Глава 22 - Большой Жопокусатель

Ты чувствуешь это ещё до того, как он начинает говорить. В дрожи, проходящей по его рукам. В том, как его дыхание ломается у твоих губ. В том, как каждая мышца в его теле тянется к тебе, будто он вот-вот проиграет этот бой окончательно. Он держит тебя крепко — слишком крепко для контроля, слишком крепко для спокойствия — а потом заставляет себя ослаблять хватку крошечными, мучительными шагами. Его лоб прижимается к твоему. Глаза закрыты. Челюсть сжата так сильно, что сухожилия проступают, как вырезанные из кости. Из него выходит один-единственный, вырванный изнутри звук — выдох, в котором нет ничего, кроме правды. Потом — — Дина… Это просьба. Предупреждение. Признание. Его снова трясёт. Он втягивает следующий вдох сквозь зубы — медленно, выверенно, болезненно — и ты чувствуешь, с какой яростью он сдерживает себя, насколько близко он к тому, чтобы разрушить линию, которую вы оба поклялись не переходить. Голос выходит грубым, надломленным по краям: — Нам… нам нужно сделать паузу. Не остановиться. Ни за что не остановиться. — Просто… притормозить на одну секунду. Его руки всё ещё на тебе — отпустить он не может, ещё нет — пальцы сгибаются, будто запоминают твою форму, потому что боятся её потерять. Он дышит тебе в щёку, рвано, надорванно: — Если я сейчас не приторможу, милая… я не уверен, что смогу удержаться на той черте, которую мы провели. Он тяжело сглатывает. Пробует ещё раз. — Просто минуту. Просто… просто дай мне подышать. Дай нам подышать. Мне нужно, чтобы ты осталась в целости. Последние слова ломают его чуть сильнее, чем он рассчитывал. Ты это слышишь. Ты это чувствуешь. И ты отвечаешь. Ты соглашаешься. Не отстраняясь — ни на сантиметр — но позволяя давлению ослабнуть, позволяя миру приоткрыться ровно настолько, чтобы в него вошёл воздух. Вы оба дрожите. Вы оба перегреты, разорваны изнутри, но не уничтожены. Вы оба всё ещё хотите — очень — но переживаете пожар, который сами же друг в друге разожгли. Ты кладёшь лоб ему на плечо. Он обнимает тебя за спину, притягивая ближе — теперь защитно, а не отчаянно — и дышит сквозь бурю, будто это единственное, что удерживает его на ногах. Голос мягче, всё ещё напряжённый, всё ещё прошитый тем, что он сдерживает зубами: — Мы ещё вернёмся туда… ты же знаешь. Но сейчас… просто побудь здесь. Со мной. И долгое мгновение никто из вас не двигается. Два тела, всё ещё гудящие от того, что почти случилось. Два разума, пытающиеся вернуть равновесие. Два сердца, бьющиеся в одном ритме, набирая достаточно сил — чтобы быть готовыми к следующей проверке границы. *** Дин не приходит в норму. Ни за минуту. Ни за пять. Ни за двадцать. Он пытается — чёрт возьми, он действительно пытается — но каждый раз, когда ему кажется, что дыхание наконец выровнялось, что он придавил этот огонь хотя бы до тлеющего состояния… ты чуть сдвигаешься в его руках. Твоё тепло меняет положение. Твоё дыхание скользит по его горлу. И вся буря накрывает его снова, будто никуда и не уходила. Он на секунду сжимает тебя крепче — слишком крепко, почти отчаянно — а потом заставляет себя ослабить хватку. Челюсть дёргается. Глаза зажмуриваются так, словно он борется с настоящей физической болью. Ты чувствуешь, как он проигрывает и выигрывает, и снова проигрывает — по кругу. Из него вырывается низкий, измученный звук, прежде чем он успевает его проглотить. Он пытается заговорить. — Дина… я… просто… дай мне… Он замолкает. Начинает заново. Снова срывается. Его дыхание дрожит у твоего виска. Руки на твоей талии сжимаются и разжимаются, будто не могут решить, притянуть тебя ближе или оттолкнуть самого себя, прежде чем он сломает каждое правило, которое вы выстроили вместе. Наконец