VI. Счастье

Каждое его утро начиналось с приготовления завтрака – тихого, почти ритуального действа в рассветном безмолвии. Вот уже семь лет стигматы отзывались острой болью на любое движение. Вот уже семь лет Иисус был счастлив. – Папа! Стоило ему накрыть на стол, как пятилетняя Доротея сбежала по лестнице и с размаху налетела на него сбоку, обнимая по-детски крепко. Исполосованную спину обожгло болью, но Иисус проигнорировал ее привычным, отточенным до автоматизма усилием. С нежностью глядя на дочь, он ласково пригладил ее растрепавшиеся после сна темные кудряшки, переливающиеся медью на рассветном солнце, точно оно вплело в них свои рыжие лучи. – Мне такая красивая бабочка приснилась! – восторженно тараторила Доротея. – Яркая-яркая, синяя, как небо, и больша-а-ая, как… – она на миг задумалась, подбирая подходящее сравнение, – как орел, вот! Я хочу ее нарисовать! – Обязательно нарисуешь, – мягко улыбнулась Агнес, спустившаяся к завтраку вслед за дочерью. Она ласково коснулась ладонью плеча мужа, легко поцеловала его в щеку, приподнявшись на цыпочки. Прикосновение ее руки к пылающим рубцам было пыткой и наградой для него. Он столь виртуозно выстроил для своей семьи реальность, в которой его боли не существовало, что Агнес, некогда о ней знавшая, со временем перестала о ней думать. И это стало для Иисуса окончательной победой – не над болью стигмат, но над страданием ее души. За завтраком Доротея продолжала рассказывать о бабочке – как она порхала, как двигались ее такие большие и такие красивые крылья. Агнес и Иисус слушали дочь с глубоким вниманием и искренним интересом, как слушали ее всегда, о чём бы она ни говорила. Доротея же так увлеклась собственным рассказом, что сладкий инжирный сок размазался по ее подбородку. Иисус аккуратно вытер ей рот – стигмата на ладони взорвалась болью от движения. Привычно. Счáстливо. Агнес наблюдала за дочерью и мужем с умилением и безграничной нежностью. После они все вместе рисовали бабочку. Растирали в порошок синий азурит, смешивали его с яичным желтком и водой, а потом Доротея с недетской серьезной одухотворенностью водила кисточкой по дощечке (Иисус всегда выпиливал и шлифовал их для рисунков дочери). Родители наблюдали за ней украдкой, без навязчивого внимания, способного сбить любой творческий порыв. Убирали со стола, мыли посуду, обменивались планами на день. Но каждый миг Доротея была в поле их зрения и в поле их любви. Спустя некоторое время она отложила кисть и откинулась на стуле, придирчиво оглядела свое творение, после чего широко улыбнулась улыбкой очень серьезного маленького человека, удовлетворенного завершением очень важного дела. – Очень красивая бабочка, – улыбнулась Агнес, нежно проведя рукой по волосам дочери. – Как живая, – тепло согласился Иисус. – Теперь надо дать ей высохнуть, чтобы не улетела, – с умилительной серьезностью сказала Доротея. Рисунок оставили сохнуть на верхней полке. Позже Иисус отполирует его воском, как делал уже множество раз, и повесит на стену к другим работам Доротеи. После того, как они вместе убрали стол от следов творческого процесса Доротеи, Агнес вышла в сад. Устроившись под раскидистым ореховым деревом среди благоухающих розовых кустов, она развернула свиток с поэзией Сапфо и погрузилась в чтение. Иисус отправился в мастерскую. Вскоре туда вошла и Доротея. Задумчивая, будто бы слегка ушедшая в себя после творческого порыва, она устроилась среди кудрявой стружки и принялась играть с нею, пропуская меж пальчиков, накручивая на запястья, точно браслеты, изучая текстуру. У Доротеи не было недостатка в игрушках, но именно стружка в мастерской отца умиротворяла ее в такие минуты. Она тихо напевала себе под нос в том же ритме, в котором рубанок Иисуса скользил по дереву. И пусть каждое усилие отзывалось болью в его пробитых руках, лицо его оставалось сосредоточенно-спокойным, как у человека, полностью погруженного в работу. И не было для него высшей награды, чем видеть, как его дочь, устав от рисования, играет со стружкой в его мастерской. – Пап, – позвала Доротея, отвлекшись от стружки, – я хочу как ты. – Что «как я», солнышко? – спросил он с мягкой улыбкой. – Строгать дерево, – пояснила Доротея. – Хорошо, давай попробуем вместе, – кивнул он. Подхватив довольно разулыбавшуюся дочку под мышки, он поставил ее на табурет перед верстаком и бережно обхватил пробитыми ладонями ее маленькие кулачки, сжавшиеся на рукоятке рубанка. – Пап, смотри, у меня получается! – обрадовалась Доротея, когда из-под рубанка вышел изящный завиток стружки, походящий на выгоревший на солнце локон Агнес. – Замечательно получается, – согласился Иисус, продолжая бережно вести руки дочери. Костяшки Доротеи впивались в стигматы, но он сохранял спокойную мягкую собранность, отточенную годами. Ради таких моментов стоило выдерживать всё что угодно. И он выдерживал с благодарностью. Позже, продолжая работу, Иисус слышал, как Доротея в саду взахлеб рассказывает Агнес, как папа учил ее строгать дерево и какая у них получилась красивая стружка и гладкая доска. И хотя боль в руках теперь горела острее, он улыбался.

