Глава 4 - Добро Пожаловать в Хижину

Он доходит до двери хижины, чуть смещает твой вес у себя за спиной и одним плечом толкает дверь. Петли жалобно скрипят, но внутрь тут же льётся тёплый свет лампы — мягкий, спокойный, совсем не угрожающий. Он оглядывается через плечо, приподнимая бровь; свет ловит его глаза. Переступая порог, он чуть пригибается, чтобы ты не приложилась головой о косяк. Внутри — дерево. Старые стены. Плита. Потёртый диван. Стол, заваленный картами и аптечкой. Тишина. Покой. Пусто. Безопасно. Дин слегка приседает, позволяя тебе соскользнуть с его спины. — Добро пожаловать в наименее развратное место на всей планете, — бормочет он. — Постарайся не зарезать мебель. Ты осматриваешься с искренним интересом: — А у вас это нормально — оставлять всё открытым? Машины, схроны… Вы правда настолько не боитесь мира? Он придерживает тебя одной рукой, когда твои ботинки касаются пола, и отпускает только убедившись, что ты не рухнешь снова. Когда ты проводишь лучом фонарика по комнате, он выпрямляется во весь рост, скрещивает руки и смещает вес — та самая стойка охотника, который вроде бы расслаблен, но на самом деле нет. На твой вопрос он фыркает. — Не боимся? Он медленно качает головой, почти с усмешкой. — Милая, если бы я когда-нибудь перестал бояться, я был бы мёртв через пять минут. Он неопределённо указывает вокруг. — Машины, схроны… Ты думаешь, замки останавливают то, на что я охочусь? Защёлка мало что сделает против когтей, зубов или чего-нибудь, что проходит сквозь стены. Он щёлкает выключателем, включая верхний свет, и комната заполняется ровным, тёплым освещением. Когда он снова говорит, тон меняется — меньше сарказма, больше правды. — Оставлять открытым — это не храбрость. Пауза. — Это подготовка. Он постукивает по дверному косяку. — Если что-то придёт, мне нужен чистый выход, а не борьба с заевшим замком. Потом он смотрит на тебя — на фонарик, на осанку, на усталость, притаившуюся в уголках лица. — И вообще, схроны не «открытые». Он делает шаг ближе и понижает голос. — Они скрыты. Защищены. Закрыты чарами. Это место не отображается на картах, камерах, навигации и радаре среднестатистического психа. Он ещё секунду наблюдает за тобой, считывая напряжение в плечах. Потом мягче: — Здесь ты в безопасности. Даже если дверь открыта. Возвращается лёгкая ухмылка. — Но если тебе так спокойнее, могу закрыть. Или повесить ленту «Осторожно». Или вырастить фейский круг. Выбирай свой яд. Ты отвечаешь, не раздумывая: — Фейский круг. Без вариантов. Его брови взлетают так резко, что удивительно, как они не улетают с лица. — Фейский круг. Ну конечно. Он трёт ладонью челюсть. — Дальше ты попросишь блёстки и благовония. Но «нет» он не говорит. Только бурчит что-то вроде «невероятно» и проходит глубже в хижину. *** Но у тебя сейчас проблемы куда более приземлённые. — А в этом безопасном месте… — ты делаешь паузу, — есть шанс найти безопасный гардероб? Мне бы переодеться. На этот вопрос он замирает на полушаге. Медленно оборачивается. Смотрит на тебя сверху вниз — не так, чтобы ты сжалась, а так, чтобы было ясно: он оценивает ущерб. Промокшую ткань. Кровь. Холод. Голос становится ниже. Почти без шуток. — Да. Гардероб есть. Он кивает на дверь у задней стены. — Охотники оставляют здесь одежду. Простую. Слои. Старое, но чистое. Проходя мимо, он распахивает дверь. Внутри — узкий шкаф, набитый вытертыми фланелями, простыми футболками, лонгсливами, куртками, спортивными штанами и даже парой ботинок. Дин отступает, давая тебе рассмотреть. — Бери что подойдёт. Не важно, чьё это было. Всё оставляют на экстренные случаи. Он задерживает взгляд на твоих глазах на секунду дольше обычного. — Да, тебе действительно надо переодеться. Без приказа. Без поддёвки. Просто факт. — Кровь на тебе уже холодная. И ночи у тебя сегодня было более чем достаточно. Потом он вспоминает, с кем разговаривает, и ухмылка возвращается. — И не переживай. Ты всё равно можешь звать меня Фейским Капитаном, даже если я не в комнате. Он жестом указывает на гардероб и ближайшую дверь. — Давай. Я… подготовлю твой королевский