VIII. Театр теней

В воздухе сгустились сизые сумерки. Иисус только что убрал со стола после ужина, Агнес достала из печи ароматный пирог со спелым инжиром. Доротея играла на полу с двумя куклами в нарядных платьях, «пивших» из маленьких деревянных чашечек вкусный травяной настой «как у мамы», в качестве которого выступали опавшие лепестки роз. В саду раздался шум. Агнес и Иисус обменялись коротким взглядом. Иисус спокойно, но быстро вышел в сад. Шум стал громче. Послышались заглушенные стенами крики и звук ударов. – Мам, а кто это в саду кричит? – спросила Доротея, отвлекшись от игры, еще не испуганная, но уже настороженная. – Это очень невоспитанные люди, – мягко ответила Агнес, усилием воли заставляя голос звучать спокойно. – Видишь, милая, как некоторые могут шуметь, когда выпьют слишком много вина? Очень важно во всём знать меру. – Никогда не буду пить много вина, – наморщила носик Доротея. – Моя умница, – ласково улыбнулась Агнес, превозмогая страх и желание броситься к окну – неизвестность давила на нее тяжелее, чем смогло бы самое кровавое зрелище. Крики не смолкали. – Вот что, радость моя, давай-ка мы с тобой возьмем пирог наверх и устроим театр теней в твоей комнате, пока папа прогоняет этих невоспитанных людей. Агнес завернула инжирный пирог в мягкое льняное полотенце и вручила его Доротее. Затем подхватила дочку одной рукой, крепко прижав ее к своему боку, взяла восковую свечу в сделанном Иисусом подсвечнике – деревянном, с безопасной металлической вставкой, и спокойным шагом направилась вверх по лестнице, продолжая беспечно говорить об обещанном театре. Внутри нее всё заледенело от ужаса, но Агнес не позволяла Доротее почувствовать это. Ее походка оставалась естественной – не слишком быстрой и не слишком медленной, – а голос звучал с заговорщицкой непринужденностью. Доротея, успокоенная близостью и объяснениями матери, польщенная тем, что ей доверили пирог, и поглощенная предвкушением сказочного вечера, расслабилась, обняв Агнес за шею и с интересом наблюдая пляску бликов и теней, отбрасываемых свечой на стены.

***

Иисус не защищался. Он защищал. Принимал удары ножей, уклоняясь так, чтобы те не достали до горла и сердца. И, истекая кровью, продолжал несокрушимой безмолвной стеной стоять между разбойниками и своим домом. Боль взрывалась алыми сполохами, но он без раздумий отшвыривал сигналы тела, как нечто несущественное. Он перехватывал руки с оружием, заставляя выронить его, но не ломал их. Он был стражем, а не убийцей. Долгие, бесконечные минуты он в одиночку выдерживал натиск пятерых, не пытаясь бить в ответ, но не подпуская их к дому. И натиск постепенно ослабевал, выдыхался, как вино, слишком долго простоявшее открытым. Удары становились всё реже, страха в глазах нападавших – всё больше. С каждой каплей его крови, пролитой ими, они понимали – не разумом, но на уровне животного инстинкта: перед ними нечто большее, чем простой человек. – Дальше вы не пройдете, – сказал он спокойно, когда нож в очередной раз вошел в его плечо. – Уходите. И, окровавленный, сделал шаг вперед. Это стало последней каплей. – Что ты такое?! – почти истерически вырвалось у одного из разбойников. Иисус не ответил. Лишь его губы тронула тень спокойной, печальной улыбки.

***

Войдя в комнату Доротеи, Агнес поставила свечу и молниеносно огляделась. Сундук с игрушками остался внизу, но на кровати лежали забытые после дневной игры ящерка и змейка, вырезанные Иисусом из ароматного дерева. Агнес разломила пирог, вручив Доротее ее порцию, и взяла в руки деревянные игрушки. – Давай придумаем сказку для нашего театра, – тихо, заговорщицки предложила Агнес. – Например, про то, как ящерка научила змейку быть вежливой и доброй. Доротея согласно закивала, жуя пирог. И Агнес начала сказку, создавая ее своим мягким голосом, тенями вырезанных мужем игрушек на светлой стене и теплым пламенем свечи. Она не ворковала и не суетилась. Тихим усилием своей несгибаемой воли она творила для дочери новую реальность. И эта реальность, со сладким пирогом, теплым светом свечи и волшебными тенями на стене, каждый миг одерживала незримую победу над той, что царила за окном – с грубыми криками и жестокими ударами. – «Ой, какая же ты невоспитанная, – сказала ящерка. – Тебе, наверное, очень грустно, раз ты так громко шипишь». И чтобы змейка не грустила, ящерка поделилась с ней половинкой инжира, – рассказывала Агнес. – Инжир был большой-большой, и его с лихвой хватило на двоих. После этого змейка поняла, что лучше быть вежливой, чем грубой, ведь тогда можно подружиться и вместе наслаждаться инжиром, а не злиться и шипеть друг на друга. – И змейка больше не шипела? – спросила Доротея. – Она шипела только на тех, кто пытался дурно с ней обращаться, – ответила Агнес. – А с теми, кто был добр, как ящерка, змейка с тех пор дружила. – Это хорошо, – с забавной серьезностью кивнула Доротея, доедая пирог. Тьму снаружи прорезал крик: – Что ты такое?! – Мам, ведь когда к кому-то обращаются, правильно говорить не «что», а «кто»? – заметила Доротея, отвлекшись от сказки. – Всё правильно, солнышко, – ответила Агнес, радуясь, что в полумраке Доротея не видит, как побледнело лицо матери. – Видишь, что бывает, когда люди не умеют читать – они не знают даже таких простых вещей. – А меня ты научишь читать? – спросила Доротея. – Конечно, радость моя, – ласково пообещала Агнес. – И, если захочешь, завтра утром мы с тобой запишем нашу сказку.

