Глава 3 - Грёбаный Холм

Ты не понимаешь, сколько времени прошло. Сознание возвращается резко — вместе с безжалостной, пульсирующей головной болью. — Где я, ёпт? Твой голос срабатывает на Дина как тумблер. Он мгновенно отлипает от водительского окна и наклоняется к тебе ещё до того, как ты толком сфокусировалась. — Эй. Полегче. Снова этот низкий, ровный тон. Тот самый, которым он говорит с людьми, просыпающимися либо в панике, либо готовыми драться. — Ты в машине. В моей машине. Целая, живая и всё ещё очень даже не мёртвая. Вы стоите где-то в темноте и тишине — не на улице и не на парковке у закусочной. С одной стороны — деревья, с другой — пустое поле. Ни фонарей, ни окон. Только мягкое свечение приборной панели. Рука Дина зависает рядом с твоим плечом — не касаясь, но так, будто он готов подхватить тебя в ту же секунду, если мир снова поплывёт. — Ты вырубилась в закусочной. А мне не особо хотелось соскребать тебя с пола, так что я отвёз тебя туда, где ты сможешь очнуться без панической атаки из-за чужих глаз. Он приподнимает бровь. — Ты со мной? Помнишь, кто я, или нам снова знакомиться, прежде чем ты начнёшь мне угрожать ножом? Ты вдыхаешь холодный воздух — и становится чуть легче. — Может быть, — бурчишь ты, — огромный вооружённый мужик утащил меня без сознания в ебеня. Спасибо большое. Дин фыркает — не насмешливо, а тем самым грубоватым, усталым звуком «ну конечно ты так скажешь». Плечи у него немного опускаются: ты очнулась, говоришь, значит, можно выдохнуть. — Утащил? Он медленно качает головой. — Да брось. Тебе ещё повезло, что я не закинул тебя на плечо, как мешок картошки. Было бы быстрее. Он откидывается на спинку сиденья, скрещивает руки и внимательно смотрит на тебя, оценивая, насколько ты вообще в сознании. — И для протокола: «ебеня» это приватность. Альтернатива — объяснять фельдшерам, почему человек, весь в крови, продолжал командовать мной, находясь в полуобмороке. Пауза. Потом кривая усмешка. — Ну что, ты закончила пугать меня до усрачки, или планируется второй раунд? Ты бормочешь, ещё не до конца пришедшая в себя, но уже возвращающая колючесть: — Ты так легко пугаешься? Ты, кажись, за эту ночь уже раз десять это говорил. Челюсть у него напрягается, но он не спорит. По ментальной броне пробегает едва заметное мерцание — как непроизвольный пульс. — Я не боюсь. Я… предвосхищаю. Это разные вещи. Он отводит взгляд — движение резкое, выдающее напряжение в плечах. Медленный выдох вырывается в морозный воздух. — И если бы я отвёз тебя в реально опасное место, ты бы уже знала. Я не умею в тонкость. Потом он снова смотрит на тебя — взгляд острый, оценивающий, но заметно мягче, чем раньше. — …Так почему ты вообще вырубилась у меня на руках? Твоё лицо явственно выражает раздражение. Ты саркастично поднимаешь брови. — О, извини, что не предупредила тебя заранее о своих планах потерять сознание. Он моргает. Один раз. Медленно. Как будто сарказм прилетел сильнее любого удара. Он долго и тяжело выдыхает. — …Ладно. Справедливо. Пауза. — Не ожидал доклада перед обмороком. Его рука поднимается и замирает между вами — не касаясь, но достаточно близко, чтобы было понятно намерение: проверить, не схватить. — Сейчас устойчиво себя чувствуешь? Или мне готовиться к очередному эффектному падению? — Всегда будь готов, — отвечаешь ты. — Но сейчас я в порядке. Что дальше, капитан? Он фыркает — не смех, а короткий выдох, которым люди маскируют amusement. — «Капитан», значит? Ладно. Принимаю повышение. Но ты в таком настроении после почти-смерти, что не даёшь ему насладиться: — Не переживай, это капитан-фея. У него красивый кораблик из лепестков и травинок. Он фыркает и решает не отвечать на выпад. Вместо этого он поворачивает