H

Ничего не портит Ханджи настроение. Она сыта и абсолютно довольна, ощущая присутствие и интерес Леви. Это всё ещё вызывает необъятного размера волну удовольствия и радости, недоверия к собственному сознанию — будто одно случайное касание к плечу холодными пальцами может разбудить Ханджи в том мире, где Леви Аккерман — всё ещё не более, чем её преподаватель, по которому она сохнёт последние полтора года. Они проводят вместе действительно хорошее время, и Ханджи остаётся лишь надеяться, что Леви тоже испытывает по отношению к ней хотя бы толику тех чувств, что испытывает она сама. — Погода не позволит нам просто погулять, — говорит Ханджи. Мелкие, искрящиеся от городской иллюминации капли начинают стучать по лобовому стеклу чаще и крупнее. Вот-вот на землю обрушится настоящий ливень, и их свидание закончится. Ханджи абсолютно точно считает их встречу свиданием — даже если Леви ни разу не назвал её таковым. Она чувствует его намерение сделать этот вечер особенным для них и собирается всецело окунуться в это, надеясь ухватиться даже за мнимое ощущение близости и желания. — Можем прокатиться по городу, а потом я отвезу тебя домой, — предлагает Леви. Ханджи не хочет домой, она хочет остаться в квартире Леви до утра, наконец ощутить каково это — проснуться в его объятиях, нежиться в постели до тех пор, пока не надоест, вместе приготовить завтрак и принять душ и лишь после этого отправиться домой, получив дюжину ленивых поцелуев на прощание. — А может, — начинает Ханджи. Она пытается придумать достаточно вескую причину, которая бы удовлетворила натуру профессора Аккермана, но не может, поэтому решает просто сказать правду. — Может быть, вы хотите, чтобы я осталась у вас на ночь. Леви осторожно оглядывается на неё, затем бросает настороженный взгляд на дорогу, потом снова на неё. Наверняка догадывается, о чём Ханджи говорит и на что беззастенчиво намекает. Она знает, что, прежде чем согласиться на что-то подобное, ему нужно время всё обдумать и взвесить — прошлый её приезд закончился петтингом и быстрым оргазмом, а чем закончится этот — всё ещё сюрприз. — Почему ты не хочешь вернуться домой? — Дело не в том, что не хочу, — объясняет Ханджи. — Скорее, я просто хочу остаться с вами. Леви притормаживает на светофоре и наконец может без стеснения посмотреть Ханджи в глаза, отыскать в глубине зрачка что-то, что даст для него единственный верный ответ — по крайней мере надеется сделать это за отведённые пятьдесят секунд. — Давай будем честны друг с другом, — просто предлагает Леви. Ханджи кивает, смущённая, но уверенная. Если Леви нужна её честность, она может её дать. — Я хочу вас, — выдыхает она. Солжёт, если скажет, что не чувствует зарождающегося волнения внутри, неприятно стягивающего грудную клетку. — Хочу, чтобы вы стали моим первым мужчиной, с которым я займусь сексом. — Господи, Ханджи, — ошарашенно вздыхает Леви. — Ты девственница? — Да, — признаётся Ханджи. Удивляется, что Леви не догадался об этом раньше. — Ты же понимаешь, что твоим первым парнем должен стать кто-то твоего возраста, может быть такой же неумелый, чтобы вы могли познавать секс вместе, — нравоучительно тянет профессор. Ханджи хочет рассмеяться на откровенную глупость. — А не стареющий чопорный профессор, к которому твой юношеский максимализм проявил интерес и влечение. — Юношеский максимализм здесь ни при чём. — Ты до сих пор называешь меня «профессор», — выдыхает Леви. — Потому что чувствуешь уважение и страх передо мной, как перед своим преподавателем. Мы не может заниматься сексом, это не правильно. — А что правильно? — вскипает Ханджи. — Проблема лишь в том, что я не называю тебя «Леви»? Или в том, что ты меня не хочешь и просто боишься обидеть? — уголки глаз нелепо пощипывает. Ханджи отворачивается к окну, не желая, чтобы Леви видел позорную ранимость и мягкость её характера. — Ты нравишься мне, Ханджи, — выдыхает он едва слышно. Автомобиль сзади сигналит о зелёном свете светофора, и Леви мягко трогается с места. — Даже сильнее, чем ты думаешь, судя по всему. Но я желаю тебе лишь добра и не хочу испортить жизнь своим присутствием. — Ты портишь мне жизнь сейчас, — обиженно выдыхает Зоэ. Возможно, говорит слишком жестоко, Леви наверняка не пытается её обидеть, пока она безоговорочно портит их сегодняшнее свидание. — Давай решим всё раз и навсегда? — О чём ты? — Через квартал будет автобусная остановка, откуда я могу с лёгкостью добраться до дома без пересадок, — начинает Ханджи, и