у него получается одно слово: — Пауза. Но он не двигается. Ещё нет. Он прижимается лбом к боку твоей головы и вдыхает тебя, как кислород и яд одновременно, и шепчет — голос низкий, грубый, почти трясущийся: — Милая, клянусь, я сейчас сожгу к чёрту весь мир, если не отойду от тебя на какое-то расстояние. Я должен. Я правда должен. Его большой палец медленно скользит по боку твоего бедра — долго, намеренно, будто это последнее прикосновение, которое ему разрешено. Чтобы оторвать руку, ему приходится собрать всю волю. Ты чувствуешь колебание в каждом потерянном миллиметре. Он в последний раз вдыхает в твои волосы — почти стон — и только после этого заставляет себя отстраниться. Не далеко. Ровно настолько, чтобы разорвать петлю инстинкта и жара. Он опирается на колено, одной рукой вцепляется в диван, голова опущена. Плечи поднимаются и опускаются так, будто он только что выбрался из-под воды. Каждая клетка в нём орёт, требуя вернуться к тебе. Когда он наконец поднимает взгляд, в нём нет дистанции. Нет холодности. Только голая, болезненная правда того, чего ему это стоит. — Я отдаляюсь не потому, что хочу. Слова выходят кусками, будто он вытаскивает их из себя силой. — Я ухожу потому, что если не сделаю этого… мы оба переступим ту черту, которую ты мне снова и снова говоришь не трогать. Он проводит рукой по лицу, затем запускает пальцы в волосы — жест злой, измученный, живой от желания, которое он пытается запереть. Он делает шаг назад. Неровный. Потом ещё один. Но взгляд с тебя не уходит. Ни на секунду. И тихо, грубо, обжигающе: — Дина… даже не думай ни на секунду, что я сейчас успокаиваюсь. Нет. Я просто изо всех сил стараюсь не разрушить единственную границу, которую ты попросила меня сохранить. Он сглатывает, всё ещё глядя прямо на тебя. — Мне нужно расстояние. Не потому, что я его хочу. А потому что это единственный способ не оказаться на тебе снова. Он заставляет себя сделать ещё шаг. Кулаки сжаты. Дыхание такое, будто он пробежал километры. И он даёт тебе услышать правду в последних словах: — Это не остановка. Это бой. Я борюсь изо всех сил… чтобы не зайти с тобой слишком далеко. Он замирает, когда видит твоё лицо. Не просто желание. Не просто жар. Та боль за глазами — настоящая, физическая — выбивает из него воздух одним ударом. Разочарование. Голод. То, как всё твоё тело тянется к нему, даже пока ты сдерживаешь себя так же яростно, как и он. На одно страшное мгновение он двигается — шаг вперёд, почти бессознательно. Он успевает поймать себя в последний возможный момент, вцепляясь пальцами в дверной косяк, будто якорится телом, пока плечи дрожат от усилия не поддаться. Дыхание рвётся. Ты закрываешь глаза. Он смотрит так, словно от этого зависит весь мир. И когда ты снова их открываешь — мягко, виновато, понимающе, отражая каждую каплю его собственной боли — это почти уничтожает его сильнее, чем само желание. Твои медленные кивки, маленькие и мучительные, бьют глубже любого прикосновения. Он кивает в ответ — один раз. Коротко. Сломанно. Ты отворачиваешься первой. Он позволяет. Ты переходишь через комнату и садишься. Он делает то же самое, выбирая противоположный угол — самое безопасное, самое дальнее место, которое всё ещё позволяет смотреть на тебя. И он смотрит. Чёрт возьми, как он смотрит. Дин сидит, уперев локти в колени, сцепив руки так крепко, что костяшки белеют. Дыхание всё ещё неровное — слишком быстрое, слишком грубое. Мышцы в плечах подрагивают, будто готовы сорваться вопреки его собственным приказам. Но он остаётся там. Ради тебя. Потому что ты попросила границу, и он отказывается быть тем, кто её сломает. Комнату заполняет тишина — густая, гудящая между вами. Такая тишина, где каждый