X. Самые важные вопросы

Доротея вошла в мастерскую, необычайно тихая и серьезная. Она села на табурет, с не свойственной ей сосредоточенностью сложив руки на коленях, и пронзительно взглянула на отца. Иисус узнал этот взгляд. Прошло уже два года с того дня, как на его дочь обрушилось знание о распятии. И иногда она задавала вопросы. А он на них отвечал. Он предчувствовал: сейчас будет вопрос. Очень тяжелый вопрос. Иисус не торопил дочь, не направлял на нее чрезмерного внимания. Продолжал работу и ждал, внутренне напрягшись от недоброго предчувствия. Ждал, когда она будет готова задать свой вопрос. – Пап... – медленно начала Доротея, – я слышала сегодня на улице... то, что тогда было... что это твой папа заставил тебя пройти через это? Ее тон был не вопросительным и не утверждающим – скорее потерявшимся между этими двумя понятиями. Иисус аккуратно отложил инструмент, позволил себе медленно вдохнуть и выдохнуть, прежде чем ответить. – Он... не принуждал меня, – начал он, тщательно подбирая каждое слово. – Я просто знал, что так нужно. Что по-другому нельзя. Чтобы у мира появилась надежда на что-то лучшее. Доротея нахмурилась, но это была скорее старательная попытка понять, чем недовольство. С минуту она собиралась с мыслями, словно бы решая, как распорядиться этим новым сложным знанием. – А если бы… – Она на миг запнулась, а потом выпалила на одном дыхании: – Если бы тебе тоже нужно было отдать? Меня? Как Он отдал тебя? Ради всего мира? Всего на долю мгновения в глазах Иисуса мелькнула тень страдания, тень смертного ужаса Голгофы, которому он никогда не позволял касаться своей семьи. – Нет, – его голос прозвучал порывистым, решительным рыком. – Никогда. Я прошел бы через всё снова. Сотню, тысячу раз, если понадобится. Но никогда, слышишь? Никогда не позволил бы даже тени той боли коснуться тебя. – Но... если Он... твой папа... потребует? Снова? Меня? Голос Доротеи был непривычно тих, но не робок. Она словно берегла силы для этого последнего, самого страшного вопроса. Иисус подошел к дочери, опустился на корточки, чтобы смотреть ей в глаза. Бережно сжал маленькие детские ладошки в своих, пробитых. – Тогда, – сказал он твердо и ясно, – я встану между Ним и тобой. И не сдвинусь с места. Потому что я – твой папа. И никакая высшая цель, никакое общее благо этого не изменят. – Никогда? – спросила Доротея. Ее голос чуть ожил – совсем немного. – Никогда, – подтвердил Иисус. И для него эта клятва была скреплена кровью. Доротея медленно вдохнула и выдохнула, осваиваясь в новом знании, крепко держась за надежные руки отца. Иисус дал ей время осмыслить и поверить. А после – поднялся и мягко привлек ее к себе: – Иди сюда, солнышко. Это было не принуждением к объятию, но высшей формой отцовского чутья. Пониманием, что сейчас ей нужно именно это. Опора. Физическая и несокрушимая. Доротея молча уткнулась лицом в его хитон, и Иисус с нежностью отметил, что ее макушка уже достает до шрама под его ребрами – старую рану пронзило острой болью. Доротея росла. И ее вопросы становились всё труднее. Но Иисус ни мига не сомневался: он всегда найдет слова и силы, чтобы ответить на них. После Агнес и Иисус вместе готовили ужин, а Доротея, обретшая наконец прежнюю живость, рассказывала об идеях для новых картин, о стихах, прочитанных в жаркие полуденные часы, о своих дневных приключениях с ватагой соседской ребятни. Всё было как прежде. Только теперь – надежнее.