Леви, кажется, сразу догадывается, что она собирается предложить. — Ты останавливаешься на ней и я выхожу из машины, если ты считаешь, что всё должно прекратиться — и всё действительно прекращается. Я больше никогда не переступлю черту и мы станем просто студенткой и преподавателем. — А если я не хочу этого? Я просто хочу сделать всё по-человечески. — Если не хочешь, мы едем к тебе в квартиру, — просто отвечает Ханджи. — И пытаемся что-то построить. — Ты же понимаешь, что это манипуляция? — возмущённо тянет Леви. — Ты не оставляешь мне выбора. — Да, — кивает Ханджи. Это не та ситуация, где всё должно решать время, но время — единственный ресурс, который мешает им. Леви считает, что у них есть ещё несколько лет, за которые Ханджи может понять, что это не то, что ей нужно. Он — не тот, кто ей нужен. А Ханджи продолжает цепляться и изнывать от боли тех полутора лет, которые потратила на то, чтобы смотреть со стороны и знать, что никогда не станет той, на кого Леви Аккерман когда-то посмотрит. Они сами загнали себя в узкий коридор, где бесконечно сталкиваются плечами в попытке просто пройти мимо. Ханджи почему-то кажется, что Леви остановится. Возможно, попробует чуть позже поговорить с ней, дав время прийти в себя. Но сейчас он взволнован и, возможно, разгневан на неё, так что едва ли пойдёт на поводу у её прихоти. Но затем автобусная остановка проносится мимо, будто даже чуть быстрее, чем улицы прежде, и Ханджи выдыхает с облегчением и возбуждённым волнением, оборачиваясь к Леви. — Знай, что ты жестоко не оставила мне выбора. Ханджи чувствует крошечную вину за это, но её предвкушение, желание и любовь всё ещё сильнее, чем что-либо другое. Она мягко подаётся вперёд, прижимаясь лбом к твёрдой ткани чужого пальто, оставляет там же тёплый быстрый поцелуй, благодаря за принятое решение, и наконец с облегчением выдыхает. Квартира Леви та же, что и в прошлый раз. Смит встречает их на входе, трётся сначала вокруг щиколоток хозяина, а затем с громким «мяу» спешит к Ханджи. Она скидывает пальто на пуфик у входа и тут же подхватывает кота на руки, принимаясь ласкать крошечную голову. — Всё твоё платье будет в шерсти, — напоминает Леви. — Дай нам немного времени повидаться, — капризно тянет Ханджи, стоя у двери, всё ещё в сапогах и вокруг устроенного ей хаоса. Смит изгибается под её почёсываниями, трётся лбом и ушами о плечо и громко мурлычет. Леви сам вешает пальто на плечики и убирает в шкаф и присаживается, чтобы расстегнуть замок на её сапогах. — Не нужно, — испуганно отшагивает Ханджи, смущённая, — дай нам минуту, я сама. — Стой смирно, — командует Леви и всё-таки умудряется разуть её. Ханджи остаётся только переступить с ноги на ногу, чтобы помочь Леви. Смит оказывается чересчур соскучившимся. Когда Ханджи опускает его на диван в гостиной, он тут же громко протяжно мяукает и требует, чтобы его снова взяли на руки. Ханджи просто поглаживает его лоб тремя пальцами, наблюдая, как Леви суетится за кухонным баром, распихивая посуду из посудомойки. — Будешь что-нибудь? — спрашивает он. — Нет, я хорошо поела в ресторане, — с улыбкой кивает Ханджи. Забавно осознавать, что Леви, похоже, нервничает куда сильнее неё. Удивительно, но внутри действительно нет ни грамма нервозности, лишь лёгкое предвкушение и возбуждённое волнение. — Могу я воспользоваться твоей ванной? — Да, конечно, ты знаешь, где она. Ханджи скрывается в ней вместе со следующим по пятам Смитом. Принимать душ целиком не хочется, так что она просто смачивает ладошки холодной водой и остужает разгорячённую кожу щёк и шеи медленными касаниями. От предвкушения ей кажется, что она уже немного влажная, так что оставляет всё как есть и, подхватив на руки и поцеловав кота в макушку, Ханджи возвращается на кухню. Леви там не обнаруживается, но зато обнаруживается в спальне. Он уже избавился от пиджака, галстука и жилетки, оставаясь лишь в рубашке и брюках. В комнате царит приятный полумрак, а на тумбочке покоится бутылочка лубриканта и упаковка презервативов. Во рту скапливается слюна, и Ханджи наконец чувствует зарождающееся волнение в глубине желудка. Оно клубится нервным возбуждением, стягивающим органы, которое Ханджи едва ли ощущала когда-либо прежде. — Мы просто попробуем, — обещает Леви, замирая посреди комнаты. Возможно, видит что-то такое во взгляде Ханджи, что заставляет его насторожиться. Ханджи просто кивает, соглашаясь. — Сейчас вернусь, — говорит он и выходит из спальни. Судя по звуку, скрывается