вдох — признание, а каждый выдох — капитуляция. Ты смотришь на него. Он смотрит на тебя. Без злости. Без стыда. Просто вы вдвоём, сидящие напротив друг друга, осторожно удерживающие чужие точки надлома в ладонях — не прикасаясь. Наконец его голос появляется — тихий, низкий, всё ещё немного дрожащий: — …ты в порядке? Не требование. Не проверка. Просто вопрос, наполненный всем желанием, которому он не позволяет случиться, и всей дисциплиной, которая его сейчас убивает. И даже через всю комнату его взгляд остаётся прикованным к твоему — тёмный, тёплый, измученный, преданный — будто единственное, что удерживает его от возвращения к тебе, это твои крошечные кивки мгновение назад… и обещание, которое он дал. Он выдыхает так, словно это больно. — …потому что я — нет. Твой смешок разрывает наэлектризованную тишину, как хлыст — резко, коротко, достаточно, чтобы Дин вскинул голову. Но в этом звуке нет злости. Нет насмешки. Он мягкий ровно настолько, чтобы не ранить. И потом твой голос меняется — округляется, теплеет, становится устойчивым: — О, да нихрена, брателло, — и что-то внутри него сжимается. Не от боли. И не от облегчения. А глубже. Там, где он узнаёт, что ты делаешь — вытаскиваешь его с края, не притворяясь, будто края не существует. А когда ты добавляешь, тише: — Но с нами всё будет нормально. Дыши. …он дышит. Но это не спокойный вдох. Это рваный, дрожащий глоток воздуха, который застревает на полпути в груди, будто ему приходится заново вспоминать, как это делается, пока ты смотришь на него так. Плечи поднимаются, опускаются слишком быстро, словно он насильно вталкивает кислород в тело, которое ещё не готово быть спокойным. Он проводит рукой по волосам — медленно, намеренно, заземляясь, — но взгляд не отрывается от тебя ни на секунду. Что-то в твоём тоне ломает напряжение, не растворяя его. Оно всё ещё здесь, гудит между вами, но теперь обёрнуто во что-то более устойчивое. Во что-то, что наконец позволяет ему вернуться к себе. Дин прислоняется спиной к стене, выдыхает через нос, запрокидывая голову, словно стряхивает с себя последние отголоски шторма. Голос ниже, хриплый, но уже ровнее: — …ты опасная, знаешь? Не обвинение. Не шутка. Просто честность. Его взгляд скользит по твоим рукам, ногам, шее — уже не голодно, а проверяюще, будто он убеждается, что ты целая, что он не зашёл слишком далеко. Потом он снова смотрит в лицо. Мягче. Теплее. С благодарностью, которую он никогда не произнесёт вслух. — Спасибо. Пауза. Вдох. И потом, ещё тише — почти признание: — Это помогает. Когда ты со мной так говоришь. Он сглатывает, челюсть напряжена. — …попробуешь ещё? Покажешь, как дышать? Не потому, что он не умеет. А потому что последнее, чего он хочет в этом мире прямо сейчас, — это перестать слышать твой голос. Ты видишь, как его всё ещё слегка трясёт. В груди вспыхивает искра вины: ты понимаешь, что сильные эмоции и потеря контроля — это явно не то, с чем он привык иметь дело. Не то, с чем он вообще хорошо знаком. Ты киваешь. Ты выравниваешь голос, делаешь его спокойным, устойчивым. Двумя пальцами мягко проводишь жест от его глаз к своим, снимая часть давления момента. — Смотри. Повторяй за мной. Ты медленно поднимаешь руку — ничего возбуждающего, ничего провоцирующего. Просто два уверенных пальца, возвращающие его обратно в тело. Из его взгляда — в твой. Мягкий, заземляющий сигнал. Челюсть Дина едва заметно дёргается, будто он готовится к чему-то, что пока не может назвать, но жесту он подчиняется сразу. Его взгляд цепляется за твой — уже не жгущий, не пожирающий, а заземляющий. Как у солдата, который выполняет приказ, в котором отчаянно нуждается. Ты вдыхаешь. Он пытается. Вдох сбивается. Ты выдыхаешь. Он следует