голову к едва различимому контуру тропы впереди — неровные камни, низкие корявые деревья, тот самый холод, от которого кажется, будто кто-то наблюдает. Потом снова смотрит на тебя, слегка прищурившись. — Дальше всё просто. Двигаемся медленно. Если снова закружится голова — говоришь мне до того, как улетишь в овраг. Он указывает вперёд двумя пальцами. — В километре отсюда старый пост. Высота, тепло, можно обороняться. Доберёмся — ты отдохнёшь, я проверю, не шёл ли кто-то за нами. Пауза. Тот самый едва заметный наклон головы. — Сможешь идти? Или «огромный вооружённый мужик» опять тебя потащит? Ты отстёгиваешь ремень безопасности. Дин следит за этим, приподняв бровь — наполовину с усмешкой, наполовину настороженно. — Так, ремень снят. Ноги работают? Потому что если ты снова рухнешь, я не превращаюсь в службу переноски тел по лесу. Он чуть отклоняется назад, уголок рта дёргается. — Идёшь под моим присмотром. Поняла? Ты вздыхаешь, уже готовясь снова учить его манерам: — Мне обязательно просить, чтобы мне помогли выйти из машины? Дин медленно моргает, а потом смотрит на тебя тем самым взглядом человека, который уже смирился, что ты — это ты. Он открывает дверь и кладёт руку на раму, будто официально объявляя о своём присутствии. — Раз уж я величественный фей-капитан с блёстками в заднице, то да. Видимо, я помогаю людям вылезать из машин. Он наклоняется и протягивает тебе руку. — Ну что? Берёшь, или планируешь ещё один драматичный нырок лицом в грязь? Ты отвечаешь его язвительности своей: — Хороший мальчик. Дин фыркает себе под нос, бурча что-то, где отчётливо слышится слово «зараза», но руку сжимает крепче, помогая тебе подняться. Ты слегка потягиваешься, оценивая последствия ночи, и с удивлением понимаешь, что двигаться всё-таки можешь. — Ладно. Веди, — говоришь ты. Дин быстрым взглядом обводит холодную, тихую поляну и кивает в сторону узкой тропы, исчезающей между деревьями. — Хорошо. Держись рядом, не броди где попало и, ради всего святого, больше не падай в обморок. Пауза. — И если из кустов что-нибудь выскочит, я сначала стреляю, а вопросы задаю никогда. Он делает шаг вперёд, и его ладонь почти невесомо касается твоей поясницы — не толкая, не удерживая, просто задавая направление, будто вы уже давно так ходите. — Пошли. Хижина вон там. Ты лезешь в карман и достаёшь небольшой фонарик. Теперь хотя бы видно, куда ставить ноги — привычка быть готовой никуда не делась. Дин бросает взгляд на свет и одобрительно кивает, не сбавляя шага. — Правильное решение. Спотыкаться о корни в темноте — хреновый способ умереть. Он слегка наклоняет голову вперёд. — Свети по ходу и держи луч ровно. И, пожалуйста, не ослепляй меня. Он легко перешагивает через поваленную ветку, взгляд постоянно скользит по теням за пределами света — настороженный, считывающий, охотничий. — Так, — бормочет он, голос становится тише и собраннее. — Держись ближе. Смотри под ноги. И если что-то зашуршит… не ори раньше меня. Он косится на тебя, уголок рта дёргается в кривой усмешке, и кивает на фонарик в твоей руке. — Свет держи вперёд. Мы почти пришли. Ты хватаешь его за куртку и не отпускаешь, когда он уходит слишком далеко вперёд — дальше, чем тебе комфортно. — Я не собираюсь отставать в ночном лесу, от которого даже ты нервничаешь. Он останавливается мгновенно. Ткань куртки чуть натягивается под твоими пальцами. Дин поворачивает голову, и в слабом свете фонаря в его взгляде нет раздражения — только настороженность и внимание, будто он фиксирует изменение в тебе. Медленно он делает шаг назад, входя в твоё пространство, вместо того чтобы тянуться вперёд. — Ладно, — негромко говорит он. — Не будешь. Он меняет стойку так, чтобы больше не «прикрывать» тебя на