в ванной комнате. Всё в спальне остаётся так же, как и в прошлый раз, разве что постельное бельё другое — те же белые наволочки, но покрывало сверху теперь тёмно-коричневое, идеально сочетающееся с тёплым интерьером всей комнаты. Ханджи осторожно опускается на край кровати, не знает куда деть руки и как расположить ноги, что стоит сказать, когда Леви вернётся и стоит ли вообще что-то говорить, раздеться сразу или позволить Леви избавить её от одежды. Она не может принять решение, поэтому просто остаётся сидеть на краю, дожидаясь его возвращения. Ждать долго не приходится. Леви входит в комнату через пару минут, расстегнув две верхние пуговицы рубашки и манжеты, его ремень, плотно сидящий на бёдрах, тоже оказывается вытянут из шлёвок. Он бросает его на кресло в углу комнаты и останавливается напротив Ханджи. Красивый, невыносимо прекрасный в своей сегодняшней небрежности и лёгком возбуждённом волнении. — Честно признаться, — нервно усмехается он. — Я впервые настолько дотошно планирую заняться сексом. — Я тоже, — кивает Ханджи, комкает подол платья дрожащими пальцами и внимательно наблюдает за чужими движениями. — Расскажи, что ты вообще уже делала. — Ничего, — сразу признаётся Ханджи. — Весь мой опыт связан с тобой. Леви этот ответ, похоже, не устраивает. Он хмурится, сдвигая брови к переносице, и едва заметно качает головой из стороны в сторону в качестве осуждения. Ханджи понимает его — она не призналась ему в тот раз, когда они позволили поцелуям зайти чуть дальше. Возможно, будь у них тогда больше времени и решимости, первый секс Ханджи случился бы раньше. От фантазий об этом влажные мурашки ползут по позвоночнику, щекочут поясницу и затылок, заставляя Ханджи ёрзать. — Поцелуй меня, — просит Зоэ. Не подаётся вперёд и не тянет руки, а позволяет Леви самому принять решение — всё ещё кажется, что он может передумать. Но Леви делает шаг вперёд, останавливается, когда его колени касаются коленей Ханджи, и наклоняется вперёд, наконец прикасаясь к губам Ханджи. Они целуются мягко и спокойно, пробуют на вкус сегодняшний день и прощупывают вечер, пытаются оценить собственные границы и возможности. Ладони касаются лопаток, скользят вниз вдоль позвоночника к ягодицам и сжимают так крепко, что вырвавшийся стон тонет в глубине чужой глотки. У Ханджи молния на платье сзади, и Леви пытается пробраться к ней на ощупь, перетекая из одного изгиба её тела в другое. Она приподнимается, позволяя его рукам добраться до бегунка и сдвинуть его вниз, пересчитывая позвонки подушечками пальцев. Горячая спина касается мягкого постельного белья голой кожей, и Ханджи ведёт и кроет от осознания, что она снова здесь — в руках профессора, на его простынях, в его квартире, под его губами. Ткань сдвигается вниз, обнажая дрожащие тёплые плечи. Ханджи чувствует дикий импульс — прикрывает руками грудь, хотя она всё ещё скрыта лифчиком. Леви не настаивает, но настойчиво сдвигает её руки в сторону, тут же заменяя их своими губами. Прижимается в ложбинку между, сцеловывает жар и запах кожи, скользит языком, будто пытается «вылизать» фигурку в игре «сахарные соты» — судя по тому, с каким напором и желанием он делает это, Ханджи, вероятно, действительно просто не видит палача позади него, который приставил пистолет к его затылку. Она мягко стонет, позволяя себе насладиться моментом — губами и языком Леви, руками, жадно обхватывающими груди. Он сжимает их с двух сторон, сводит ближе, образовывая узкую тугую щель между, и проскальзывает внутрь языком и носом, как обезумевший. Дышит шумно и тяжело и совершенно не беспокоится о том, что Ханджи, кажется, вот-вот сойдёт с ума. Её пальцы жадно вплетаются в волосы на затылке, сжимают в кулаке, и вопреки желанию отстранить его лицо от своего тела, наоборот прижимает ещё ближе, почти вжимает в кожу. То ли в знак одобрения, то ли сопротивления, Леви прихватывает зубами кожу на левой груди. Ханджи всю прошибает волной горячечной боли, перемешанной с наслаждением, удовольствием и предвкушением. Она притирается своим пахом к возбуждённому члену Леви, спрятанному за тканью брюк, воинственно терпит колющие мурашки в позвоночнике и разливающееся покалывающее томление в глубине живота. Это приятно, и раздражающе, и долгожданно, и так много, что Ханджи елозит задницей по простыни, пытаясь то ли отстраниться, то ли заползти Леви под кожу, чтобы его тело стало ещё ближе, ещё роднее, ещё податливее. Если бы она стояла, колени уже подкосились бы, но