H

— Только не говори, что вы переспали, — шипит Нифа, тут же озирается по сторонам, проверяя не привлекла ли лишнее внимание других одногруппников — Моблит упорно вещает с трибуны текст своего доклада, да так громко и выразительно, что его голос отскакивает от потолка и эхом разлетается по аудитории, так что ни единого шанса, что их тихий диалог кто-то услышит. — Нет, — тут же заверяет Ханджи, мотает головой из стороны в сторону, чтобы наверняка убедить в этом, но Нифа всё равно смотрит вопросительно и с сомнением, как бы Ханджи не старалась. — Ну, не совсем. — Я так и знала, — почти неверяще выдыхает она. — Он же не давил на тебя? Это было с согласия? — Нифа, господи, что ты несёшь? — на возмущённый голос Ханджи, хоть и достаточно тихий, реагируют несколько сидящих неподалёку студентов, но Ханджи игнорирует эти взгляды, стараясь не показывать своих реальных эмоций. Если допустить мысль, что они позволили себе расслабиться в объятиях друг друга с чьей-то непосредственной инициативы, то скорее именно Ханджи была бы той, кто спровоцировал это. Она демонстрировала своё желание достаточно откровенно, надеясь, что однажды защитная корка Леви треснет и оттуда вылезет обычный мужчина, не гнушающийся типичных рефлексов. Это почти происходит. Как бы Леви не пытался доказать, что его непоколебимая вера в собственную собранность достаточно сильна, Ханджи замечает, как порой он смотрит на неё слишком жадно и демонстративно, открывая те грани откровенной слабости, о которых возможно даже он сам не догадывается. Ханджи хочет забраться как можно глубже, найти укромный уголок и наблюдать оттуда, как Леви Аккерман медленно теряет контроль. О его тайных желаниях Ханджи может лишь догадываться, но уверена, что они точно есть где-то внутри — достаточно глубоко, чтобы не прорываться наружу бесконтрольно. Ханджи хочет отыскать и достать их на поверхность, но самостоятельно, и не позволит кому бы то ни было демонизировать Леви. — По тебе видно, что что-то произошло, — возмущённо тянет Нифа. — Даже незрячий бы понял. Ты вся светишься после нескольких дней апатии. — Это не значит, что что-то произошло, — недовольно выдыхает Ханджи. — Мы обсуждали мою курсовую, а потом поехали к нему, чтобы забрать некоторые книги. — И? — Пошёл дождь и мне пришлось остаться у него, — довольно обтекаемое объяснение, но, учитывая, что Ханджи вообще не должна обсуждать это, достаточное для того, чтобы понять суть. — Но ничего не было, мы просто позавтракали и вместе приехали в университет. — Прямо как супружеская пара, — ошарашенно говорит Нифа. — И между вами что, теперь что-то есть? — Нет, — говорит и не лжёт. Как бы Ханджи ни хотелось, чтобы Леви признал, что между ними действительно всё неизбежно меняется, он придерживается концепции, что это всего лишь слабость. — Мне даже как-то грустно это слышать, — заключает Нифа. Ханджи не может не согласиться. Ей грустно из-за этого на протяжении многих месяцев, но она обещает себе, что постарается быть более хладнокровной. Насколько это вообще возможно. Леви Аккерман разрывает её рёбра, открывая себе путь внутрь, и бесцеремонно из раза в раз устраивается так глубоко в душе Ханджи, что это почти больно. От понимания, что происходит между ними в последние дни, кружится голова. Ханджи щипает себя за запястья, заставляя проснуться, но сон каждый раз оказывается явью, а сомнения рассыпаются в пепел от понимания, что руки профессора Аккермана действительно касаются её. Ладони до сих пор помнят очертания возбуждённого члена и от попытки воссоздать незаметно обхват вокруг ствола, мурашки вспарывают кожу и устремляются прямиком к бёдрам и низу живота. Леви чувствительный и податливый, а ещё нуждается в Ханджи едва ли меньше, чем она в нём. Он первым переступает черту, к которой Ханджи мечтала, но жутко боялась подступить. Она хочет, признаётся себе — да и ему