расстоянии, а идти достаточно близко — так, что тебе даже не приходится тянуться за курткой. Его плечо время от времени задевает твоё — намеренно, успокаивающе. Он снова смотрит вперёд, сканируя лес, челюсть напряжена. — Если уж честно, — добавляет он, продолжая идти в твоём темпе, — меня напрягает не лес. Голос становится ниже, шероховатее. — Меня напрягает таскать с собой упрямую, окровавленную, наполовину вырубившуюся угрозу, которая вот так… цепляется за меня. Он делает паузу. — Так что просто оставайся здесь. Рядом. Это единственное место, за которым я сейчас слежу. — Я не цепляюсь, — возражаешь ты. — Я… просто слежу, чтобы ты не споткнулся и не навернулся. Но куртку ты всё равно не отпускаешь. Он выдыхает — не совсем смех и не совсем недоверие. Скорее «ты серьёзно?» без желания спорить. Он смотрит на твою руку, потом снова на тропу. — Ага. Конечно. Ты меня охраняешь. Сухо, но без злости. Он продолжает идти, позволяя твоим пальцам оставаться там же. Когда тропа становится неровной, он замедляется заранее — ещё до того, как тебе приходится сжимать куртку сильнее. Будто подстраивает шаги под тебя, не озвучивая этого. — Ну, — добавляет он через несколько секунд, уже тише, — тогда делай свою работу. Не дай мне упасть лицом в грязь. Для фейского капитана это будет позорно. Уголок его рта дёргается, выдавая, что ему, чёрт возьми, вовсе не мешает, что ты держишься. Ты упорно отказываешься верить, что именно ты — причина того, что он без остановки сканирует тени между деревьями. — Этот лес правда не опасный? — спрашиваешь ты. — Тогда почему у тебя рука всё время на пистолете? Дин бросает взгляд вниз, на ладонь, лежащую на рукояти оружия, потом снова на тебя. Его глаза слегка сужаются — ровно настолько, чтобы ты поняла: сейчас он не шутит. — Этот лес не детская площадка, — отвечает он тихо и чётко. — Не всякая опасность вылезает и представляется. Волки, твари, кто угодно, решивший перекусить ночью… лучше быть готовым. Он пожимает плечом, пытаясь вернуть привычную иронию, но голос остаётся жёстким. — Пусть лучше я буду выглядеть параноиком, чем меня сожрут. Фейский капитан или нет — второго шанса тут не дают. Он косится на тебя через плечо, приподнимая бровь. — К тому же, — добавляет он почти себе под нос, — ты со своим фонариком вообще не добавляешь нам скрытности. Ты бросаешь на него оскорблённый взгляд. — Ах, вот как? Ладно. И выключаешь свет ровно в тот момент, когда Дин собирается спуститься с небольшого уступа. Он замирает мгновенно. Даже звук его ботинок, царапающих землю, обрывается. Всё тело напрягается, рука сильнее сжимает оружие. — Эй. Эй, какого чёрта?! — шипит он низко, почти рыча. Он щурится в темноте, ловя очертания, смещая вес так, будто в любую секунду что-то может прыгнуть. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — продолжает он, уже тише, но напряжение никуда не девается. — Твари прячутся в темноте. Вот так это и работает. Ты снова включаешь фонарик и спрыгиваешь с уступа. Почему-то именно сейчас тебе кажется, что лес достаточно безопасен, чтобы он наконец расслабился. Значит, можешь расслабиться и ты. Дин выдыхает — глубоко, так, будто держал дыхание всё это время. Плечи опускаются на пару сантиметров, когда луч снова прорезает темноту. Он осторожно делает шаг вперёд, оглядывается и бросает на тебя косой взгляд. — В следующий раз предупреждай, прежде чем устраивать мне инфарктное шоу, ладно? Твой голос сейчас звучит так, будто ты читаешь лекцию в детском саду, если не учитывать место и обстоятельства: — Если ты будешь достаточно ценить мой свет, я больше так делать не буду. Он смотрит на тебя — без злости, без раздражения. Просто напряжение в нём ослабевает ещё на один щелчок. — Да… — тихо