даже лёжа, Ханджи цепляется ладонями за чужие плечи, сжимает твёрдые под пальцами мышцы и кожу, боясь быть унесённой на волнах куда-то в открытый океан. Она уже захлёбывается. Тычется носом в вихри волос на макушке Леви, надеясь надышаться спасительным кислородом с его тела. Леви держит её крепко, прижимает своим телом к кровати, ощупывает каждый сантиметр голой кожи, вплоть до спущенного до бёдер платья. Она ещё никогда не чувствовала такой нужды в её теле, в отдаче, близости и поцелуях, которые она дарит. — Леви, — зовёт она. Леви не отстраняется, не останавливается, немного замедляется только, давая понять, что слушает и слышит. Его губы всё ещё на её груди. И Ханджи захлёбывается вздохом, когда они смыкаются вокруг торчащего соска прямо сквозь кружево лифчика. — Что мне сделать? Я хочу сделать тебе приятно. Судя по тому, с каким напором он начинает терзать её соски, поочерёдно посасывая-покусывая, она уже делает приятно. — Давай, — вздыхает Леви. «Давай» — понятие очень обширное, и Ханджи позволяет ему повелевать своим телом, позволяет рукам опуститься к складкам платья, чтобы окончательно стянуть его с тела вместе с колготками. Она уже влажная. Ханджи чувствует смазку между половых губ и на белье, и Леви смотрит прямо туда, на чёрные кружевные трусы, плотно сидящие вокруг сочных бёдер, впившиеся в набухшие от возбуждения половые губы. Он почти стремительно скидывает свою рубашку, нетерпеливо тянется к застёжке на брюках, и Ханджи садится, чтобы помочь ему разобраться с этим. На Леви тёмно-серые боксеры, плотно-плотно сидящие на бёдрах, облепившие возбуждённый член словно вторая кожа. Ханджи подползает ближе, спускает ноги на пол, оказываясь почти впритык к увесистому бугру под тканью. Леви молчаливо наблюдает сверху, неосознанно едва-едва подцепив нижнюю губу зубами. — Хочешь, чтобы я отсосала тебе? — почти без смущения выдыхает Ханджи. Желание перебарывает даже волнение, взбудораженно кипевшее всё это время под кожей. — Ты когда-то делала это? — Нет, но я знаю как это делается в теории, — едва-едва улыбается Зоэ. Горячие ладони скользят от чужого паха, намеренно огибая член, вдоль крепких напряжённых мышц пресса, а затем возвращаются назад, подцепляя резинку трусов. Губы Ханджи касаются кипящей кожи внизу живота — там, где чуть заметная дорожка тёмных волос утекает под ткань боксеров, — а затем пальцы тянут их вниз, постепенно оголяя желанное тело до конца. Возбуждённый ровный член «выпрыгивает» из-под резинки и тяжело повисает у лица, увитый несколькими крупными венами и оснащённый ярко-розовой крупной головкой. Ханджи сглатывает вязкую слюну, скопившуюся во рту, и оставляет трусы без внимания, позволяя Леви самостоятельно сбросить их со щиколоток. Всё её внимание оказывается посвящено чужому члену. Пальцы исследующе проходятся вдоль ствола, сдвигая крайнюю плоть до натяжения под уздечкой. Леви показательно шипит над ней. — Прости, — выдыхает Ханджи. Прежде чем позволяет Леви передумать, наклоняется ещё ближе, обдавая чувствительную кожу горячим дыханием. Кожа в паху покрывается колкими мурашками. Для удобного скольжения предэякулята маловато, так что Ханджи перехватывает член у основания, прижимая ладонь к щетинистому лобку, и погружает головку в рот. Вкус абсолютно нейтральный — просто кожа и собственная слюна. Но то, сколько эмоций вызывает в ней это простое действие, Ханджи уже не может описать. Она упирается свободной рукой в крепкое бедро Леви, чувствует как его пальцы впиваются в её затылок и позволяет себе расслабиться. Кожа на ощупь мягкая и гладкая, а член тяжело и туго ложится на язык и растягивает уголки губ. Это почти приятно, немного непривычно, но определённо желанно. И тихие постанывания сверху лишь раззадоривают её двигаться быстрее. Леви выглядит ужасно довольным, даже самодовольным. Тяжести век сложно сопротивляться, но он побеждает так или иначе — смотрит подёрнутыми поволокой глазами на лицо Ханджи, так восхитительно близко прижатое к его паху, на то, как натягиваются губы вокруг крупного ствола, на ладошку, прижимающуюся к лобку. Ханджи ведёт и кроет от этого взгляда. Откровенно дикого и порочного, наконец-то всецело честного и расслабленного. Она двигается размеренно, качает головой в заданный ей темп, и Леви вынужден придерживаться установленных ею правил. Он хочет, Ханджи это чувствует, толкнуться вперёд, войти до самого конца, вжать её лицо в пах, проникая так глубоко, насколько возможно. И она отстраняется, чтобы