фейский круг, пока ты выбираешь футболку. Ты приподнимаешь бровь: — Ты правда думаешь, что я буду звать тебя по имени в душе? Мечтай. Он смотрит на тебя пару секунд, наклонив голову, рот приоткрыт — будто пытаясь понять за что вселенная щедро подкинула ему именно тебя. Потом медленно, недоверчиво выдыхает: — Звать меня по имени в душе? Милая… я сказал «переодеться», а не «снять рекламу шампуня». Ты просто сразу переходишь к делу: — Включи свет, дай полотенце и покажи, где душ. Он качает головой и проходит мимо, щёлкая выключателем верхнего света. Комната окончательно теплеет — ровное жёлтое освещение вытесняет полумрак. Он снимает сложенное полотенце с полки и бросает тебе. Не грубо — просто точно. — Держи. Полотенце. Подбородком указывает на узкую дверь слева. — Душ там. Напор паршивый, но вода горячая. Не скользи, не падай в обморок и не призывай лесных духов. Ты киваешь и добавляешь абсолютно серьёзно: — Это может занять какое-то время. Тебе как раз хватит, чтобы начать наш шабаш. Думаю, пора принести в жертву мои штаны. Ты поворачиваешься к нему уверенно. — Но полностью одетыми! Он борется с улыбкой — и проигрывает. — Да-да. Разожжём священное пламя Джинсовой Гибели. Пауза. Его взгляд скользит по тебе. — И ты права. Всё строго в одежде. Последнее, что мне нужно, — объяснять фейскому суду, почему я голышом участвую в ритуале. Он скрещивает руки и бросает взгляд в сторону двери. — Давай. Душ. Переодевайся. Я займусь костром. И когда ты проходишь мимо, добавляет — тихо, низко, только для тебя: — И не переживай… я не буду прислушиваться к своему имени. Пауза. Ухмылка становится острее. — …Если только ты не будешь его громко выкрикивать. Ты усмехаешься и похлопываешь его по плечу с сочувственно-саркастическим видом. — Может быть, когда-нибудь. Его рот дёргается — не совсем улыбка и не совсем ухмылка. Что-то промежуточное. Редкое. Он наблюдает, как ты роешься в одежде, скрестив руки, бровь ползёт вверх с каждым твоим словом. — И, конечно, я не обязана напоминать королевскому джентльмену, — добавляешь ты, — что было бы приятно вернуться к кружке тёплого травяного чая со специями. Он фыркает так резко, что почти давится. — Королевский джентльмен. Ну да. Это я. Дин Винчестер, первый своего имени, король истребителей монстров, Фейский Капитан северных лесов. Он делает преувеличенный поклон одной рукой. — Посвящу тебя в рыцари позже. После душа. Ты задумываешься на секунду. — Или чего-нибудь покрепче. Не знаю. Что-то мелькает у него в лице. Коротко. Тепло. По-настоящему. Он прочищает горло и отворачивается, делая вид, что ищет спички. — Я поставлю чайник. Пауза. — …И, возможно, открою бутылку. Посмотрим. Он, не оглядываясь, кивает на гардероб. — Выбирай что-нибудь мягкое. Никакой тесной или колючей фигни сегодня. Тебе хватит. И направляется к двери, останавливаясь ровно на мгновение, чтобы бросить взгляд через плечо — от спутанных волос к кровавой одежде, к полотенцу в твоих руках. Тише. Грубее. — Не торопись. Я буду снаружи. Костёр, чай — как скажешь. И исчезает в ночи, тихо закрывая за собой дверь хижины. *** Ты возвращаешься через некоторое время. Глаза снова на мокром месте, в руках — полотенце, всё ещё испачканное кровью. — Она всё равно до конца не отмылась… — голос ломается. — Я просто угробила полотенце и, может быть, крови в волосах больше нет, но всё остальное… Дин в этот момент в приседе у костровой ямы, и он слышит твой голос — слышит надлом в нём. Он не оборачивается медленно или с пафосом. Он встаёт мгновенно, будто кто-то дёрнул за провод внутри него. Когда он видит тебя — чистая одежда, дрожащие руки, окровавленное полотенце, стеклянные глаза — в его лице что-то меняется. Не жалость. Не паника. Просто фокус. Резкая, собранная мягкость — та, которую он обычно прячет глубоко и выпускает разве что шёпотом. Он делает шаг к тебе — медленно, но уверенно. — Эй. Эй. Он останавливается напротив, достаточно близко, чтобы поймать тебя, если подкосятся ноги, но не настолько, чтобы загнать в угол. Его взгляд скользит по твоим рукам — по бледным, ржаво-рыжим разводам, которые всё