***

Заказчик пришел вскоре после обеда. Он прошел через сад, где Агнес по обыкновению читала в тени орехового дерева, и взглянул на молодую женщину с явным неодобрением, но она, погруженная в свиток, даже не заметила враждебного взгляда. – Ты, конечно, на все руки мастер, – сказал Иисусу заказчик, войдя в мастерскую через внешнюю дверь, – но жену распустил. Она у тебя стишки читает, пока ты тут в поте лица. Иисус не успел ответить: во вторую дверь, соединявшую мастерскую с домом, влетела Доротея. Увидев, что руки отца не заняты инструментом, она устремилась к нему с естественной детской резвостью, и Иисус наклонился, позволяя дочери повиснуть на его шее. Маленькие пальчики сжались на оставленных плетьми рубцах, причиняя жгучую боль, но он привычно не впустил ее ни в движения, ни в выражение лица, ни даже в свое дыхание. Он бережно подхватил Доротею на руки и лишь после этого вновь повернулся к заказчику. – Да, моя жена очень образованна, – спокойно произнес Иисус. – Твой стол будет готов через два дня. Заказчик не нашелся с ответом. Пробормотал что-то о том, что зайдет через обещанные два дня, и вышел из мастерской. – Пап, а почему дядя сделал такие большие глаза? – с любопытством спросила Доротея, продолжая цепляться ручонками за шею отца. – Это чтобы лучше видеть? – Нет, солнышко, – ответил Иисус с мягкой улыбкой. – Он просто очень удивился. – Почему? – Потому что мама читает в саду. Потому что ты ко мне прибежала. – А что тут такого? – искренне удивилась Доротея. – Он просто к такому не привык. – Тогда ему, наверное, очень грустно! – удивление малышки сменилось по-детски чистым сочувствием. – Наверняка, – согласился Иисус.