вдохнуть немного воздуха, расслабить уставшие щёки и онемевшие губы, и снова возвращается обратно, обхватывая влажный набухший член губами. Она насаживается до конца — до её собственного конца, насколько может протолкнуть головку внутрь так, чтобы не подавиться и не блевануть. Член тяжело лежит на языке, крупная вена вдоль всего ствола пульсирует и трётся об язык, и Ханджи давит на неё, упирает головку в ребристое нёбо. Пальцы Леви крепче сжимаются в её волосах. — Боже, Ханджи, — выдыхает он, натруженный. Голос ватный и скрипящий. — Подожди. Выдыхает он через мгновение. Ханджи отстраняется, облизывается, чувствуя вкус собственной слюны и предэякулята. — Я не смогу сдержаться, — честно признаётся Леви. — А я ужасно тебя хочу. Этого оказывается достаточно, чтобы убедить Ханджи. Она отстраняется, снова оказывается ближе к центру кровать, а Леви — снова на ней сверху. Они целуются как оголодавшие дикие псы, наконец обнаружившие забитый до краёв мусорный бак у «бургер кинга». Сплетаются языками и сталкиваются губами — больше дыхания, слюны и стонов, чем поцелуев. И пальцы Леви в момент сдвигают трусы Ханджи в сторону, оголяя половые губы. Его бёдра устраиваются между её, раздвигая в стороны для более удобного проникновения. Она действительно жутко мокрая. Потому что, когда Леви прикасается к её клитору, пальцы скользят легко и плавно, размазывая влагу по губам и лобку. Восхитительное простреливающее удовольствие течёт по бёдрам и животу, устремляясь оттуда по всему телу, и Ханджи изгибается, как плавленный тёплый воск, принимая те формы, в которые облачает её Леви. — Сними их, — шепчет задушенно Ханджи. Леви повинуется — тянет бельё вниз, спуская по бёдрам, и отбрасывает их в сторону, тут же раздвигая колени. Стеснение отходит даже не на второй план — на третий, пятый, двадцатый, когда Леви наклоняется ближе, а упругий длинный язык широким мазком проходится по щели. Ханджи дёргается от неожиданности и дрожит. Пальцы на ногах поджимаются от удовольствия. А язык снова лижет между складками, остаточно касаясь клитора — намеренно дразнит и испытывает. Пальцы Ханджи сжимаются на тёплой простыне. Она задушенно стонет и ведёт бёдрами, притираясь к чужому лицу, уткнувшемуся ей между ног. Остатки хрупкого контроля съедает бушующий в сознании хаос. Самые постыдные и дикие мысли, мучившие последние полтора года, тотчас обретают силу, плотность и вес. Она захлёбывается в собственной доступности и разнузданности — хочет, чтобы Леви погрузился в неё целиком, сначала языком, затем пальцами, членом, а потом и всем телом. Она гладит его волосы на затылке пальцами, чешет кожу, направляет едва-едва, хотя и всецело доверяет Леви — он, похоже, знает её тело даже лучше, чем сама Ханджи. Он кладёт пальцы на клитор, раздвигает половые губы, почти увлечённо смотрит на поблёскивающую от смазки розовую кожу, прежде чем прижаться губами снова, всосать жадным ртом нервное уплотнение и позволить Ханджи сломаться под напором. Бёдра без контроля подаются вперёд, и губы Леви съезжают чуть ниже — к влажному, жаждущему входу во влагалище. Язык мажет по складкам, почти взыскательно проводит вдоль всей щели, прежде чем вернуться и надавить сильнее. Смазка и слюна, смешиваясь, позволяют упругой плоти податливо проскользнуть глубже. Ладонь Леви давит на лобок, пока подушечка большого пальца ложится на клитор и мягко, почти бережно обводит по кругу. Ханджи ломает в пояснице. Она стонет неожиданно громко, почти развязно, почти дико, почти кричит, чем удивляет не только Леви, но и себя. Пальцы сильнее сжимаются в волосах. — Ну же, — шепчет она задушенно. И вместе с податливой мольбой один из пальцев Леви проскальзывает во влагалище, заменяя язык. Губы снова смыкаются вокруг клитора, всасывают, тянут, посасывают. Язык ошалело скользит туда-обратно, распаляя и расслабляя. Мышцы под кожей вибрируют. И Ханджи дрожит и стонет, стонет и дрожит, пытаясь поймать подступающий оргазм. — Порядок? — шепчет Леви. Ханджи опускает осоловелый взгляд — у Леви такой же. Он жадно дышит прямо у лобка, почти обжигает горячим потоком, и не прекращает мягко и аккуратно двигать средним пальцем. Ханджи уже не прислушивается к себе, не сосредотачивается на движениях и не пытается проанализировать то, что чувствует. Ей просто хорошо — и это то, что имеет значение. — Порядок, — выдыхает она. — Ты можешь продолжать. К первому пальцу присоединяется ещё один — натяжение становится сильнее, а узкие стенки протестующе