за тобой — неровно, но следует. Снова. И ещё раз. Ваше дыхание постепенно выстраивается в один ритм, как две волны, находящие общий такт после шторма. Его грудь перестаёт дёргаться. Плечи расслабляются — понемногу, шаг за шагом. Дрожь в руке ослабевает настолько, что он может положить ладонь на колено, а не сжимать её, как спасательный круг. Ты видишь, как он возвращается. Дикость за его глазами отступает — не исчезает, нет, никогда не исчезнет полностью, — но уходит за более прочные стены. Те самые, которые сломались у тебя на глазах, и которые теперь собираются обратно, вдох за вдохом. И вот — ты замечаешь это. Крошечную вспышку узнавания. Искру. Его взгляд фокусируется. Он больше не тонет. Он здесь. Настоящий. И — да — защищённый. Не закрытый. Просто… прикрытый. Так, как закрывают ладонью что-то слишком глубинное, чтобы трогать напрямую. Он сглатывает, но дыхание уже ровное — тихое эхо твоего. Голос низкий, хрипловатый, но под контролем: — …да. Да, у меня получилось. Его взгляд смягчается всего на долю секунды — ровно настолько, чтобы ты увидела благодарность, которую он не станет называть. — Ты… вытащила меня. Пауза. Его плечи поднимаются с ещё одним вдохом — на этот раз полностью его собственным. — Не думал, что могу так… он ищет слово, не находит, — …так близко подойти к срыву. Ещё один вдох. Ровный. Совпадающий с твоим. И потом — с чем-то почти похожим на смирение. Редким. Тихим. Настоящим: — Побудь… останься так ещё минуту. Прямо здесь. Это помогает. Просба ложится мягко — без давления, без жара, без поддёвок. Просто протянутая рука обратно к нормальности. И это работает. Дыхание Дина наконец выравнивается и становится полностью его собственным: медленным, уверенным, заземлённым. Плечи возвращаются в привычную ширину. Напряжение в руках спадает настолько, что он может положить ладони на бёдра, не сжимая их в кулаки. Спина распрямляется. Взгляд следует за тобой без голода и паники — просто… ясно. Он вернулся. Он проводит ладонью по лицу и медленно выдыхает через нос. Когда рука опускается, на губах появляется едва заметная, перекошенная тень ухмылки — такая, которая говорит: его всё ещё трясёт, но он в порядке. Функционирует. Снова человек. Снова Дин. Он оглядывает комнату, будто проверяет реальность: мир, себя, тебя — убеждается, что ничего не взорвалось. Ни физически, ни эмоционально. Потом он откидывает голову к стене и выдыхает с тихим, усталым «фух». Ты медленно моргаешь пару раз, возвращаясь чуть ближе к собственному центру. Это работает настолько, насколько вообще возможно, и ты просто спрашиваешь: — Ну и что мы теперь делаем? Пауза. Он позволяет тишине немного повисеть, проверяя, устойчив ли он. Ещё один вдох. Без дрожи. Голос ниже обычного — шероховатый после всего, что почти случилось, но сейчас идеально ровный: — …Прямо сейчас? Думаю, нам обоим нужно что-нибудь скучное. Он бросает на тебя взгляд — в нём чуть тепла, чуть извинения и много осторожности. — Еда. Свежий воздух. Может, пройтись вокруг дома. Что-то, что не включает… Он неопределённо жестикулирует между вашими телами, раскрытой ладонью, предельно честно. — …вот это. Ещё один медленный выдох. Его стены держатся. Потом он пожимает плечами — устало, искренне: — Ты решай. Я подстроюсь под твой темп, какой бы он ни был. И он действительно имеет это в виду. Он доверяет тебе выбрать следующий шаг — прочь из огня. Ты смеёшься от души. — Ну да, прогулку вокруг дома мы уже пробовали. Хмм… что-нибудь скучное. Даже не знаю. Бухгалтерия? Дин фыркает — искренне, с благодарностью, словно внутри него что-то наконец немного разжалось и позволило юмору пробиться. Он проводит рукой по волосам, собирая последние куски самообладания, и впервые