно, — так жаждет. Бёдра чуть подаются вперёд, первое трение о её кожу ощущается, как вхождение в водоём, на дне которого маленькая работающая электростанция. Леви дрожит и жмётся ближе. Он хочет кончить, хочет, чтобы Ханджи обхватила его член пальцами и подрочила с оттяжкой, пока он будет продолжать терзать её онемевшие губы и набухший клитор. Она мокрая — Леви чувствует это на своих штанах, — и не может отделаться от мысли, что пижама на Ханджи тоже принадлежит ему, что через несколько часов он будет держать её в руках с намерением закинуть в барабан стиральной машинки, чтобы избавиться от следов смазки. Это невыносимо — Леви не будет стирать её неделями, пока запах Ханджи не исчезнет самостоятельно. Он зависим. И его зависимость растёт и разгорается, как языки пламени под дуновением ветра. Свободная рука властно сжимает грудь Ханджи, и она тут же реагирует коротким тихим стоном, прогибается в спине, вжимаясь животом в его, и почти болезненно давит бедром на эрекцию. Будь Леви чуть менее отчаявшимся, он попросил бы Ханджи отстраниться, попросил немного ослабить напор, двигаться медленно и осторожно, но он действительно в отчаянии — боится, что возможности вот так касаться Ханджи снова может больше не представиться. И он хочет насытиться сполна тем, что она готова ему подарить прямо сейчас. Её бедро тихонько смещается, затем снова и снова. Она вылавливает нужный ритм, находит в себе смелость двигаться, потираясь о возбуждённый член, и у Леви искры за изнанкой век и ток по венам от тянущего наслаждения под кожей — комкование его нерастраченных желаний и фантазий по отношению к Зоэ. Он тихо шепчет «Ханджи», и Ханджи, как послушная студентка, чуть ускоряется — сама трётся сильнее и напористее о бедро Леви и член его продолжает сжимать так восхитительно сильно. — Ханджи, — снова зовёт Леви, выходит почти жалко, полушепотом и заглушенно, между поцелуями вырывая вздохи. — Профессор Аккерман, — выдыхает наверняка намеренно и улыбается прямо ему в губы, не отстраняясь, не смотря в глаза. Леви больше не сможет слышать на занятиях её «профессор Аккерман» без вот этого придыхания и дрожи в голосе. Он ненавидит её так сильно. Он хочет её так сильно. Он желает сделать её «своей» ещё сильнее. — Я скоро, — говорит он, потому что действительно чувствует это — кончит прямо в пижамные штаны от примитивного трения в одежде. — Можете сделать это, — на её губах играет мягкая и самодовольная улыбка. Раскрасневшиеся щёки заставляют Леви замедлиться, обхватить её подбородок одной рукой, чтобы притянуть ближе, снова оставить поцелуй на припухших губах. — Я хочу, чтобы ты тоже кончила, — он ненавидит себя за то, что позволяет говорить подобное перед своей студенткой. Но Ханджи давно не просто студентка, Леви начинает уставать напоминать себе об этом. Ладони оглаживают округлые ягодицы, сжимают мягкие мышцы под шортами и прижимают ещё ближе. Стон Ханджи тонет где-то в сгибе между плечом и шеей. Мурашки тянутся длинным потоком по позвоночнику и рукам, прямиком к кончикам пальцев, которыми Леви медленно и осторожно проникает под шорты снизу, сдвигая штанины. Ханджи действительно жутко мокрая — ткань пижамных шортов, трусы, бёдра и половые губы, — и Леви, вопреки дрожи в конечностях, мягко надавливает на самый центр — ложбинку между половыми губами, собирая с кожи скользкую влагу. Ханджи замирает, прислушивается, прикладывается так, чтобы не потерять трение между своей кожей и пахом Леви, но позволить его руке свободно двигаться у неё между ног. Ханджи температурно горячая, дрожит то ли от волнения, то ли от возбуждения, подаётся бёдрами чуть вперёд, заставляя