вспыхивают. Это всё ещё не больно, но пальцы теперь ощущаются так явственно, и все чувства сосредотачиваются лишь на руке Леви и его плавных скольжениях внутри. На том, как он вытягивает пальцы почти целиком, как нити смазки тянутся вслед за ними. Глубокое проникновение ощущается почти диким порывом — костяшки упираются в лобок, а затем он отвлекает Ханджи собственным языком — и это действительно работает. Её потряхивает, мышцы под кожей дрожат, а горячая испарина покрывает кожу. Глаза закатываются, голова кружится, а где-то глубоко внутри набухает удовольствие. С каждым медленным, глубоким, терпеливым проникновением пальцев, всё сильнее и сильнее, норовя разорваться и разорвать Ханджи. Свободная ладонь Леви ползёт вверх, пальцы обхватывают правую грудь, сжимают слегка, и Ханджи помогает ему, накрывая руку своей собственной, сжимает мягкую плоть чуть сильнее, с наслаждением, с жаром, с нетерпеливым ожиданием. Ей так хорошо, почти невыносимо, непреодолимо тянет навстречу чужим прикосновениям. Желание быть заполненной, целиком отдаться этому мужчине, позволить ему взять то, что Ханджи терпеливо хранила, слишком сильное. Она подаётся вперёд, ведёт бёдрами, чувствует себя распятой и слишком открытой перед Леви, насаживается на пальцы будто ошалевшая, желая почувствовать больше и сильнее, пока сам Леви упивается там, внизу, наслаждаясь жаром между её ног. — Леви, ну же, — шепчет Ханджи. Цепляется пальцами за его волосы, плечи, гладит под влажным, перепачканным её соками подбородком, когда он поднимает взгляд. Тот почти служащий, боготворяющий, возбуждённый и томный. Леви прижимается щекой к горячей ляжке, притирается, как довольный кот, облизывается, и Ханджи дрожит и плавится, всё ещё ощущая его пальцы внутри своего тела. Она такая влажная. — Сначала ещё один, а потом, — он не заканчивает, но выскальзывает наружу, прежде чем подставить три пальца ко входу и надавить. Скользкие тугие мышцы расступаются. Ханджи хватается за простыню, сжимает её пальцами, когда растяжение становится более ощутимым и чуть болезненным. Возможно, она сжимается сильнее, потому что Леви замирает, прижимается губами к горячей коже, оставляя влажные следы её собственной смазки на внутренней стороне бедра. Он успокаивающе гладит свободной рукой тёплый живот, спускается к лобку, словно убаюкивая вибрирующие под кожей мышцы. — Боже, — выдыхает Ханджи. — Порядок? — Да, — уверенно кивает она. Это не больно, но искряще, туго, ярко и цепко, как войти в ледяную воду после горячей сауны, как сделать глоток горячего чая после холодного пломбира, как промокнуть до нитки под весенним дождём в жаркий день. Это много — и Леви всё это, всё самое жадное, желанное и нужное. — Я безумно сильно хочу тебя. Хочу, чтобы ты трахнул меня так сильно, что крышу снесёт. Она несёт чушь, за которую поутру будет стыдно, но — плевать. Когда Леви держит её в своих руках, когда касается губами, входит пальцами и чуть позже членом, всецело принадлежит ей, всё остальное отходит на второй, третий, пятый, двадцатый план. Когда он выходит, поднимается, чтобы поцеловать — влажно и дико вжимается губами в её и скользит в рот жадным горячим языком, — Ханджи чувствует собственный вкус. И член Леви, тяжело ложащийся на её лобок. Мурашки горячей волной текут от паха по животу и плечам, добираясь до затылка. Ханджи обнимает чужую шею пальцами, прижимая его ближе, и бесстыдно стонет прямо в рот, честно признаваясь в желаниях. Не в силах больше терпеть. Не в силах оттягивать то, чего так давно желала. — Леви, — выдыхает она. Он отстраняется, заглядывает будто не в глаза, а сквозь них, в самую душу, за изнанку всех её потаённых мечтаний, будто видит не Ханджи, а месяцы её наблюдений исподтишка, сотни сделанных тайком фотографий и десятки раз, когда её пальцы доводили саму себя до пика, глядя на его фото и мысли о нём. Он кивает, оставляет быстрый чмок-поцелуй на губах и отстраняется. Ханджи приподнимается на локтях, наблюдает за тем, как Леви достаёт презерватив, надкусывает уголок упаковки, чтобы добраться до латекса и довольно ловко раскатывает его по члену. По крепкому, крупному, ровному члену, от вида которого у Ханджи блаженные мурашки текут по бёдрам. Леви нависает над ней, дышит глубоко и медленно, устраивается между разведённых широко ног, и от прикосновения кожи к коже у Ханджи коротит где-то под рёбрами. Она двигается ближе, вживается настолько, насколько позволяет кровать, изгибы тел и наэлектризованный