***

Разбойники разбежались. Иисус остался стоять посреди двора, израненный, истекающий кровью, но – победивший. Нужно было как можно скорее вернуться в дом, успокоить Агнес, дополнить созданную ею для Доротеи реальность. Иисус не сомневался, что его жена сумела превратить страшную драку за окнами в веселую игру для их дочери, но не хотел доставить им ни одной лишней минуты пугающей неопределенности. Однако прежде следовало привести себя в порядок. Закрывшись в мастерской, он смыл кровь, промыл и перевязал раны, переоделся в чистое, и лишь после этого поднялся наверх. Боль не стихала, но он игнорировал ее, как незначительный фон – все его мысли были поглощены его девочками. Агнес и Доротея не пострадали физически, но теперь его миссией было защитить их от душевных ран – настолько, насколько это возможно. Мать и дочь обернулись на тихий скрип открывшейся двери. – Пап, а мы с мамой придумываем сказку про ящерку и змейку, – похвасталась Доротея, успевшая уже почти забыть о криках во дворе. – Змейка была грустная и шипела, но ящерка была доброй и утешила ее, и змейка больше не шипела на хороших, а шипела только на тех, кто ее обижал. – Замечательная сказка, – улыбнулся Иисус. Он сел на пол рядом с женой и дочерью, двигаясь так естественно, будто ран на его теле не существовало. Обменялся коротким взглядом с Агнес, утверждая реальность: «Я жив. Я защитил наш дом». – А давай ты придумаешь, как сказка закончится? – предложила Доротея, придвинувшись ближе к отцу и доверчиво прислонившись к его боку. Свежие раны полыхнули резкой болью, но он не позволил измениться ни своему дыханию, ни выражению лица. – Хм, хорошо… – Иисус протянув свободную руку к Агнес, приглашая ее опереться на него с другой стороны. Она тоже подсела ближе, положила голову ему на плечо и чуть слышно выдохнула, медленно отпуская напряжение. И это было стократ важнее любой боли. – Думаю, у этой сказки обязательно должен быть хороший конец. Ящерка и змейка стали замечательными подружками. Они много-много путешествовали по городам, странам и островам, видели много удивительных чудес и, самое главное, они всегда и во всём поддерживали друг друга. – Прямо как мы? – обрадовалась Доротея. – Да, – с теплой улыбкой кивнул Иисус. – Прямо как мы. Позже, когда они уже укладывали дочку спать, она спросила: – Пап, а те дяди были невоспитанными, как змейка в сказке? – Да, солнышко, – ответил Иисус, заботливо поправляя ей одеяло. – Только вот дружить они не хотели – пришлось мне отправить их шипеть подальше от нашего дома.

***

Агнес плакала – беззвучно, надрывно, выплескивая всё чудовищное напряжение этого вечера. Иисус бережно прижимал ее к себе, укачивая, как ребенка. И пусть боль пронзала всё его существо всякий раз, как она содрогалась, прильнув к его груди, это было меньшим, что он мог для нее сделать. На ее долю выпало сегодня слишком много. Иисус как никто понимал, каких титанических усилий стоило Агнес поддержание для их дочери безопасной сказки про ящерку и змейку, выступающих в театре теней, пока он защищал дом от разбойников. – Всё закончилось, свет мой, – шептал он, целуя ее волосы. – Мы справились. Ты была сильной и защитила нашу дочь. Я горжусь тобой. Он держал ее в объятиях, пока ее слёзы не иссякли. После, убедившись, что ее можно оставить одну, спустился на кухню, приготовил успокаивающий настой мяты с ромашкой. Он бережно придерживал чашу в ее руках, давая ей то же чувство молчаливой опоры, какое создавал в день воскресения, какое они совсем недавно вместе создавали для узнавшей о распятии Доротеи. Глубокой ночью, когда Агнес уснула на его груди, ее рука привычно скользнула на шрам от копья под его ребрами. И острая боль старой раны была для него желаннейшим из доказательств: их мир выстоял; их жизнь продолжилась.