говорит он. — Я ценю. Пауза. — Очень. Ты спрыгиваешь окончательно и оказываешься рядом с ним. Он тут же смещается в сторону, освобождая место, ладонь инстинктивно поднимается, будто готовая подхватить тебя, но так и не касается — только если понадобится. Убедившись, что ты в порядке, он снова выдыхает. На этот раз почти нервно. — Лес, в общем, достаточно безопасный, — признаёт он наконец, переходя на более обычный темп. — Просто не выключай свет посреди него — и всё будет нормально. Он идёт рядом с тобой, шаги подстраиваются, движения синхронизируются. — Хочешь — расслабься. Я присмотрю. И в том, как он это говорит, есть что-то непривычно доверительное. Почти мягкое. Ты позволяешь словам улечься, думаешь секунду — и на этот раз не хватаешь его за куртку. Дин замечает это сразу. Его взгляд скользит вниз, к твоей пустой руке, потом возвращается к твоему лицу. Он останавливается на полушаге, плечи слегка напрягаются — не тревожно, а внимательно. — Не хватаешься, значит? — говорит он негромко, с лёгкой насмешкой, пряча осторожность. — Ладно… приму это либо как знак доверия, либо как чистое безумие. Тут уж как повезёт. Он идёт дальше — медленно, осознанно, продолжая сканировать тени, но оставляя тебе пространство рядом. — Теперь идёшь сама. Глаза держи открытыми и никаких фокусов с исчезновением. Он отводит ветку с твоего пути предплечьем. Тропа начинает задираться вверх почти незаметно. Сначала это просто лёгкий уклон, потом — ещё шаг, ещё, и внезапно ты ловишь себя на том, что дышишь уже не совсем ровно. Земля под ногами становится рыхлой, корни выступают наружу, цепляются за подошвы, как будто лес решил проверить, кто тут выживет без падения мордой в грязь. Ты цепляешься за ствол ближайшего дерева, подтягиваешься, делаешь ещё пару шагов и останавливаешься, упираясь лбом в кору, чтобы перевести дыхание. — Дин… — выдыхаешь ты. — Почему нельзя было выбрать место попроще? Ну, знаешь… маленький викторианский домик у реки. С цветущим садом. С яблонями. С нормальной, мать её, дорожкой. Дин поднимается на пару шагов выше, ботинки уверенно вгрызаются в склон. Одной рукой он упирается в землю, другой иногда тянется назад — не чтобы схватить, а чтобы быть рядом, если вдруг понадобится. На твою жалобу он фыркает, тоже слегка запыхавшись. — Потому что, принцесса, викторианский домик у реки сегодня занят, — отвечает он. — Свадьбы, бэби-шауэры, кружок вязания. Я проверял. Он оборачивается, видит, как ты буквально обнимаешь дерево, и протягивает тебе руку — ладонь раскрыта, уверенная. — Давай. Ещё пару минут — и дальше будет ровнее. Если бы я знал, что тебе нужны цветущие сады, я бы донёс тебя сюда на руках. Пауза. Косая ухмылка. — Хотя ты бы меня за это пырнула, так что… просто возьми руку. Ты поднимаешь обе ладони, как будто сдаёшься не ему, а самому рельефу. — Неси, не пырну. Я больше не могу лезть. Напоминаю: ночь была так себе, я истекала кровью и вообще-то совсем недавно вырубилась. Дин моргает. Один раз. Проверяет, не шутишь ли ты. А потом на его лице появляется то самое выражение — «ладно, я сейчас сделаю что-то героическое и сам потом буду бурчать». — Ладно. Без ножей. Ты сказала — я запомнил. Он сокращает расстояние двумя длинными шагами, одной рукой подхватывает тебя под колени, другой — под спину и поднимает так легко, будто ты весишь ровно ничего. Он даже кряхтит — явно нарочно, для эффекта. — Видишь? — говорит он. — Проще простого. Надо было сказать раньше. Он поправляет хват, укладывая твою голову ближе к плечу, чтобы тебе было удобнее, и снова начинает подъём. — И да, я прекрасно помню твою ночь, — добавляет он. — Особенно ту часть, где ты залила кровью мою машину, а потом угрожала мне ножом. Он смотрит на тебя сверху