XII. Язык дерева

– Пап, а вот из этого можно сделать шпильку для волос? – спросила Доротея, указав на брусок ароматного солнечно-рыжего дерева. – Оно совсем как наши с мамой веснушки! Это был их маленький семейный ритуал: вместе выбирать красивое дерево для приятных мелочей. – Можжевельник слишком мягкий для шпилек, милая, – мягко отозвался Иисус, – зато из него получится замечательная шкатулка для твоей коллекции ракушек. Хочешь? – Хочу! – просияла Доротея, не успевшая даже разочарованно вздохнуть. – А что скажешь насчет этого, с зеленым отливом? – спросила Агнес. – Палисандр – то что нужно, – со знанием дела кивнул Иисус. – Солнышко, а тебе нравится? Хочешь такую шпильку? – ласково предложила Агнес дочери. – Волшебное, – завороженно отозвалась Доротея, проследив за взглядом матери. Торговец не смог скрыть удивления, но молча завернул вместе с можжевельником выбранный ими брусок драгоценного палисандра, сравнимый по цене с двумя-тремя куда более статусными серебряными шпильками. – Такие деньги на булавки… – пробормотал за их спинами какой-то прохожий. Никто из них даже не обернулся. – Пап, а это? – Доротея показала отцу небольшой брусок плотного дерева цвета глубокой беззвездной ночи. – Это эбеновое дерево, – ответил Иисус. – Чувствуешь, какое тяжелое? Шпилька из такого будет тянуть твои волосы. Но мы можем вставить маленький кусочек в навершие шпильки из сандала, – он дотронулся до уже лежащего в корзине золотистого бруска. – А можно он будет в виде звездочки? – тут же загорелась Доротея. – Конечно, солнышко, – тепло улыбнулся Иисус. – А вот это, солнечное? Оно такое ароматное! – Это кедр – шпильки из него не выйдет, может сломаться, – терпеливо объяснил Иисус. – Зато можно сделать еще одну шкатулку – для твоих серебряных штифтов. Его аромат отпугивает насекомых, и твои инструменты всегда будут пахнуть лесом. – Как чудесно! – Доротея счастливо рассмеялась и захлопала в ладоши. Прохожие оглядывались на них – кто с удивлением, а кто и с осуждением, – но ни Доротее, ни Агнес, ни Иисусу не было до них дела. Они продолжали выбирать древесину – не для работы, а для радости. – Ой, смотрите, какой красивый! – воскликнула Доротея, увидев ореховый кап с дивным хаотичным рисунком древесины на спиле. – Это как… как морские волны в дереве! – Да, такую красоту обязательно надо забрать домой, – улыбнулась Агнес, с нежностью глядя на дочь и восхищаясь ее умением видеть красоту в простых вещах. – Я могу отполировать его и пропитать маслом, – поддержал Иисус, – и ты сможешь поставить его на полку в твоей мастерской – пусть сама природа вдохновляет тебя. И кап перекочевал в руки довольной Доротеи. – Ох, испортят девчонку, – посетовала проходящая мимо старушка. Агнес тихо хмыкнула, обменявшись понимающим взглядом с Иисусом. Прогулка по рынку продолжалась. Взгляд Агнес упал на брусок необыкновенного пурпурного оттенка. – Какой поразительный цвет, – восхитилась она. – Амарант, – кивнул Иисус. – Из него можно сделать футляр для того свитка Сапфо, что ты нашла сегодня. – А как думаешь, вот из этого получится оправа для зеркала в нашей спальне? – спросила Агнес, указав на еще более удивительный кусок дерева – черный с золотыми прожилками. – Оно будет так красиво смотреться вечером в свете свечей! – Макасар идеально подходит для такого, – отозвался Иисус и, как всегда, не торгуясь, заплатил названную цену. – Твое отражение заслуживает самого красивого обрамления, свет мой, – добавил он, наклонившись к уху Агнес. Они продолжали свой поиск – спокойный, творческий, не обязывающий, а вдохновляющий. Внимание Агнес привлекло еще одно дерево – сдержанно-розоватое, с ярким пряным ароматом. – А что скажешь об этом? – спросила она мужа. – Кипарис… он прочный – помнишь, ты хотела еще одну полку для свитков? Он подойдет для этого лучше всего. – Мам… пап… – позвала Доротея спустя некоторое время. В ее голосе звучал непривычный тихий трепет. – А это… это как луна – только дерево… – она завороженно глядела на брусочек фарфорово-белого дерева с едва уловимым серебристым рисунком. – Это белый клен, – негромко отозвался Иисус, подходя к дочери. – Думаю, из него получится замечательная рама для того лунного пейзажа, что ты закончила вчера вечером. Как ты считаешь? – Это будет очень красиво, – всё с тем же трепетом кивнула Доротея, уже видя в своем воображении, как лунное дерево обрамляет сияющую над ночным озером полную луну, написанную ее рукой. – Ох и разбаловал плотник своих женщин, – покачала головой торговка дынями, некоторые из которых заметно переспели. В ее голосе слышалась усталая зависть. Доротея, Агнес и Иисус шли домой довольные, вдохновленные и приятно-уставшие. Он нес тяжелую корзину с можжевельником, палисандром, эбеном, сандалом, кедром, ореховым капом, амарантом, макасаром, кипарисом и белым кленом. Но главное, все они несли с собою радость проведенных вместе часов. Ни одно колкое слово, долетевшее до их ушей, не достигло их сердец. Ибо их сердца были заняты друг другом.