воздух. — Уверена? — Конечно уверена, — с улыбкой кивает Ханджи. Волнуется — да, немного, хочет — невыносимо сильно. Видимо, именно это Леви читает в её глазах, потому что надвигается, нависает сверху, прижимается, ластится, трётся головкой члена между половыми губами, проходясь волнующе по набухшему клитору. Блаженное спокойствие давно покинуло, сменяясь шумными мыслями внутри черепной коробки. Они беспокойно мечутся, как стадо овец, выпущенных на пастбище, и Ханджи пытается выхватить ту единственную, в которой копится возбуждённое предвкушение и желание, чтобы Леви наконец обладал ей, вознаграждал грубой силой и свойственной лишь ему сдержанной лаской. Леви — вспышка, зависимость, жадность, требовательность и покорность, сосредоточие всего, что Ханджи способна назвать, всего, что вообще существует в этом мире. Она готова позволить ему сделать всё, что ему заблагорассудится. Головка члена мажет между складок снова — медленно, осторожно, будто издевательски. Ханджи ёрзает, ожидая надломленного толчка, но его не следует. Леви не входит, лишь трётся об неё, наслаждаясь тихими задушенными стонами и почти священным таинством происходящего, впитывает дрожь, вяло текущую сквозь её тело в его. Она хочет обогнуть его талию ногами и толкнуть бёдра вперёд, заставить его войти единым толчком сразу и до конца, но не делает этого — знает, что Леви сделает всё так, как правильно. Она наслаждается, впитывает жадное трение, ускоряющееся и ужесточающееся, подмахивает едва-едва бёдрами, желая, чтобы член чаще проскальзывал по клитору. Она будто действительно чувствует подступающий оргазм, готовится встретить его и утонуть в крепких объятиях и жарких касаниях. А потом всё постепенно затемняется. Глаза закатываются, и Ханджи валится на спину, не в силах больше выдерживать внезапно потяжелевшее тело на дрожащих локтях. Леви мягко толкается в неё, медленно раздвигая головкой члена податливые скользкие стенки, погружается в пьянящее горячее нутро, туго обтягивающее возбуждённую плоть. Он тихо стонет, запрокинув голову, и Ханджи дрожит от звука его горла, будто пронизанная насквозь не только членом, но и всем Леви без остатка. Вторжение немного — лишь немного — болезненное. Даже с тремя пальцами, член всё ещё больше, а влагалище всё ещё узкое, а теперь ещё и сжатое от внезапно забурлившего внутри волнения. Леви наклоняется к ней, шепчет «Ханджи» и «расслабься» и «боже, да» и «какая же ты узкая», и Ханджи, чёрт возьми, улыбается, как сумасшедшая, тянется, чтобы схватиться хоть за что-то, лишь бы почувствовать касание к его телу. Леви перехватывает её пальцы, сплетает в замок, заводя руку над головой, и толкается снова. У Ханджи дрожат колени и бёдра, дрожит всё тело — и даже дыхание, — а потом Леви прижимается губами к её рту и всё успокаивается. Он замирает внутри, войдя до конца, прижимается пахом к её и врывается языком в горячий рот, сплетаясь с ней. Это хорошо, это больно, но до блаженной дрожи желанно и восхитительно ровно настолько же. Ханджи обнимает чужой торс ногами, прижимает ближе, вплетает пальцы во влажные потоки смоли и сжимает их на затылке — короткие пряди проскальзывают между пальцами, но Ханджи впивается снова, чуть выше, чтобы ухватиться там, где волосы становятся длиннее. Рот Леви съезжает с губ Ханджи, прихватывает кожу под подбородком, затем на шее, всасывает чуть сильнее, оставляя алеющее пятно на завтра, послезавтра и ещё пару дней позже — не на виду, а в сознании Ханджи, где она будет лелеять его всё то время, пока воспоминания не заменят его чем-то новым. Она громко стонет, тянется, чтобы тоже присосаться к шее Леви, любезно предоставленной для прикосновений, и подаётся бёдрами вперёд. Член проскальзывает ещё глубже — сквозь плотные влажные стенки. Ханджи жадная, жаждущая, требовательная, и Леви даёт ей то, чего она так хочет. Двигает бёдрами, отстраняясь, прежде чем снова податься вперёд, входя в тугую влажную теплоту. Ханджи на это реагирует задушенным стоном, прижимается ближе, практически вгрызаясь в подставленное плечо, и вся содрогается. Удовольствие, мягко граничащее с пульсацией стенок влагалища, застилает сознание, крепко сжимает в тиски мышцы и выдержку. Ханджи кажется, что она падает, тонет в глубоких серых водах взгляда Леви, обласкивается прикосновениями его ладоней. Она просит его быть «быстрее» и «вот так» и «ещё немного», пока он ритмично покачивается, вжимаясь бёдрами в её каждые неторопливые полсекунды, когда нервное напряжение и лёгкое