XI. Мастерская

К двенадцати годам Доротея уже сама растирала пигменты и смешивала краски. Рисовала она теперь не на маленьких дощечках, а на профессиональных деревянных панелях, которые по-прежнему готовил для нее Иисус. В его мастерской Доротея всегда могла найти панели из разных пород дерева для своих картин. Если же ничего не подходило – они вместе шли на рынок и выбирали дерево исходя из творческого замысла дочери и знаний отца. И, конечно, было вполне естественно, что со временем Доротее потребовалась собственная мастерская. Перед заглянувшим за забор соседом представала невероятно экстравагантная по его меркам картина. Девочка в платье из дорогого александрийского хлопка цвета молодой листвы сидела прямо на траве, не боясь запачкаться. Рядом с нею сидел отец – и внимательно слушал ее указания. – Мне нужно большое северное окно, – серьезно говорила Доротея. Не просила, не требовала, не спрашивала – просто констатировала. Иисус сосредоточенно кивал, уточнял детали, слушая дочь, как самую почетную заказчицу. Сосед укоризненно покачал головой: – Где это видано, дочь отцу указывает… – Я строю мастерскую для Доротеи, – сказал Иисус спокойно, не прекращая делать чертеж на восковой дощечке. – Естественно, она решает, что и как там должно быть. – Зачем девчонке мастерская? – опешил сосед. – Чтобы писать картины, – всё с той же невозмутимостью ответил Иисус. – Ох, плотник, наплачешься ты с ней. Сосед вздохнул и, махнув рукой, пошел своей дорогой. – А вот здесь, – Доротея указала на одну из стен на чертеже, – будут полки для материалов. Иисус быстро наметил линии полок и продолжил с серьезным вниманием слушать дочь. Работа продолжалась.

***

– Мам, наш сосед сегодня сказал странную вещь, – вспомнила Доротея за ужином. – Что папа будет из-за меня плакать. Папа ведь никогда не плачет! Агнес и Иисус понимающе переглянулись. – Понимаешь, солнышко, – мягко начала Агнес, – некоторые люди находят повод для слёз там, где другие находят повод для радости, и наоборот. – А ты для нас с мамой – самая главная радость, – с нежностью добавил Иисус, ласково погладив дочь по волосам. После ужина Доротея набрасывала на пергаменте быстрые, живые портреты родителей. Красной сангиной – одухотворенное лицо матери, озаренное теплым светом восковой свечи, пока Агнес читала вслух эллинские стихи. Углем – спокойный профиль отца, моющего посуду. Они не позировали и не вмешивались – просто были настоящими. Оттого и портреты у Доротеи выходили искренними, исполненными спокойного света вопреки простоте материалов.

***

Вот уже несколько месяцев, закончив работу, Иисус каждый вечер брался за самый важный в своей жизни заказ – мастерскую для своей дочери. Он делал всё точно, без спешки – ровно так, как хотела Доротея. Большое северное окно, светлые стены, полки для материалов. Работа часто затягивалась до ночи, и Агнес уходила спать без него, но не обижалась – понимала, как важна будущая мастерская для Доротеи, а значит, и для них всех. Ранним вечером Агнес и Доротея часто устраивались в саду, прямо на траве, прислонившись друг к другу плечами, и наблюдали за работой Иисуса, находя это не менее увлекательным, чем чтение или живопись. Доротея время от времени спрашивала: – Пап, а что это такое? А это для чего? И Иисус, переведя дух и привычно игнорируя боль потревоженных стигмат, терпеливо отвечал. Это тоже была часть его работы – не как мастера, а как отца. В конце лета Доротея получила ключ. – Здесь никто не станет мешать твоей работе, – серьезно пообещал Иисус. – Мы с папой будем входить, только когда ты сама позовешь, – ласково добавила Агнес. – Это – твое, солнышко, – Иисус обвел широким жестом изящную, но прочную постройку. – Только твое. Доротея с тихим восторгом осматривала свою мастерскую. Трогала полки, стены, массивный стол из ливанского кедра, зеркало из полированной меди. Мастерская не просто была настоящей. Она действительно была – ее. Иисус учел абсолютно всё, создав для дочери пространство, в котором ее творческих дух сможет царить естественно и безоглядно. Доротея была счастлива. После они вместе переносили в мастерскую всё необходимое. Полки наполнялись пигментами, кистями, чашами для смешивания красок. У окна встала профессиональная вертикальная стойка для живописи, сделанная Иисусом несколько лет назад, – ее высота регулировалась по мере того, как Доротея росла. Мастерская наполнялась жизнью, и Доротея уже ощущала покалывающее нетерпение в кончиках пальцев – прямо сейчас начать воплощать новый замысел, пришедший во сне, осветить пространство не только внешним светом из северного окна, но и внутренним светом творения. Порывисто обняв родителей, Доротея торжественно водрузила на подставку загрунтованную деревянную панель и принялась за работу. Она творила столь же вдохновенно, как и всегда, только теперь этому вдохновению стало просторнее, и оно разливалось в золотистом рассветном воздухе полноводной рекой – совсем как та, что мазок за мазком появлялась на панели, созданная из смешанного с яичным желтком лазурита и бьющей через край любви Доротеи к красоте мира. Агнес и Иисус, обнявшись, стояли в саду, глядя на силуэт дочери в том самом большом северном окне. После долгих месяцев напряженной работы боль стигмат была особенно острой, но это была правильная, нужная боль. Иисус не жалел ни об одном часе этой боли, ни об одном усилии, вложенном в радость дочери. Ее счастливый взгляд был для него самой бесценной наградой, стоившей любого труда. Агнес склонила голову к его плечу, и он мягко поцеловал ее волосы. – Наша девочка уже совсем взрослая, – сказала она, и в ее голосе не было сожаления – лишь безграничная нежность. – И она счастлива, – с тихим теплом отозвался Иисус.