смотрит на тебя без груза того, что едва не подожгло комнату. — Бухгалтерия, — повторяет он с каменным лицом. Потом приподнимает брови, будто ты только что предложила ради развлечения заняться налоговыми махинациями. — Слушай, если ты хочешь меня убить, есть способы попроще. Он отталкивается от стены — медленно, осознанно. Не чтобы держаться от тебя подальше, а чтобы каждое движение оставалось заземлённым. Встав, он расправляет плечи и выдыхает, как человек, который снова поселился в теле, больше не находящемся на грани возгорания. Он делает шаг ближе — не настолько, чтобы зажечь что-то опасное, но достаточно, чтобы показать: он не отступает, не прячется, не сбрасывает тебя. На губах появляется небольшая, усталая ухмылка. — Ладно, — говорит он, зацепляя большие пальцы за карманы. — Что-нибудь скучное, но не убивающее душу. Вот задача. Он осматривает хижину, будто реально оценивает варианты. — Можем прибраться. Он морщит нос. — Не-а. Карты. — Пожимает плечами. — Сразу предупреждаю: я жульничаю. Взгляд снова возвращается к тебе, уже теплее. — Или… можем просто посидеть снаружи. Просто посидеть. Без охоты, без теплового удара, без деревьев, которые пытаются нас убить. Потом, с нарочитой задумчивостью: — Если, конечно, ты правда не хочешь заняться налогами. Я могу поискать калькулятор и что-нибудь покрепче. Ухмылка смягчается. Плечи расслабляются ещё на сантиметр. Ты качаешь головой: — О нет-нет, никаких крепких напитков. Чай! Крыльцо. Придумывать созвездия с тупыми названиями. Не скучно, но просто и относительно весело. Что скажешь? Лицо Дина реально расслабляется — так, будто предложение попадает ровно в ту точку, где после всего ещё остался кислород. — Чай, — повторяет он одобрительно, но с лёгким подозрением. — …и созвездия с тупыми названиями. Он кивает один раз, медленно, словно подписывает договор. — Да. Да, это я потяну. Он проходит мимо тебя к кухне, слегка — намеренно или нет, чёрт его знает — задевая пальцами твою руку. — Ты — на крыльцо, — бросает он через плечо, — я — за чаем. И захвачу плед, если ты не планируешь превратиться там в сосульку. Пауза. Потом, пробормотано, но отчётливо слышно: — Тупые названия созвездий… надеюсь, у тебя есть что-нибудь похуже, чем «Большой Жопокусатель», потому что это уже занято. Через минуту он возвращается с двумя кружками горячего чая, пар от которых поднимается в остывающий воздух, с пледом, перекинутым через плечо, и тем самым усталым, но всё ещё способным быть мягким выражением лица — тем, которое у него бывает только для тебя. Он открывает дверь на крыльцо бедром. — Ну что, ведьма. Покажи мне ночное небо. *** Крыльцо холодное тем особым холодом, который бывает только в ночном лесу — резким, чуть влажным по краям, пропитанным запахом хвои и тёмной земли. Вы с Дином сидите, закутанные каждый в свой кокон из пледа, с дымящимися кружками в руках; мягкий свет лампы изнутри вытекает наружу и разливается туманным ореолом вокруг ваших ног. Ты держишь дистанцию. Не потому что хочешь. А потому что надо. Потому что вы оба слишком хорошо знаете, что происходит, когда этой дистанции больше нет. Ты запрокидываешь голову, подтягивая плед к самому подбородку. — Ну что, охотник… показывай Большого Жопокусателя. Дин издаёт низкий, неохотный смешок — из тех, что он старается подавлять, но которые всё равно прорываются наружу. Он откидывается назад и указывает вверх, на кривоватое скопление звёзд, едва различимое между ветвями. — Вон там, — бурчит он. — Видишь ту длинную линию? Это хвост. А вот этот мелкий ублюдок слева — зуб. Он делает паузу. — Чистая наука. Ты фыркаешь в кружку с чаем. Тишина между вами спокойная — уставшая, но спокойная — пока холод не начинает по-настоящему