жжение исчезают, оставляя лишь бесконечное желание и трепет. Ханджи смотрит на него, на влажную чёлку, покачивающуюся в такт толчкам, на приоткрытые губы, жадно втягивающие горячий воздух, в затянутые возбуждением глаза, тянется, чтобы погладить разрумянившуюся скулу, и Леви льнёт щекой к её ладони, на мгновение сбиваясь с ритма, прикрывает глаза, словно ласковый пёс. — Я люблю тебя, — выдыхает Ханджи в порыве — знает, что подобные слова во время секса говорить не стоит, — но она глупая и до одури действительно влюблённая. В ней этой энергии как в взбалмошной кошке, гоняющейся за влетевшим в открытое окно шмелем. Леви на шмеля едва ли похож, но дразнит её точно так же, маячит перед глазами, ни на секунду не уставая. Глаза Леви распахиваются. В них ни грамма осознанности, но он всё равно смотрит так, будто предпринимает попытки к анализу, выглядит так, будто Ханджи действительно ни разу прежде не говорила ему об этом. — Ничего не отвечай, я знаю, — она мягко и успокаивающе улыбается, ласково сдвигая взмокшие волосы в сторону, и обнимает пальцами жилистую шею, притягивая ближе. Они целуются — Леви целует так, будто вместе со слюной и дыханием пытается передать ей свой самый достоверный ответ. Ханджи верит. Верит, что бы там ни было. И подмахивает бёдрами, снова заставляя двигаться. Ладонь Леви возвращается к лобку Ханджи. Он прижимается всей ладонью, опуская большой палец в ложбинку между половыми губами, и принимается потирать набухший комочек. Ханджи ломает в пояснице — ломает вообще везде, от вульвы до макушки, — она гортанно громко стонет и вся сжимается, тут же окунаясь в жалящие и тянущие волны подступающего оргазма. Живот протестующе сжимается, против воли замедляя её на том уровне, где слишком хорошо и хочется удержать это подольше. Но Леви смотрит, смотрит, смотрит, скользит взглядом от раскрасневшихся губ, по вспотевшим ключицам, топорщащимся соскам, дрожащему животу и наконец останавливается в месте их соприкосновения. Взгляд жадно впитывает лоснящуюся от смазки кожу, набухшие от притока крови половые губы и вход во влагалище, куда почти медитативно погружается пульсирующий член. Он кружаще трёт чувствительный комок нервов, пододвигая Ханджи к краю всё ближе и ближе. Ей кажется, что она горит, пылает изнутри кроваво-красным огнём блаженства и наконец, наконец, кончает. Бёдра замирают, а мышцы сокращаются, пуская дрожь по всему телу. Горячие мягкие стенки сжимаются, плотно обхватывая набухший член, и пальцы Леви в отместку обхватывают напряжённое бедро. Ханджи вся подбирается, вжимается в матрас почти до боли в лопатках, когда внутренности протестующе вспыхивают и она едва сдерживает в себе поток горячей жидкости, требующей немедленного выхода. Вцепляется в запястье Леви с такой силой, что это наверняка больно, и оттягивает его руку в сторону. — Тише, тише, — успокаивающе шепчет Леви. — Не сдерживайся. Ханджи краснеет от макушки до коленей — от того, какие ноты приобретает голос Леви, от его жадного и собственнического желания показать Ханджи всё и сразу, от его смирения с тем, что, если она действительно окончательно отпустит себя, стирать придётся не только постельное бельё, но и всю постель. Она мотает головой из стороны в сторону и больше не отпускает руку Леви, подталкивает его бёдра снова и тянется, чтобы поцеловать. Целоваться с ним особенно невероятно. Леви скользит внутри, наполняет, наполняет, наполняет, затем ещё и снова, пока Ханджи не сжимает его так сильно, что почти больно, стонет от гиперстимуляции чувствительных стенок и заставляет перевалиться через край, наконец достигая оргазма. Ханджи обнимает дрожащие плечи руками, когда Леви наваливается на неё, гладит успокаивающе по влажным волосам и шепчет какую-то совершенно смущающую глупость ему на ухо. Смущающую её, очевидно, больше, чем его. Потому что Леви прижимается губами ко рту Ханджи, всасывает искусанные губы, и медленно, сантиметр за сантиметром, покидает растраханное влагалище. Опустошение кажется проклятьем. Она не разжимает щиколотки, и Леви окончательно заваливается на неё всем телом, обнимает одной рукой под талией только чтобы рывком подтянуть их выше на постели и сместиться с промокшей от пота и смазки части простыни. — Тебе было хорошо? — видимо, спрашивает какую-то глупость Ханджи, потому что Леви улыбается, даже почти смеётся, прежде чем ответить. — Мне было даже слишком хорошо. — Мне тоже, — в ответ выдыхает Ханджи. Леви довольно кивает и расслабляется.