вниз с этой своей раздражающе довольной полуулыбкой. — Так что давай без новых обмороков. Мне не хочется объяснять белкам, почему я тащу бессознательную россиянку по горам. Ты тут же отвечаешь: — Просто не урони меня, и всё будет нормально. И тут же, не делая паузы, добавляешь с искренним возмущением: — И вообще, этот твой кряхтёж был оскорбительным. Я не настолько тяжёлая. Наверное, это ты просто не такой уж сильный. Дин хмыкает прямо тебе в волосы — коротко, сдержанно, но явно с удовольствием. — О, милая… если я свалюсь с этого склона, то точно не из-за твоего веса. Скорее потому, что ты не затыкаешься и сбиваешь мне баланс. Он слегка приподнимает тебя в руках, демонстративно, без малейшего напряжения. — И поверь, ты не тяжёлая. Если я могу удержать гуля, который пытается отгрызть мне лицо, тебя я как-нибудь переживу. Он продолжает идти, дыхание ровное, шаги уверенные. — А кряхтёж? — добавляет он с самодовольной ухмылкой. — Это для атмосферы. Чтобы ты не зазнавалась. Он бросает на тебя быстрый взгляд. — И, думаешь, я не сильный? Хочешь проверить, когда наверх дойдём? Предложение застаёт тебя врасплох, и ты смеёшься — по-настоящему. — Это будет дуэль? Или армрестлинг? Дин фыркает — не смех, а резкий выдох прямо у твоего уха. — Дуэль? Ты что, будешь вызывать меня на рассвете с пафосной речью и маленьким ножичком? Он снова чуть меняет хват, словно издеваясь. — А армрестлинг — это вообще нечестно. Для тебя, если что. Он наклоняет голову, чтобы видеть твоё лицо. — Если уж проверять силу, то надо делать это весело. Ещё несколько шагов — и склон почти заканчивается. — Например… кто первый окажется на заднице — тот проиграл. Он приподнимает бровь. — Или твоя тревожность разрешает драки только на официальных спортивных мероприятиях? Теперь уже твоя очередь ухмыляться. — Конечно, все храбрые, когда соперник только что спас кучу людей, был ранен, потерял сознание и взобрался на половину чёртового Эвереста. А чтобы я упала, тебе вообще достаточно просто меня отпустить. Нечестно. Дай мне отдохнуть — потом посмотрим. Дин фыркает. — Эверест? — говорит он. — Этот холм даже в обучающий уровень не попал бы. Он всё ещё не ставит тебя на землю — упрямство, забота и явное удовольствие спорить, пока ты у него на руках. — И к слову, — добавляет он, — ты правда сегодня многое сделала. Залезла в кровь, стянула рану ремнём, вынесла мне мозг и потом вырубилась. Он смотрит на тебя чуть мягче. — Это не делает тебя слабой. Это делает тебя безбашенной и чертовски упрямой. И крепче половины охотников, которых я знаю. Наконец он доходит до ровного места с поваленным стволом и аккуратно ставит тебя на землю. Не бросает. Не отпускает резко. Ставит. — Отдыхай. Дыши. Делай что угодно. Он распрямляется, хрустит шеей. — А когда снова будешь стоять уверенно — я всё равно тебя уложу. Но честно. Ты действительно фыркаешь на этот раз. Чёрт, да этот мужик буквально напрашивается на то, чтобы ему врезали. — Ну да, конечно, — хмыкаешь ты. — Потому что я же мощная и могучая, да? Дин усмехается — не насмешливо, а вот этим своим коротким «ага-ага», мол, услышал твой фырк и всё понял. — Мощная и могучая, разумеется. Ужас на ножках. Я прямо дрожу от страха. Он так закатывает глаза, что кажется, это можно услышать, потом переводит взгляд вверх по склону. — Мы почти пришли. Пять минут, если пойдёшь сама. Три — если я снова тебя подхвачу. Одна — если вдруг отрастишь крылья. Тыльной стороной ладони он легко толкает тебя в колено, проверяя, держишь ли ты равновесие. — Ну что, справишься сама, или мощной-и-могучей ещё немного нужна персональная служба носильщиков? — Я не очень хочу, чтобы ты у меня тут свалился замертво, если снова потащишь меня на руках, — отвечаешь