кусать пальцы и носы. Ты плотнее закутываешься в плед и поднимаешься. — Отступаем. Пора спать. Завтра важный день. Пауза — — Приезжает мой потенциальный будущий муж. Твой смех злодейский, намеренный, с прицельным уколом. Дин стонет, бормочет что-то про убийство, шейпшифтеров и то, что Сэм ни на ком не женится. Он следует за тобой внутрь, продолжая ворчать себе под нос. Дверь закрывается за вами обоими. Внутри сразу накрывает теплом. Тишиной. Осознанием всего прожитого за день. Дин поворачивается к тебе с этим всё ещё дрожащим, беспокойным напряжением в плечах — будто он так и не до конца остыл после случившегося, будто половина его тела всё ещё помнит, как ты была прижата к нему, а вторая половина орёт на него, чтобы он вёл себя прилично. Ты разворачиваешься к нему. — Я хочу кое-что проверить. Он замирает. Не от страха — от принятия. От готовности. Ты делаешь шаг ближе. Потом ещё. Достаточно близко, чтобы вы могли почувствовать дыхание друг друга, если бы хоть один из вас рискнул вдохнуть глубже. Твоя хмурость мягкая, но сосредоточенная; ты сканируешь его, как проверяют реактор на перегрев: зрачки, челюсть, грудь, напряжение в руках, которые он прячет в карманах. Дин не двигается. Не наклоняется. Не отступает. Он просто… принимает проверку. Позволяет тебе смотреть. Позволяет исследовать границы пожара между вами. Момент растягивается — плотный, устойчивый. Потом ты киваешь. Один раз. Медленно. Уверенно. — Всё хорошо. Безопасно. Мы справились. Выдох, который он выпускает, дрожит. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно — если бы ты не стояла так близко, чтобы почувствовать. Челюсть расслабляется. Плечи опускаются. Взгляд становится ровным; голод убран за что-то более спокойное, более устойчивое — но всё ещё отчётливо присутствующее. — Да, — бормочет он, и голос опускается в тёплую, шероховатую глубину. Крошечное, ироничное «фх» срывается с губ. — …Похоже, да. Он отступает ровно на полшага — уважительная, намеренная дистанция. Не чтобы убежать от тебя, а чтобы удержать вас обоих внутри обещания, которое вы дали. Потом он кивает в сторону коридора. — Пойдём. Пауза. Мягко, дразняще, под контролем: — День имени будущего мужа начинается рано. И он ждёт, пока ты пойдёшь следом. У тебя срывается сухой смешок — наполовину искреннее веселье, наполовину неверие в то, что это вообще происходит с тобой на самом деле. Ты идёшь ещё раз остудиться в душ. Это помогает — и одновременно подбрасывает вопросов. Когда ты выходишь, ты машинально чешешь затылок: волосы ещё чуть влажные, футболка чистая и мягкая, а запах твоих средств для душа тянется за тобой спокойным, почти умиротворяющим шлейфом по дому, который за последние сутки видел что угодно, кроме покоя. — Да уж, это, конечно, смешно, — говоришь ты, оглядываясь, словно абсурд ситуации только сейчас тебя догнал. — Только СЕЙЧАС нам ещё надо понять, как мы вообще будем спать. Смешок, который следует за этим, тёплый и слегка ошарашенный — потому что, если честно, что это вообще за временная линия? Ты приехала сюда с левым мужиком, который по всем параметрам был опасным незнакомцем. Охотником. Окровавленным, измотанным, полудиким. Вы не знали друг друга. Дом выглядел ровно как то место, где в трукрайм-подкастах люди умирают ещё до вступительной музыки. И каким-то образом вы дошли до того, что вместе лазаете по деревьям, чертите соляные круги, проводите славянские ритуалы, воруете друг у друга пледы, почти доводите друг друга до потери рассудка и сидите всю ночь за двойным марафоном студии Гибли, как хаотичная, травмой склеенная псевдодомашняя парочка. Сейчас воздух тёплый. Тихий. Заряженный — но устойчивый. Живой. Дин стоит в паре шагов от тебя, всё