готова, если понадобится, — что сделать Леви своим сексуальным партнёром становится её первостепенным желанием. Она, кажется, на том уровне отчаяния, когда готова отдать своё тело на растерзание, лишь бы чувствовать прикосновения чужих губ и рук. Она хочет, чтобы Леви понял это, чтобы осознал, насколько Ханджи зависима и влюблена. И она знает, как это выглядит и звучит — никто в здравом уме не сможет воспринять нечто подобное адекватно, — но ей действительно плевать. Нифа может сколь угодно осуждать её за принятые решения, но это не изменит единственного — Леви Аккерман способен сделать её счастливой. Она идёт к его аудитории после последней пары, не имея ни малейшей цели, — просто хочет увидеть его и удостовериться, что прошедшее утро не оттолкнуло Леви от неё ещё дальше. Нифа провожает её до самой двери и, прежде чем уйти, бросает: — Будь осторожна. Ханджи не понимает этой неуместной заботы. Университет гудит от разговоров о том, насколько профессор Аккерман неизмеримо педантичен и обходителен, поэтому Ханджи лишь отмахивается от Нифы, прежде чем тихонько постучать по краю дерева. Она не дожидается ответа, аккуратно приоткрывая дверь, и заглядывает внутрь. Леви сидит на привычном месте — за рабочим столом, аккуратно складывает стопки документов, выключает технику и прячет провода, а рядом с ним — профессор Смит. Он опирается локтем о трибуну и, судя по вопросительному взгляду, прерывает свои слова ровно посередине, глядя на Ханджи. Она неловко мнётся на пороге, переступает с ноги на ногу, а потом вежливо улыбается и кивает. — Простите, зайду попозже. — Нет, — гремит голос профессора Смита. — Зайди, пожалуйста. — Эрвин, — предупредительно тянет Леви. Он наблюдает, как Ханджи заходит и бесшумно закрывает за собой дверь. Она, честно говоря, совершенно не готова к какому-либо виду коммуникации с Эрвином Смитом — по правде говоря, он немного пугающе отталкивающий, и Зоэ не хочет иметь с ним ничего общего после того, как его преподавание над ней завершилось. — Да успокойся ты, — шипит он в ответ. И Ханджи не уверена, кому эти слова адресовываются — ей или Леви. На всякий случай, она делает несколько циклов глубоких вздохов, пока подходит ближе. — Как дела? Эрвин смотрит пронзительно и прямо, совершенно не стесняясь того, насколько напряжённой кажется атмосфера вокруг. — Хватит вести себя как идиот, — говорит Леви и лишь потом добавляет, обращаясь к Ханджи: — Всё в порядке, ты что-то хотела? — Нет, я просто хотела спросить, когда мы сможем ещё обсудить курсовую, — осторожно выдыхает она. Непонимание того, что Леви мог рассказать профессору Смиту играет против неё, так что Ханджи пытается говорить как можно более обтекаемо. Эрвин саркастично фыркает — эмоции профессора, которые Ханджи, как простой студентке, были доселе неизвестны. — У тебя разве занятия уже закончились? — говорит Смит. — Да, — кивает Ханджи. — Я освободилась. — Тогда соберёмся в другой раз? — взгляд профессора Смита перескакивает с Ханджи на Леви и там и остаётся. — У вас были какие-то планы? — осторожно тянет Зоэ. — Мы можем позаниматься в другой раз, всё в порядке. — Если ты не против, — спрашивает Леви, почему-то обращаясь к Ханджи. Она отмахивается, как от чего-то неважного и улыбается осторожно. Она не хочет, чтобы желание быть ближе к Леви как-то влияло на его привычную жизнь. — Ты доберёшься до дома или подвезти? — Конечно доберусь, — весело фыркает Ханджи. — Я делаю это уже полтора года. Она прощается с Леви лёгкой улыбкой и быстрым застенчивым взмахом руки, а Эрвину Смиту напоследок почему-то слегка кланяется, чего не делала никогда прежде. Это неловко, так что она сбегает из кабинета быстрее, чем того хотела. Автобус до дома переполнен в первую половину маршрута, а затем — чем ближе к спальным районам — становится всё свободнее и свободнее, так что Ханджи в какой-то момент остаётся