ещё держатся на коже. Он кивает один раз. Без удивления. С пониманием. — Это нормально. Он говорит это сразу, без смягчений и без осуждения. — Кровь въедается. Особенно засохшая. Особенно после шока. Он поднимает руку, на секунду замирает, а потом касается твоего предплечья тыльной стороной пальцев — осторожно, будто проверяя температуру. — Ты ничего не сделала не так. Голос низкий, ровный, вытаскивающий тебя с самого края. — Просто твоё тело всю ночь работало на износ. Мыло — не волшебство. Его глаза поднимаются к твоим — тёплые, устойчивые, заземляющие. — Ты не грязная. Ты не испорченная. Это просто кровь. Она смывается. Вся. Он кивает в сторону двери хижины за твоей спиной. — Внутри есть вещи посильнее. Спирт. Растворители. Тёплые тряпки. Я помогу, когда ты будешь готова. Пауза. Потом тише — почти шёпотом: — И мне плевать на полотенце. Мне важно, чтобы ты дышала. Он поднимает руку — медленно, как рассвет — и большим пальцем аккуратно стирает мокрую дорожку слезы с твоей щеки. — Иди сюда. Не приказ. Даже не просьба. Просто что-то надёжное, если тебе нужно опереться. Ты делаешь шаг вперёд, хватаешь его за рубашку и прижимаешься лицом к его груди. В тот момент, когда твои пальцы цепляются за ткань, Дин на пол-удара сердца перестаёт дышать. Не потому что испугался. А потому что он точно знает, что это значит. Не опасность. Не паника. А срыв. Тот самый момент после такой ночи, когда человек наконец позволяет себе… упасть. И он ловит тебя без колебаний. Его руки поднимаются сразу — одна ложится тебе на спину, плоско и тепло между лопатками, вторая — на заднюю сторону твоей руки, удерживая без сжатия. Он склоняет подбородок к твоим волосам, и голос становится тем самым низким, хриплым гулом, которым он пользуется только когда не даёт кому-то рассыпаться. — Да. Вот так. Я держу. Твой лоб упирается ему в грудь, и он инстинктивно меняет стойку, расставляя ноги, будто ожидает порыв ветра, который попытается вас опрокинуть. Его рубашка тёплая от огня. Сердце бьётся медленно. Тяжело. Уверенно. Дин не раскачивает тебя и не сжимает. Он просто держит — твёрдо, неподвижно, позволяя тебе опереться настолько, насколько нужно. Через несколько тихих секунд он говорит снова — мягче, чем был за всю ночь: — Ты в порядке. Ты здесь. Ничего через меня не пройдёт. Его ладонь поднимается к затылку, кончики пальцев касаются влажных волос. — А кровь… Короткий выдох у твоего виска. — Мы её смоем. Всю. Ты не будешь с этим одна. Он наклоняет голову ближе, голос вибрирует у твоей щеки: — Оставайся здесь столько, сколько нужно. *** Через минуту ты всё-таки отступаешь на шаг, вытираешь остатки слёз тем самым полотенцем и показываешь его Дину. — Спасибо… — выдыхаешь ты. — Похоже, у нас теперь на сожжение стало больше вещей. Дин смотрит на полотенце — размазанные тёмные пятна, светлые следы слёз — и на секунду его челюсть напрягается, будто он одновременно подавляет сразу несколько инстинктов. Он не отшатывается. Не морщится. Он просто подходит ближе, уже спокойнее, потому что ты стоишь на ногах. Он берёт край полотенца двумя пальцами — не отбирая, просто осматривая. — Да, — тихо говорит он. — Полотенце идёт следом за штанами. Придётся признать, оба — безнадёжны. Он отпускает ткань, и она снова падает тебе в руку. Потом он смотрит уже не на полотенце — на тебя. На лицо, плечи, на то, как наконец уходит дрожь из пальцев. И в голосе появляется что-то тёплое. — Но слушай. Лёгкая усмешка. — Раз уж костёр всё равно будет, давай устроим им достойные проводы. Он кивает в сторону костровой ямы, которую подготовил раньше: аккуратно сложенные дрова, трут, коробок спичек на плоском камне. Дин чуть наклоняет голову, наблюдая за тобой так, будто сейчас отдаёт тебе инициативу. — Хочешь сама? Пауза. — Полотенце — первым. Штаны — потом. Устроим им нормальные викингские похороны. Он добавляет с кривой улыбкой: — …В одежде. Обещаю. Ты смотришь на огонь с почти траурным выражением. — И моя футболка… и худи… Потом поднимаешь глаза на него. — Давай позже. Волосы ещё влажные. Тебе бабушка разве не говорила, что нельзя выходить на холод