ещё борясь с призраком улыбки — той самой, «я тоже не могу поверить, что это теперь моя жизнь». Он трёт шею сзади, взгляд скользит куда угодно, только не прямо на тебя, потому что он слишком хорошо понимает, что означает фраза «спальные места», и отчаянно старается не накрутить себя. Не после сегодняшнего. Наконец он выдыхает — немного грубовато, немного неловко: — …Да. Забавно. Его взгляд на секунду скользит к дивану. Потом — к двери спальни. Потом — к тебе. И ты видишь это тоже. Ту часть его, которая хочет просто подхватить тебя, унести куда-нибудь и кинуть на что-нибудь мягкое, наскочив сверху, потому что эта часть… совершенно не умеет быть деликатной. Вообще. Он прочищает горло после короткой паузы. — Ну… тогда ты ложишься на кровать. Он пожимает плечом. — А я — на диван. Я и не на таком спал. И снова пауза. Не неловкая — осторожная. Выверенная. Честная. Он смотрит на тебя на долю секунды дольше, чем следовало бы. — …Если только ты не хочешь чего-нибудь другого. И он замирает. Абсолютно неподвижно. Готовый принять любой ответ — и готовый удержать любое обещание, которое для этого понадобится. Ты киваешь спокойно и решительно — тем самым тоном, который не допускает споров, но и не режет по живому. — Я хочу чего-нибудь другого. На одно мгновение у него перехватывает дыхание — буквально на секунду, — прежде чем ты заканчиваешь: — Но мы этого не делаем. По нему проходит заметная перемена. Не разочарование — скорее тяжёлая, усталая готовность принять. Напоминание. Граница, которая снова встаёт на место после того, как вы оба столько часов стирали её края. Ты смягчаешь это маленькой улыбкой. — Кровать мне подойдёт. А удобный диван оставим тебе. Его взгляд снова уходит к дивану — к тому месту, где вы вместе посмотрели два фильма и пережили бурю всего, что почти случилось. Челюсть напрягается, едва заметно. Он кивает один раз — почти как солдат, принимающий приказ, с которым согласен, но который всё равно бесит. — Понял. Без споров. Без сопротивления. Потому что он тебя уважает. Потому что граница имеет значение. Потому что вы оба ещё отходите от той черты, по которой сегодня танцевали. Вы расходитесь каждый к своему месту. В спальне полумрак и тишина; простыни прохладные, когда ты наконец устраиваешься, и тело отзывается на это тихим облегчением — не от усталости даже, а от того, что напряжение дня наконец-то начинает отпускать. Диван скрипит, когда Дин опускается на него всей массой — той самой усталостью, что приходит не только после охоты на тварей, но и после куда более тяжёлой работы: сдерживать себя. Он двигается неловко, устраивается, пинает одеяло на место. Некоторое время — тишина. А потом ты слышишь его голос. Тихий. Низкий. Почти не предназначенный для чужих ушей — скорее для потолка, для теней, для вселенной… может, для Сэма, а может, вообще ни для кого. Обрывки фраз плывут по воздуху. — …он меня убьёт, если войдёт и увидит, что она здесь… — …завтра будет чертовски паршивый день… Раздражённый выдох. Шорох ткани — он переворачивается, подтягивает одеяло. — …Сэм посмотрит на меня один раз и всё поймёт. Он всегда понимает… Длинный, дрожащий выдох. — …а она прямо тут. Прямо здесь. Какого чёрта я вообще должен делать, чтобы— Он обрывает себя. Пауза. Тише. Почти шёпотом. — …надо держать себя в руках… ради неё… ради этой охоты… Ещё одна пауза — почти признание. — …ох ёпт, это будет больно. И только потом — наконец — его дыхание начинает замедляться. Становится ровнее. Тише. Глубокий вдох. Тяжёлый выдох. Дин Винчестер — охотник, защитник, человек, собранный буквально на дисциплине и упрямстве, — постепенно проваливается в сон. А хижина замирает вместе с ним, погружаясь в хрупкое, временное равновесие.