одна в предпоследнем ряду и с удовольствием делает музыку погромче. Мысли о Леви не хотят испаряться даже под битами громыхающей в ушах музыки. Ханджи настойчиво трёт прохладную кожу, до красноты расчёсывая центр ладошки, но это не помогает. Она думает о его губах и о том, сколь много чувств Леви пробуждает в ней изо дня в день, позволяя подойти так близко. Ещё месяц назад она не могла даже допустить мысли о том, что окажется в квартире Леви под каким бы то ни было предлогом, а уже сейчас может похвастаться тем, что знает, какой на вкус его язык и насколько мягкие его руки на её теле. Это не первый оргазм в её жизни, но определённо самый яркий и желанный. Мать встречает её в коридоре, совершенно недовольная тем, что Ханджи, обещающая вернуться домой утром перед учёбой, на самом деле возвращается лишь ближе к вечеру. — Я волновалась, — говорит она. Ханджи бросает кроссовки в угол и с улыбкой пожимает плечами, направляясь на кухню. Её последний приём пищи был утром, ещё в квартире профессора Аккермана, и сейчас она безумно голодна. — Всё в порядке, мы с Нифой начали готовить курсовые, — врёт Ханджи. — И как успехи? — Неплохое начало, но потребуется много времени, чтобы структурировать всю информацию, — кивает Ханджи. Она игнорирует стоящую на плите сковороду с картофелем и мясом и просто закидывает в рот лежащее в контейнере печенье. Есть всё ещё хочется, но эмоций так много, что она просто не знает, что ей нужно. — У нас есть чай? — С каких пор ты пьёшь чай? — удивляется мама. — Возможно есть пакетированный в шкафу, посмотри. Ханджи открывает ящик и осматривается. Там действительно есть упаковка, но вкус «манго-ромашка» не кажется привлекательным, так что она отправляет её обратно и лезет в холодильник за соком. — У тебя всё в порядке? — Ханджи вздрагивает, не ожидающая, что мать всё ещё наблюдает за ней с порога, и оглядывается. — Ты выглядишь нервной. — Всё отлично, — кивает Ханджи. На тарелку отправляются несколько печений, и Ханджи собирается спрятаться в своей спальне, чтобы не чувствовать подозрительные взгляды матери. — У тебя кто-то появился? Ханджи почти давится остатками печенья, застрявшими в горле, но не подаёт виду, лишь смеётся показательно громко и преувеличенно ярко. Она знает, что подобные темы в её семье всегда были под запретом. Первостепенная задача Ханджи — быть хорошей дочерью, которая оправдает надежды родителей, а для этого нужно целиком и полностью окунуться в занятия и науку, а не тратить время на отношения. Это неизмеримое никакими рамками правило, к которому за девятнадцать лет жизни Ханджи уже привыкла. Она отгоняет от себя страшную мысль о том, сколько презрительных слов отец бросит в её сторону, если узнает, что Ханджи влюбилась в своего преподавателя и к тому же позволила случится столь опрометчивой интимной связи. — У меня нет на это времени, — отмахивается Ханджи. Она вспоминает своих немногочисленных друзей, чьи родители с восторгом встречали новости о том, что у их ребёнка появились отношения, и немного завидует, что сама никогда не сможет прочувствовать это. Её первую искреннюю любовь заведомо омрачает осознание того, что родителям действительно плевать на то, как сложится её жизнь за пределами будущей работы. — Ты должна уделять больше времени учёбе, — подтверждает мать. Ханджи почти саркастично фыркает. — Не обязательно напоминать мне об этом ежедневно, у меня достаточно хорошая память. Аппетит пропадает окончательно, и Ханджи ставит тарелку на рабочий стол в комнате, уже не чувствуя тяги к печенью, соку или хоть каким-то элементарным функциям организма. Телефон молчит, сколько бы она не открывала и закрывала чат с Леви. Статус пользователя «был недавно» говорит лишь о том, что он скорее всего до сих пор в компании профессора Смита. Ханджи набирает «Я дома», потому что не знает, что может написать ещё. Она не