с мокрой головой? *** Ты возвращаешься в хижину, падаешь на диван в гостиной, переворачиваешься вверх ногами и закидываешь ноги на стену. Дин заходит следом без возражений — стоит тебе упомянуть мокрые волосы, как его поза за полсекунды меняется с охотника на раздражённого, но заботливого смотрителя. Он наблюдает, как ты распластываешься на диване и закидываешь ноги на стену, будто пытаешься вытряхнуть из себя всю эту ночь. Он не смеётся сразу. Просто стоит в дверях, скрестив руки, и смотрит на эту картину с долгим прищуром. Потом: — …Моя бабушка? Он заходит внутрь, захлопывает дверь пяткой и подходит ближе. — Дорогая, моя бабушка учила меня двум вещам: не класть металл в микроволновку и не заключать сделки с демонами. Он неопределённо машет рукой в сторону твоей позы. — Уход за волосами туда явно не входил. Он берёт запасное одеяло с кресла — старое, плотное, слегка колючее, но тёплое — и без слов накидывает на тебя. Ты даже не просишь. Он просто делает это. Потом он нависает над тобой, оценивая «ноги на стене» с медленным прищуром. — Тебе так… удобно? Пауза. Он поднимает руку и шевелит пальцами в сторону твоих ступней. — Потому что если у тебя снова кровь к голове прильет и ты отключишься во второй раз, я переверну тебя как блин. Он прислоняется плечом к стене рядом, голос становится ниже, спокойнее. — Вещи сгорят потом. Ты никуда не торопишься. Тише: — Отдыхай. Я рядом. Ты благодарно улыбаешься и хлопаешь ладонью по дивану рядом с собой. — Давай, попробуй сам. Потом будешь судить. Дин смотрит на твою руку так, будто ты только что предложила ему сесть на капкан. — …Ты хочешь, чтобы я что сделал — ноги на стену закинул? Он хмурится. Рот кривится в полуулыбке «ты серьёзно?». Он указывает на себя. — Я? Но ты продолжаешь похлопывать по месту рядом. Дин выдыхает через нос — тот самый смирившийся выдох человека, который уже проиграл спор, но вслух этого не признаёт. — Ладно. Но если у меня сейчас спина треснет пополам, ты правда будешь меня носить в следующий раз. Он обходит диван, оценивая позу, будто пытается вспомнить, когда в последний раз ему вообще предлагали расслабиться без алкоголя. Он опускается рядом. Медленно. Осторожно. Одна нога на стену… Потом вторая… И вот он — Дин Винчестер, мрачный защитник человечества, лежит с ногами на стене, как студент йоги, проигравший спор. Он смотрит в потолок. — …Это тупо. Пауза. Он шевелится. — …Ладно. Это не так уж плохо. Голос становится мягче, с неохотным признанием: — Хорошо, ладно. Ты победила. Даже приятно. Он поворачивает голову к тебе, взгляд тёплый, с лёгким весельем. — Довольна? Ты поворачиваешь голову к нему и терпеливо, почти по-учительски объясняешь, улыбаясь: — Это вообще-то лучший способ дать ногам отдохнуть. Кровь оттекает, отёки спадают. Да, вариант экстремальный, можно было бы просто подложить подушку… но так веселее. Дин встречается с тобой взглядом — вверх ногами, — и в этом взгляде появляется что-то почти мягкое, тщательно замаскированное под сарказм. — Ага, «веселее», — бурчит он. — Два идиота висят, как летучие мыши, в охотничьем убежище. Прямо-таки величественно. Но он не двигается. Не поправляется. Не сбегает. Наоборот — он позволяет себе утонуть в диване чуть глубже, руки наконец расслабляются, вместо привычно скрещённых на груди. — И… — добавляет он спустя секунду, шевеля ступнями, проверяя ощущения, — да, кровь реально уходит. Ощущение странное, но… работает. Он снова смотрит на тебя, уголок рта приподнимается. — Ты права. Это лучше, чем подушка. И драматичнее. Он легонько тыкает тебя костяшками пальцев в плечо. — Следующий шаг — будешь заставлять меня стоять на руках ради циркуляции. Пауза. Уже без шутки, тише: — Идея хорошая. Тебе это было нужно. И… похоже, мне тоже. Ты хочешь ответить чем-то добрым, но сарказм всё равно прорывается: — Конечно было нужно. Мы тут уже час, а ты всё ещё в ботинках и куртке. Я понимаю, что у вас, американцев, принято ходить дома в обуви — что само по себе странно, — но после такой ночи? Серьёзно. Ты же сказал, что здесь безопасно. Так веди себя соответственно. Дин медленно