***

К обеду погода испортилась: с моря пришли черные тучи, засверкали в окне молнии, и, казалось, сам воздух стал гуще, тяжелее, хотя с неба не пролилось ни капли дождя. Снаружи сгустилась тьма, но комнату озарял теплый свет восковых свечей. Иисус сидел за столом у окна и украшал изящной резьбой палисандровую шпильку, что еще этим утром была сокрыта в цельном куске дерева. Рукоятка самого тонкого и острого резца – для прожилок на листьях оплетавших навершие шпильки роз – упиралась точно в середину пробитой ладони. Стигматы и без того отзывались на грозу особенно мучительной болью, но тонкая работа делала ее столь острой и пронзительной, точно в руки раз за разом вонзали узкий тупой клинок. Иисус оставался собранным и спокойным, не позволяя страданию управлять собой даже в такой малости, как дыхание и выражение лица. Каждое его движение было точным и твердым. Работа была ему в радость. Особенно – эта работа. Вырезáть из доброго дерева шпильки, которыми Агнес заколет волосы, работая в саду, которые Доротея торопливо воткнет в пучок, прежде чем закрыться в мастерской; знать, что в эти минуты с ними будет маленькое напоминание о нём, хранящее тепло его рук, – это стоило любой боли. Агнес устроилась в кресле, подобрав ноги, и, как часто случалось в такие моменты, читала вслух эллинские стихи. Ее голос наполнял воздух нежным мирным теплом, как свечи наполняли комнату мягким золотистым светом. Звонкий и в то же время плавный, как течение широкой реки, он не тонул в раскатах далекого грома, а словно бы звучал сквозь них, тихий, но неколебимый. Доротея, сидевшая напротив отца, стремительно изрисовывала углем один пергамент за другим, схватывая сложные, сосредоточенные движения его рук. Среди этих рисунков не было неудачных, ибо каждый из них был особенным и каждый из них был живым. Для Доротеи боли не существовало – было лишь мастерство отца, которым она восхищалась, и его любовь к ним обеим, столь правильная и понятная, что, казалось, давно сделалась частью воздуха в их доме. Закончив резьбу и тщательно отшлифовав шпильку, Иисус отложил инструмент – естественным, отточенным движением, в котором самый придирчивый наблюдатель не смог бы угадать боль. Стигматы горели так, будто к ним приложили каленое железо, но он не дал отдыха рукам, сразу принявшись за полировку. Его движения были плавными, без спешки, и медленно, но уверенно дарили деревянной шпильке гладкость нежнейшего александрийского шелка. Последняя строчка стихов прозвенела в воздухе и затихла. Последний набросок с изображением искусных пробитых рук лег на стол. Иисус протер отполированную шпильку чистой льняной тряпицей и протянул украшение Доротее – так просто, точно это была пшеничная лепешка, а не единственное в своем роде маленькое произведение искусства. Работа была окончена. Завтра начнется новая – для Агнес. В черноте туч ясно, остро блеснуло солнце.

***

– У тебя такое чудесное платье – дорогое, наверное… – бесхитростно вздохнула Лия, подруга Доротеи, когда они ранним вечером вместе сидели в саду. На привычное Доротее платье из закатно-розового александрийского хлопка, которому Агнес всегда отдавала предпочтение как наиболее приятному к телу, Лия, одетая в простой, немаркий лен, смотрела, как на самый роскошный наряд. – К нему бы еще серебряные шпильки в волосы – тогда ты была бы совсем царевна. – Серебряные? – искренне удивилась Доротея, отвлекаясь от профиля Лии, который набрасывала углем на листе пергамента. – Зачем? Они ведь такие холодные и тяжелые – наверное, волосы тянут, неудобно же. А эти, – она тронула кончиками пальцев отливающую глубокой зеленью и украшенную резьбой в виде бутонов роз палисандровую шпильку в своем мягком пучке, – для нас с мамой папа делает. Они теплые, красивые и не мешаются. А еще пахнут приятно – вот эта, например, как мамины розы. – Странная ты, – улыбнулась Лия – весело, без осуждения. – Мне никогда не купят серебряные шпильки, а тебе они как будто и не нужны. Доротея пожала плечами – тоже без осуждения – и вернулась к наброску. – А зачем мне холодное и неудобное? – отозвалась она, заканчивая портрет подруги. – Вот, посмотри, – она протянула Лии пергамент. – Разве тебе нужны серебряные шпильки, чтобы быть красивой и счастливой? И Лия, увидев себя глазами Доротеи в черных угольных линиях, невольно задумалась: может, и впрямь не нужны?

***

– Как хорошо ты придумал с рамой для лунного пейзажа, – сказала Агнес вечером, когда Иисус по обыкновению бережно расчесывал ее закатные кудри. – Доротея влюбилась в этот клен. – На то я и папа, – тепло улыбнулся Иисус. Теплый свет восковых свечей обрамлял их общее отражение в отполированном медном зеркале. В этом отражении не существовало боли, особенно остро полыхавшей в стигматах после нескольких часов тонкой работы резцом. Не было ее и в плавных движениях гребня, что так естественно лежал в пробитых руках Иисуса. Его страдание никогда не было частью того мира, что они втроем творили день за днем из дерева, стихов и красок. Никогда не было – и никогда не станет. В этом мире Агнес и Доротея будут закалывать волосы резными палисандровыми шпильками, не ведая об истинной цене их создания. Для них это будет приятный маленький подарок, сделанный умелыми руками любящего мужа и отца – подарок, впитавший его любовь, а не его боль.