Леви действовать решительнее. Он сдвигает край трусов в сторону, хочет смотреть — наблюдать, как мышцы сокращаются, когда он касается особенно чувствительных участком, как смазка вытекает сильнее, если быстро-быстро подразнить клитор, как мокрые тугие складки поглощают его пальцы, — но вместо этого скользит в ложбинку между половыми губами, ласкает гладкую кожу и прикасается к клитору. Ханджи над ним, наконец, без стеснения стонет — протяжно и почти громко, утыкается Леви в шею, пытаясь заглушить звуки, но тщетно. Леви выдыхает глупое «тссс, Ханджи» и снова потирает набухшую головку клитора. Вместе со скованностью Ханджи теряет последние крохи самообладания. Она тянется, чтобы ворваться языком в рот Леви и кладёт ладонь на эрекцию прямо поверх штанов. Она не проникает внутрь, хотя наверняка хочет, а лишь с нажимом гладит ствол, задерживаясь на головке. Под веками пляшут золотые искры. Леви ускоряется — чуть быстрее трёт чувствительный клитор, чуть сильнее нажимает, чувствуя, как Ханджи подмахивает бёдрами, — и больше не сдерживается. Он кончает с рукой Ханджи на члене, пачкая пижамные штаны и трусы, и зарождающимся голосом совести, требующим немедленно отстраниться. Но Ханджи держит его крепко, дышит тяжело и загнанно прямо у уха, ждёт долгожданный оргазм, и Леви не позволяет себе быть сволочью. Ханджи дрожит как при лихорадке, когда кончает. Замирает всем телом и вжимается близко-близко, не издавая ни звука. И отстраняется вскоре, перекладываясь на свою половину кровати, не позволяя Леви снова прикасаться к гиперчувствительному клитору. Потолок кажется расплывчатым, несмотря на повсеместно белый цвет без единого изьяна. Леви смотрит на него, потирая пальцы друг о друга, размазывая смазку по коже, медленно высыхающую, стягивающую не только кожу, но и сознание. Он не чувствует вину за случившееся, но неприятное сожаление заставляет его быть тише обычного. Ханджи выглядит спокойной, умиротворённой и расслабленной, когда Леви смотрит на неё со своей подушки, лежит, прикрыв глаза и положив ладонь на живот. Красивая с этими заалевшими щеками, растрёпанными волосами и припухшими губами, и Леви хочет потянуться к ней, поправить наверняка мешающую прядку, но терпит, не смея прикасаться. — Не хочу вставать, — когда Ханджи подаёт голос, Леви вздрагивает, хотя и ожидал, что она заговорит и видел, как она разомкнула и облизнула губы, прежде чем начать. — Хочу остаться здесь навсегда. Это похоже на признание, и, видит Бог, Леви хочет согласиться, хочет позволить Ханджи остаться, навсегда запечатать её и в квартире, и в сердце, хочет называть её «своей», но внутри так много противоречий и сомнений. Леви боится, что они помешают ему сделать Ханджи счастливой. — Нам обоим нужно идти в университет, — это жестоко — вот так уходить от ответа — и Леви ненавидит себя за это, когда Ханджи переворачивается на бок, подкладывая ладошку под щёку, и смотрит на него с тоской и таким ужасающе огромным океаном эмоций, что он ощущает его почти физически. Ей больно. — В какой-нибудь Вселенной обязаны быть Леви и Ханджи, которым разрешено быть вместе, — говорит Зоэ, задумывается на секунду, прежде чем продолжить: — я бы может писала фанфики, а вы, кем бы вы хотели быть? Леви чувствует себя глупо, но тем не менее вот такие простые диалоги с Ханджи пробуждают внутри что-то похожее на спокойствие и покой, так что он просто позволяет себе быть действительно умиротворенным. Переворачивается на бок, зеркаля чужую позу, и отвечает: — Не знаю, может быть стримером? Ханджи улыбается, видимо не ожидавшая, что Леви действительно подыграет, и двигается чуть ближе, к самому