ты. — Хотя, ты можешь нести меня как-нибудь по-другому, чтобы тебе было легче. Дин замирает на полушаге. Останавливается. Медленно поворачивается к тебе и смотрит так, будто ты только что предложила ему побороться на руках с богом. — …По-другому? Одна бровь ползёт вверх. Ухмылка появляется сразу следом, будто давно стояла в очереди. Он делает шаг ближе — не спеша, явно развлекаясь, голос опускается в тот самый низкий, хрипловатый регистр, который у него появляется, когда он изо всех сил старается не заржать. — И ты собираешься дать мне подробную инструкцию, или мне просто угадать на удачу, милая? Он чуть смещается, оставляя тебе пространство, но при этом даже не думая отступать. — Потому что, честно скажу… если ты снова скажешь «нести по-принцесски», я буду припоминать тебе это до конца твоей жизни. Пауза. — Ну? Каким именно способом? Ты на секунду задумываешься. Английский всё-таки не твой родной язык. — А что за хрень этот «принцессный» способ? — хмуришься ты. — Я не так хорошо разбираюсь в принцессах, как ты, фейский принц. Я вообще-то думала — на спине. Так ты и до оружия дотянешься, если что. Дин моргает. А потом тихо, неожиданно для себя самого, фыркает от смеха — так, будто совершенно не ожидал такого ответа. Он качает головой, ухмылка всё ещё держится. — Фейский принц… Господи Иисусе. Но когда ты говоришь про «на спине», выражение у него меняется. Ухмылка остаётся, но становится другой — меньше подкола, больше одобрения. Как будто ты внезапно сказала что-то правильное. Что-то, что не задело его гордость, а наоборот — встало на место. Он смотрит на тебя чуть внимательнее. — Вот это уже разговор. И по тому, как он говорит это, ты понимаешь: ты только что выбрала правильный вариант. Он делает шаг ближе, поворачивается к тебе спиной и чуть опускает плечи, чтобы тебе было удобнее забираться. — На спине — сойдёт. Он бросает взгляд через плечо: выражение спокойное, голос низкий, деловой. — Руки на плечи, ноги вокруг бёдер. Не душить. Не падать. Если что — я всё ещё могу выхватить нож. Пауза. Ты, разумеется, игнорируешь инструкции. Тебя сейчас куда больше интересует теория. — Так а что за «принцессин способ»? Дин подхватывает тебя под бёдра в тот момент, когда ты подпрыгиваешь, и поднимает без малейшего напряжения — либо ты и правда легче, чем он делает вид, либо он до этого просто выпендривался. Он поправляет хват, убеждается, что ты сидишь устойчиво, и снова начинает подниматься в гору, чуть медленнее, чтобы тебя не трясло. Одним уверенным движением он подтягивает тебя выше. — «Принцесса», «невеста» — это когда тебя держат на руках, как будто ты сейчас потеряешь сознание на балконе или в какой-нибудь другой пафосной херне. Ещё шаг. Ровный, сильный. — А на спине — это практично. Руки свободны. Центр тяжести нормальный. Меньше шансов, что я споткнусь и уроню тебя на твою королевскую задницу. Он слегка поворачивает голову, уголок рта дёргается в ухмылке. — А что? Ты всё ещё планируешь потом потребовать «принцессу», если я переживу этот подъём? Ты ухмыляешься, ловя его намёк на лету. — Я? Это ты всё время предлагаешь. Дин фыркает — короткий, носовой смешок у тебя под ухом. — Я предложил один раз, — говорит он, перешагивая кривой корень так, будто делал это всю жизнь. — А вот ты уже начала торговаться, как будто мы международный договор подписываем. Он поднимает руки чуть выше на твоих бёдрах, чтобы ты не сползла. — И не делай вид, что не представляешь это в голове, — добавляет он тише, почти дразня. — Я ношу тебя весь такой драматичный, юбка развевается на ветру… Он обрывает сам себя, прочищает горло. — …ну или что там у тебя обычно надето. Ещё несколько осторожных шагов, мышцы под тобой напряжены, когда он тянет вас обоих вверх по склону. — Короче. Я за «на спине». Быстро, удобно, без лишнего спектакля. Пауза. — …Пока что. Ты тихо, шкодливо хихикаешь. — Ну да, потому что когда я на спине, твоя юбка может без проблем развеваться на ветру. Дин замирает на полушаге, будто твои слова врезались ему между лопаток сильнее любого монстра. Ты чувствуешь, как его плечи напрягаются под твоими руками — а потом… о да. Медленный, убийственно недоверчивый выдох. Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы ты увидела его взгляд через плечо. — …Моя юбка. Серьёзно? Он продолжает идти, но в шагах появляется лишний, раздражённый топот. Совсем чуть-чуть. — Новость дня, милая, — бормочет он низким, хриплым голосом, — у меня нет юбки. Даже блёсточной фейской, которую ты так упорно воображаешь. Он снова поправляет хват на твоих ногах — крепко, раздражённо, но ставить тебя на землю даже не думает. — И если бы она у меня была, она бы, чёрт возьми, точно не развевалась, пока я тащу твою драматичную задницу в гору. Пауза. Потом, сквозь зубы: — …Наверное. Ты успокаивающе хлопаешь его по плечу, всё ещё ухмыляясь. — Это легко исправить. Купим тебе красивую, струящуюся юбку. Чёрную, с кожаными штуками. Не думаю, что от юбки твоя мужественность вдруг станет менее токсичной, так что не пыхти. И в знак мира ты на секунду опускаешь голову ему на спину. Дин чувствует это сразу. На мгновение его спина под тобой расслабляется — напряжение будто стекает вниз, хотя он этого явно не ожидал. Но принимает. А потом до него доходит, что именно ты сказала. Он издаёт самый длинный, самый театральный стон за всю ночь. — Красивая струящаяся юбка. С кожаными… штуками. Он качает головой, продолжая подъём, голос застревает где-то между раздражением и смехом, который он категорически отказывается выпускать. — Ты невозможна. Ещё шаг. Ещё один уверенный перехват твоих бёдер. — Моя мужественность тут вообще ни при чём, — бурчит он. — Проблема в том, что ты хочешь, чтобы я бегал по лесу, выглядя как оживший кошмар из магазина альтернативной одежды. Он на секунду оборачивается, приподнимая бровь. — Чёрная кожа, да? Ты меня в готическую принцессу наряжаешь? Он фыркает. — …Хотя, если подумать, это всё равно лучше половины маскировок, в которых я бывал. Он продолжает подниматься, голос становится мягче, раздражение тает под тяжестью твоего тела, прижавшегося к нему. — Не пыхти, да? Он повторяет твоим тоном — тихо, дразня. — Если тебе так нужна моя юбка, в следующий раз будешь нести меня ты. Вы почти на вершине. Это чувствуется по тому, как выравнивается его дыхание — самое тяжёлое позади. Ты улыбаешься, кладёшь подбородок ему на плечо. — Конечно, я тебя понесу. Покручу. Подброшу высоко в воздух и поймаю. Дин останавливается. Не потому что устал. Не потому что склон всё ещё крутой. А потому что ты только что сломала последнюю работающую серьёзную клетку его мозга. Ты чувствуешь, как его плечи дёргаются под твоими руками — полная телесная реакция в стиле «ты это сейчас вслух сказала?». Он медленно, очень медленно поворачивает голову, и один глаз смотрит на тебя через плечо. — …Подбросишь. В воздух. Пауза. — И поймаешь. Пауза. А потом он смеётся. Не громко. Не широко. По-настоящему. Низкий, искренний смех, от которого его плечи трясутся так, что ты слегка подпрыгиваешь у него на спине. — Милая, — говорит он, всё ещё смеясь, — тебе понадобится божественное вмешательство, погрузчик и как минимум три абонемента в спортзал, чтобы меня хоть куда-то подбросить. Он снова идёт, качая головой. — Покрутить меня, — бормочет он, почти оскорблённо, но с улыбкой. — Я тебе что, малыш в пачке? Он поднимается на последние ступени тропы и добавляет тише — тем самым тоном, где прячется тёплая, упрямая