***

Дневная жара начала спадать. Агнес неторопливо поливала розы, негромко, мелодично напевая. Доротея играла в капитана корабля, в роли которого выступал весь дом, то и дело выбегая то в сад, то в мастерскую, чтобы «отдать команды» родителям. Это ничуть не мешало медленной предвечерней идиллии – напротив, вносило в нее чистую, как вода в прохладном горном ручье, сладость жизни. День плавно клонился к закату. Агнес закончила поливать розы, Иисус отложил рубанок, Доротея, запыхавшись, плюхнулась в траву, объявив, что корабль причалил к берегу. Опускавшееся в пуховую перину облаков красное солнце вплетало свое мягкое, глубокое закатное сияние в волосы матери и дочери, словно благословляя их спокойное счастье. Иисус остановился на миг на пороге мастерской, любуясь этой картиной. Он чувствовал себя бесконечно счастливым и цельным. Вот уже семь лет. Он подошел к Агнес, мягко коснулся пробитыми ладонями ее плеч, добровольно и благодарно принимая боль стигмат, поцеловал кудри цвета закатного солнца, переплетенные с самим закатным солнцем. Она повернула к нему голову. Глаза цвета рассветного неба лучились умиротворением. – Я так счастлива, что, кажется, могу летать, – тихо сказала Агнес. – Можешь, – со спокойной улыбкой согласился Иисус. И мягко, бережно подхватил ее на руки, закружив по саду. Она обвила руками его шею – не думая о ранах, не боясь причинить боль. И за это он тоже был ей благодарен. Она не вскрикнула, не велела ее отпустить – она смеялась так же искренне и беззаботно, как в тот день, когда он нес ее по воде навстречу закату. После они все вместе вошли в дом. Доротея любила наблюдать, как родители готовят ужин. Как отец достает из печи горшочки с ароматной бараниной, которые поставил томиться на углях после обеда, как мать ловко нарезает свежие овощи. Оба трудились спокойно и слаженно, словно танцуя медленный танец со сложными, но наизусть выученными шагами. Они обсуждали стихи Сапфо, которые сегодня читала Агнес, и Доротея мечтала, как, повзрослев, тоже станет читать сложные, мудрые истории и стихи. Говорили о необычных интересных заказах, поступивших Иисусу за этот день. Доротея подробно рассказывала о сегодняшней игре в капитана корабля, об изобретенных ею правилах, и родители, как и всегда, слушали ее с искренним вниманием, незримо ощутимым, даже когда кто-то из них поворачивался к дочери спиной, чтобы достать с полки нужные продукты. – А еще я сегодня видела странного дядю у папы в мастерской, – вспомнила Доротея. – Он очень удивился, что ты, мам, читаешь, и что я прибежала к папе. – Да, солнышко, некоторые люди считают чтение бесполезным занятием, – мягко сказала Агнес. – Возможно, они просто еще не нашли историю, которая им понравится. После Доротея, уже уставшая, но еще не сонная, играла с деревянными лошадками, вырезанными отцом из ароматного дерева. Она полулежала на полу, облокотившись головой на грудь отца, и медленно, вдумчиво рассказывала родителям историю лошадок. Агнес и Иисус слушали, дополняли, задавали вопросы и помогали искать на них ответы. Так они втроем сочиняли сказку. Когда сказка была окончена – разумеется, счастливо, – Агнес убрала лошадок в резной сундук с игрушками. Это была не только предосторожность, но и дарование Доротее обожаемого ею ритуала: откидывать крышку сундука, умелыми руками отца украшенную замысловатой резьбой в виде зверей и птиц, выбирать игрушки – выпиленные Иисусом или заморские, купленные на рынке, – тем самым выбирая, какой поворот примет сегодня ее игра. Иисус остался сидеть на полу, чтобы не потревожить почти засыпающую дочку. Доротея задумчиво, полусознательно изучала его пробитую ладонь. – А у папы красивые дырочки на руках, правда, мам? – бесхитростно сказала Доротея, зевнув. Агнес на долю мгновения замерла перед сундуком. Иисус видел, как чуть заметно напряглись ее плечи. И знал, какой ценой ей далось мягкое, почти беспечное: – Самые красивые, солнышко. Доротея продолжала так и эдак вертеть ладонь отца. Иисус не сопротивлялся, позволяя дочери изучать свою руку. Это причиняло боль, но боль настолько нужную и правильную, что отказаться от нее было бы немыслимо. Некоторое время Доротея рассматривала «красивую дырочку», а потом с видом вдумчивой исследовательницы просунула в нее насквозь свой маленький детский пальчик. Боль полыхнула острой белоснежной вспышкой, словно в ладонь снова забивали гвоздь. Иисус не шелохнулся. Ни вздоха, ни гримасы. Лишь ровное дыхание и спокойный выжидательный интерес. – Интересно, – прокомментировала свой опыт Доротея, высвобождая пальчик, вышедший с тыльной стороны ладони отца. – Очень, – с легкой улыбкой согласился Иисус. В стигмате будто проворачивали раскаленный шип. Но доверие Доротеи, ее уверенные исследования стоили всего. И неся ее на руках в постель, уже почти спящую, он и не думал щадить потревоженную ладонь. – Я испугалась, – призналась Агнес, когда Доротея заснула и они остались вдвоем. – Что она продолжит спрашивать и… – она запнулась, не договорив. – Знаю, свет мой, – мягко ответил Иисус, плавно проводя по ее волосам деревянным гребнем с изящной резьбой в виде роз, который вырезал несколько лет назад – просто так, без повода, чтобы порадовать жену. Это был их вечерний ритуал: каждый день, после того как они вместе укладывали дочку, Иисус бережно расчесывал волосы Агнес. И боль стигмат, ярче разгоравшаяся от каждого движения гребнем, ни разу не сделала эти движения хоть самую малость небрежными или неосторожными. – Однажды нам всё равно придется объяснить, – вздохнула Агнес. – И мы объясним, – спокойно кивнул он. – Когда Доротея будет к этому готова. Шелковистые огненные пряди рассыпались по плечам Агнес блестящими волнами. Иисус отложил гребень и, наклонившись, поцеловал жену в макушку. – Мы справимся, – пообещал он, заглянув ей в глаза. – Ты мне веришь? Агнес слегка улыбнулась. – Верю. Она заснула на его груди, как засыпала каждый день вот уже семь лет. Ее ладонь мирно покоилась на шраме от копья под его ребрами, причиняя острую боль и вместе с тем даря величайшее счастье.