краю подушки. Между их лицами не более пятнадцати сантиметров пустоты и Леви пытается посчитать тёмные крапинки в карих глазах — тщетно, в комнате слишком темно, а их слишком много. — Вам нравится играть? — Не то чтобы очень, — признаётся Леви. Немного лукавит. — Но когда есть время, именно этим я и занимаюсь. Ханджи улыбается. — Было бы круто, если бы мы были друзьями сначала. — Я уверен, у тех Леви и Ханджи тоже бы нашлись проблемы, — выдыхает Аккерман. — Если бы мы были друзьями, я бы ни за что не признался в чувствах. Ханджи цокает языком от негодования, но улыбающиеся глаза выдают её довольство тем, что Леви поддерживает этот диалог. — Профессор Аккерман, вы действительно не хотите, чтобы мы были вместе? — Господи, Ханджи, умоляю, хватит называть меня «профессор Аккерман», — его ломает и корёжит каждый раз, когда он слышит это её голосом. — Не после того, что между нами уже произошло. Хотя бы когда мы наедине. Ему нравится вообще-то, когда Ханджи называет его «профессором», но сейчас, в тишине комнаты, после того, как они довели друг друга до оргазмов, чрезмерная официальность ощущается слишком вульгарной и грязной. Леви не хочет замарать её. Ханджи улыбается в ответ на его напускное недовольство. — Хорошо, — кивает она. — Но от привычки очень сложно избавиться, да и страшно назвать вас однажды по имени при других студентах. — Кстати о других студентах, — внезапно перебивает Леви. Он вообще-то не то чтобы часто думает об этом, но вероятность существует, так что ему хочется знать. — Кто-то ещё знает, что происходит. Это не звучит вопросительно, потому что Леви не уверен, какие отношения связывают Ханджи с её одногруппниками, есть ли среди них близкие друзья, с которыми Ханджи могла бы поделиться мыслями и чувствами относительно Леви. — Нет, — довольно категорично выдыхает она. — Я никому не говорила и не скажу, не переживайте. Леви кивает. Сказать «хорошо» было бы слишком бесчувственно по отношению к Ханджи, да к тому же ещё и лживо по отношению к самому себе — чувств много и все они кипят внутри. — Спасибо. — Соглашусь, — внезапно смешливо выдыхает Ханджи. — Подобное звучит странно после того, что только что произошло. Леви улыбается. Они оба звучат как идиоты, слишком неловкие для интимности момента и чересчур нескладные, несмотря на то насколько идеально только что совпадали их пазлы. Они ужасно разные — порой это даже немного пугает, — но это всё равно не стало для них преградой однажды оказаться в моменте, который привёл их в эту точку. Будильник на прикроватной тумбе оповещает о времени — шесть утра. Леви переворачивается, торопливо выключая устройство, и смотрит на Ханджи напоследок, поднимаясь. — Я в душ, — говорит он. Ханджи кивает. — Дождись меня, вместе позавтракаем. Она ещё раз кивает, совершенно довольная, едва скрывает улыбку, которую Леви сцеловывает быстрым движением, прежде чем отправиться в ванную. За шумом воды он не слышит, что делает Ханджи — остаётся в постели дожидаться его или бредёт по квартире, чтобы занять себя чем-то. Оказывается «второе», потому что, когда Леви выходит из ванной, Ханджи в постели нет — кровать не заправлена, — а по квартире разносится приятный аромат жареного хлеба и кофе. Леви торопится со всеми переодеваниями, чтобы поскорее присоединиться к ней. Его уже ждут тосты и гунфу-чайник, правда пустой, рядом с которым лежит чайная монета, судя по цвету упаковки пуэр, а сама Ханджи суетится с ещё одной порцией хлеба для тостов. У её ног суетливо вертится Смит, потираясь об обнажённые щиколотки, выпрашивая еду и ласку — принял так просто, будто Ханджи всю свою жизнь жила здесь. Фарлан