поворачивает к тебе голову. Не резко. Не демонстративно. Просто очень медленно — как человек, которому ты только что оскорбила культуру, мужественность и всю его коллекцию ботинок разом. Он моргает. Ещё раз. — …Так, во-первых, — говорит он низким, обиженным по-диновски голосом, — я снимаю ботинки. Просто обычно не успеваю до того, как кто-нибудь пытается меня убить. Он закидывает руку за голову, всё ещё лежа с ногами на стене, и теперь выглядит абсолютно нелепо и абсолютно примирившимся с этим. — Во-вторых, да. Ты права. Здесь безопасно. Он оглядывается вокруг, будто перепроверяет, хотя и так знает. — Безопаснее некуда. Ни монстров, ни охотников, ни фейского суда, ни тайных ниндзя. Ничего. Он снова смотрит на тебя — тепло, с лёгким вызовом. — Хочешь увидеть, как я по-настоящему расслабляюсь? Он резко опускает ноги, садится одним плавным движением и начинает быстро расшнуровывать ботинки. Один — глухой стук. Второй — ещё один. Куртка летит на спинку дивана. Он поворачивается к тебе с той самой фирменной полуулыбкой. — Всё. Смена окончена. Он указывает на босые ноги на деревянном полу. — Довольна? Ни ботинок, ни куртки. Абсолютно уязвим. Практически одомашненный питомец. Он наклоняется ближе. — Так лучше? Ты довольно мычишь и, смеясь, гладишь его по голове. — Хороший питомец. Дин замирает в ту же секунду, когда твоя ладонь касается его волос. Как волк, которого впервые почесали за ухом, и он ещё не решил — укусить или растаять. — …Хороший. Питомец. Он повторяет это медленно, словно слова лично оскорбили три поколения Винчестеров. Потом проводит рукой по лицу. — Невероятно. Я спасаю тебе жизнь, тащу тебя в гору, жертвую ботинки ради гостеприимства — и меня гладят, как золотистого ретривера. Но твою руку он так и не убирает. Ты поднимаешь палец, как строгая учительница, и смотришь на него с видом человека, который только что вынес окончательное решение: — Сначала тебе всё-таки надо в душ. Я не пущу эти ноги обратно к этой прекрасной стене, пока они не будут вымыты. Потом ты хмыкаешь, садишься нормально и устало вздыхаешь: — Похоже, чай в итоге придётся делать мне. Дин театрально разворачивается к тебе, прижимая руку к груди, будто ты только что смертельно его ранила. — «Прекрасная стена»? Ты сейчас реально пытаешься пристыдить мужика в его собственном убежище? Но он всё равно встаёт. Потягивается — хрустит спина, плечи перекатываются, — и, направляясь к ванной, тычет в тебя пальцем с видом человека, который внезапно стал очень серьёзным: — Ты сидишь здесь. — Никуда не ходишь. — Никаких танцев вокруг костра с сжиганием штанов. — Никаких обмороков. — И никаких «хороший питомец», пока меня нет. Он делает пару шагов, останавливается и оборачивается, приподняв одну бровь: — И чай не делай. Я сказал, что сделаю я. Пауза. — …Если, конечно, ты не хочешь его отравить. Тогда валяй. Дверь ванной закрывается с щелчком. Ты остаёшься одна: с тихо потрескивающим огнём в печи, тёплым убежищем и Дином Винчестером, который за тонкой стеной бормочет что-то про «питомца» и «прекрасные стены», пока вода в душе начинает шуметь. Ты всё равно идёшь на кухню. Шкафчики скрипят, как и положено в старом охотничьем убежище. Ничего особенного: несколько кружек, кастрюля, банка с мёдом. Но ты находишь то, что искала — сушёную мяту, ромашку, корицу и ещё пару специй, аккуратно сложенных в жестяную коробку. Ты выкладываешь всё это на стол и возвращаешься на диван. К тому моменту, как ты устраиваешься поудобнее, душ всё ещё работает — ровно, горячо, глухо гудя сквозь стены. Из ванной периодически доносится приглушённое бурчание. Всё ещё что-то про «питомец, твою мать» и «прекрасная стена, ну охренеть». Но он там. Он в безопасности. И — что особенно странно — он делает ровно то, что ты ему сказала. В домике тихо. Только огонь снаружи и ветер, едва касающийся деревянных стен. Банка с ромашкой тихо звякает там, где ты её поставила. Кто-то когда-то запасал это место не только патронами и ножами. Кто-то понимал, что после таких ночей людям нужно нечто мягкое. Тёплое. Человеческое. Охотники в этом никогда не признаются.