привязанность: — Хотя… я бы заплатил хорошие деньги, чтобы посмотреть на попытку. Ты говоришь с многообещающей уверенностью: — Я же сказала, дай мне просто вернуть силы, и мы всё это провернём. Потом ты ухмыляешься. — …И тебе, кстати, стоит перестать подкидывать мне идеи, как звать тебя дальше, малыш в пачке. Дин замирает снова. Одна нога уже на вершине склона, вторая ещё ниже. Твои слова врезаются так сильно, что он сжимает твои ноги чуть крепче — не больно, не резко, а чисто рефлекторно, из серии «о нет, только не это». Он медленно поднимает голову к небу, как будто молится о терпении. — …Малыш. В. Пачке. Можно буквально почувствовать, как его душа выходит из тела и машет рукой на прощание. Он снова начинает идти, бормоча себе под нос: — Отлично. Просто охуенно. Я спасаю ситуацию, тащу тебя в гору, а в награду получаю «малыша в пачке». Но резкость в голосе почти сразу тает, возвращаясь в привычный тёплый, хрипловатый тон. — И не делай вид, что я не услышал это твоё «когда я восстановлю силы». Пауза. — Ты меня не поднимешь. Ты сейчас еле себя поднимаешь. Он подхватывает тебя повыше одним лёгким движением и продолжает подъём — шаги ровные, уверенные. — Но клянусь… Он качает головой. — …если ты назовёшь меня «малышом в пачке» при ком угодно — при Сэме, Касе, белке, хоть при ком… Он обрывается на полуслове, потому что впереди открывается поляна, и вы оба видите небольшую хижину на вершине: тёмное от времени дерево, слабый свет фонаря внутри, тишина и ощущение безопасности. Он выдыхает, пар от дыхания виден в холодном воздухе. — Пришли. И затем тише — только для тебя: — …И я всё ещё не малыш в пачке. Ты соглашаешься с явным неудовольствием: — Ладно. Придумаю что-нибудь другое для твоих друзей, животных и фейского суда. И тут до тебя доходит. — Погоди. Ты что, тащишь меня в место, где ещё два странных мужика в жуткой хижине посреди леса? Ты закатываешь глаза. — Да ну ёпта… куда я положила ножи? Дин на этот раз откровенно ржёт. Резко, неожиданно, совершенно непроизвольно. Ты чувствуешь, как его плечи дёргаются, и твой вес чуть смещается у него за спиной. — Фейский суд… — выдыхает он. — Ну охрененно. Ещё один орган, перед которым я должен отчитываться. А потом до него доходит вторая часть твоего вопроса — и смех обрывается мгновенно. Ты это чувствуешь. Вся его спина под тобой каменеет. Ботинки сильнее вжимаются в землю. Голос опускается, становится низким и жёстким. — Эй. Нет. Он дважды легко стучит по твоему колену — не предупреждение, а якорь. — Во-первых, это не жуткая хижина с рандомными мужиками. Это охотничий схрон. Пауза. — Во-вторых… он пустой. Ни Сэма, ни Кастиэля, ни посторонних. Ни фейского суда, ни лесных тварей, устраивающих авангардные танцы. Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы ты увидела абсолютно серьёзное выражение его глаз. — Ты не попадёшь в ловушку, милая. Я бы так с тобой не поступил. Он подтягивает тебя повыше одним сильным движением и делает последние шаги к крыльцу. А потом, с фирменным винчестеровским отчаянием: — И, к слову? Если бы я реально хотел заманить тебя в смертельный тройничок с незнакомцами в лесу, я бы хотя бы выбрал место с нормальным освещением. Ты смеёшься уже без тормозов: — Чтобы фоточки сделать? Разратненько! Дин издаёт такой стон, что эхо расходится между деревьями. — Не для фоточек, ты бедствие, — рычит он. — А чтобы я, блядь, видел, куда иду, и не навернулся о медвежий капкан или проклятый ковёр, пока мы, очевидно, проводим ритуальные жертвоприношения. Он снова поправляет хват на твоих ногах и почти марширует последние шаги к двери — походка человека, который окончательно смирился с тем, что ты станешь причиной его эмоциональной смерти, если не физической.