VII. Слухи

– Па-а-а-па-а-а!!! Доротея влетела в мастерскую через внешнюю дверь, захлебываясь рыданиями, и судорожно вцепилась в едва успевшего отложить инструмент отца. – Они… говорят… – она выталкивала слова рывками, сквозь не иссякающие слёзы, – тебя… прибили… к дереву… что ты… кричал… а потом… потом… тебя убили! В дверях возникла Агнес, услышавшая плач дочери. Лицо ее было бледно, но решительно. Иисус чуть заметно кивнул ей. Они справятся. Должны справиться. Он бережно прижал к себе дочь, давая ей выплакаться. – Чш-ш, солнышко, дыши, – ласково попросил он, хотя контролировать голос сейчас было труднее, чем во время самых острых приступов боли. – Ты же видишь: я живой. Я здесь. Я рядом. – Тогда… они врут? – всхлипнула Доротея, не отрывая лица от его хитона. Агнес и Иисус переглянулись. Они шли по лезвию клинка. И обязаны были пройти по нему, не дав пораниться Доротее. – Не совсем, – мягко ответил Иисус, успокаивающе поглаживая дочь по волосам. – Видишь ли… всё немного сложнее. Это очень старая история. Она случилась еще до того, как мы с мамой поженились. Со мной действительно поступили плохо. Люди иногда бывают очень злыми, когда чего-то боятся или не понимают. Но даже когда со мной поступили плохо… даже когда мне сделали больно – я не кричал. Я думал о твоей маме. Только о ней, – Иисус встретился взглядом с Агнес. – И это давало мне силы молчать. – Так тебя… – Доротея снова задохнулась невольным всхлипом, – всё-таки… убили? – Да, – с усилием произнес Иисус, нежно прижимая к себе дочку, желая лишь одного – защитить ее от всего зла мира, – и понимая, что не в силах защитить от случайных бездумных слов. – Но я вернулся. – Вер… – Доротея икнула, – вернулся? – Вернулся, – твердо ответил Иисус. – Потому что любовь всегда побеждает. Доротея ненадолго замолчала, продолжая цепляться за отца. Ей нужно было время. И ее родители это понимали. Агнес вышла и вскоре вернулась с водой. – Выпей, – мягко предложила она Доротее, – тебе станет легче. Доротея снова всхлипнула, но оторвалась от отца, одной рукой продолжая сжимать его хитон, а вторую протягивая к чаше. Агнес и Иисус бережно придержали чашу с двух сторон, чтобы Доротея не выронила ее и не облилась. Она пила медленно, маленькими судорожными глотками, то и дело прерывавшимися всхлипами. Когда чаша опустела, ее слёзы почти иссякли. – Получается, ты умер… но не насмерть? – уже спокойнее спросила Доротея, силясь постичь непостижимое. – Получается, так, – улыбнулся Иисус. – А что было потом? – Потом, – сказала Агнес, нежно опустив ладонь на макушку дочери, – твой папа пришел ко мне. Вытер мои слёзы. И дал мне выпить воды. Прямо как тебе сейчас. Мы поженились – и у нас появилась ты. Видишь? Это старая история со счастливым концом. С самым счастливым, какой только может быть в мире. – Значит, эти дырочки на руках… они из-за того, что тебя прибили к дереву? – спросила Доротея, немного успокоившись, и в ее взгляде парадоксально смешались ужас и исследовательский интерес. – Да, – кивнул Иисус. – А они болят? – спросила она, встревожившись. – Нет, – улыбнулся он. – Это просто… часть меня. Как твои веснушки. Веснушки ведь не болят? Доротея мотнула головой: – Нет. – Ну вот видишь, – мягко сказал Иисус. И, присев на корточки, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом дочери, добавил, бережно взяв ее маленькие ладошки в свои: – И если ты еще когда-нибудь захочешь спросить меня об этой старой истории – я всегда отвечу. Сегодня, завтра, через год. Всегда.