до сих пор сражается с ним ради короткой ласки без новых царапин. — Привет, — покашливает Леви, привлекая внимание. Ханджи неловко вздрагивает, но не подаёт виду. Тостер выплёвывает ещё два кусочка, и Ханджи перекладывает их на тарелку, ставя её напротив. — Быстро вы, — замечает она. Обычно утренние процедуры занимают куда больше времени, но сегодня Леви справляется за рекордные десять минут. — Надеюсь не против углеводов на завтрак. — Нет, — он занимает место напротив кухни — его обзорный пункт для наблюдения за Ханджи, домашней, милой, сонной Ханджи. — Мне в целом всё равно чем завтракать. Ханджи по-хозяйски достаёт из холодильника масло и клубничный джем и водружает в центр стола. В квартире воцаряется тишина, только закипающий чайник добавляет колорита в безмятежное ленивое утро. Леви млеет от осознания, что со стороны они наверняка выглядят, как молодая парочка, только-только познающая прелести совместной жизни. Он старается отгонять от себя мысли о том, что ему уже тридцать семь, и с девятнадцатилетней Ханджи напротив они не могут походить на молодую парочку — он почти годится ей в отцы. — Ханджи, можно вопрос? — она едва успевает откусить кусочек от тоста, замирает, смотрит с таким лицом, будто ждёт, что Леви снова сморозит какую-то ерунду. — Сколько лет твоим родителям? Судя по взгляду, она раздумывает, стоит ли вообще отвечать — знает, что Леви интересуется не просто так, а для того чтобы в очередной раз удостовериться в том, что происходящее между ними смахивает на абсурд. — Маме тридцать восемь, а отцу тридцать девять. Леви даже не пытается подавить тяжёлый вздох — нечто подобное он и ожидал услышать. — Только не начинайте снова один и тот же разговор, — неожиданно резко выдаёт Ханджи. — Мне всё равно на ваш возраст, да я в общем-то знаю, сколько вам. Это совершенно меня не отталкивает. Это очевидно — Ханджи всё равно и на возраст, и на положение в обществе. Леви в общем-то тоже, но он разумно предполагает, что именно он должен быть в их паре тем, кто берёт ответственность. Но он не может и не хочет. Ханджи так и не уезжает домой. Они завтракают вместе, она принимает душ в квартире Леви и вместе с ним едет в университет, логично предположив, что потратит слишком много времени на общественный транспорт. Совместная дорога до работы снова заставляет Леви думать о них, как о паре, искать обходные пути, на которых не возникнет ни единого затора, предполагать, сколько времени нужно вложить в смирение и привыкание к их различиям и сколько сил потратить на то, чтобы скрыть, хотя бы на первых порах, эти отношения. Мысли заставляют головную боль сдавливать затылок. — Спасибо, что подвезли. — Нам по пути, — напоминает Леви, паркуясь на своём месте — подальше от основного входа. — Я, — заикается Ханджи. Сглатывает. Вдыхает. Снова пробует слова на вкус. — Это была лучшая ночь в моей жизни. И утро, — лукаво поправляет она. — Говоришь так, будто мы прощаемся навсегда, — усмехается Леви, глушит мотор и поворачивается к Ханджи лицом. Надеется, что это не так. — Надеюсь нет, — будто читает его мысли Ханджи. Они прощаются, едва сделав два шага от автомобиля, не сговариваясь и не планируя, будто уже подстраиваются под неумолимо и стремительно меняющуюся ситуацию. И это чувство делает его чуточку сумасшедшим и счастливым. Судя по тому, каким взглядом его встречает Эрвин в коридоре, изменения заметны и, возможно, очевидны для всех вокруг. Леви даже не успевает пожелать «доброго утра», когда Смит бесцеремонно заталкивает его в пустой кабинет, прижимает к стенке и выдыхает недовольно у самого лица: — Только попробуй сказать, что вы потрахались.