может, хоть и хочет, узнать, как прошёл его день, как скоро он собирается отправиться домой, что выбрал на обед. Леви Аккерман — не её собственность, он не должен отчитываться о том, что делает и с кем, а Ханджи в свою очередь не может настаивать. Она стирает сообщение, закрывает чат и мессенджер и бездумно листает галерею, пока не натыкается на фотографию кота Смита, которую сделала вечером. Рядом с ней ещё одно фото — профессор Аккерман, внимательно бегающий глазами по корешкам книг, выбирая самые подходящие из всех, которые пригодятся Ханджи в работе. Она ставит эту фотографию на рабочий стол, а затем тянется за переносным принтером, спрятанным в тумбочке. Её рабочий стол — это хаос в чистом виде, так что никто до сих пор не обнаружил там небольшой альбом с фотографиями, который Ханджи собирает на протяжении полутора лет. Он целиком заполнен снимками профессора Аккермана, сделанными исподтишка, а теперь к ним присоединяется и фото его кота. Картина до отвратительного милая, и Ханджи позволяет себе нарисовать белым маркером крошечное сердечко между последними двумя вклеенными фото. Это не здорóво. Но Ханджи в целом плевать. Эти чувства делают её сильнее, чем когда-либо — слабее в том числе одновременно, — и она действительно упивается тем, что чувствует. Она прячет фотоальбом среди учебников и блокнотов, чтобы не привлекал внимание. Куда безопаснее было бы хранить фото на телефоне, очевидно, но Ханджи нравится этот ритуал, некоего рода манифестация и визуализация, — если Леви Аккерман занимает какое-то место в комнате Ханджи прямо сейчас, то, возможно, в будущем будет занимать ещё больше. Ощущения странные, немного нереальные будто, — осознание, что сейчас профессор Аккерман так близко, что Ханджи может потрогать его пальцами, не получив за это осуждающий взгляд. Он говорит с ней, улыбается ей, целует её — будто какой-то нереальный сон с четверга на пятницу перед Рождеством вдруг становится вещим. Ханджи определённо загадывала Леви, пока опускался новогодний шар. В этом году — точно, но возможно и в прошлом тоже. «Ты оставила у меня косметичку» — приходит на телефон Ханджи почти в десять часов вечера. Она уже поужинала и приняла душ, намереваясь взяться за чтение книг и подбор материала из той литературы, которой поделился профессор. Она не заметила этого, когда пришла домой — настолько была окрылена эйфорией и эмоциями. На всякий случай она проверяет свою сумку и действительно обнаруживает, что её пенала нет. Вероятно, она оставила его на журнальном столике, прежде чем они пошли готовить ужин, а потом просто забыла. «Ох, да, кажется так и есть» Она хочет написать что-то такое, что вынудит Леви смущаться, но отдаёт себе отчёт, что сделать это довольно сложно, чтобы потом ей самой не было стыдно. Кажется, будто Леви Аккерман может выдержать абсолютно любой уровень стеснения. «Если там есть что-то важное, могу принести завтра в университет» Ханджи наверняка просто хочет это услышать, когда сам Леви вряд ли вкладывает этот подтекст — могу принести, а можешь сама забрать позже. Но даже если это так, Ханджи хочет подыграть. «Ничего важного, заберу потом» А затем добавляет лукаво: «Не будем привлекать внимание в университете» Леви читает сообщение тут же, но предпочитает ничего не отвечать, и Ханджи даже думает, что, возможно, переборщила с подтекстом и намёками, но Леви, две минуты спустя, отправляет «договорились, спокойной ночи», и Ханджи выдыхает и расслабляется. Леви — не тот, кто будет проявлять излишние внимание тогда, когда есть сомнения и очевидные опасения, так что Зоэ не собирается обижаться, она принимает то внимание, которое Леви способен ей дать прямо сейчас, и довольствуется этим. «Сладких снов, профессор» — пишет она упрямо и правда надеется, что Леви будет сниться сон, в котором она называет его именно так и он получает от этого удовольствие.