XIII. Звездная кошка и персиковый шелк

Жизнь пятнадцатилетней Доротеи была столь же полна простых чудес, как и десять лет назад. Будучи художницей, она обладала особенно тонким взглядом на мир и видела его во всей первозданной красоте. Родители же научили этот взгляд проникать глубже, дав Доротее домашнее образование куда более всеобъемлющее, чем могла бы любая школа, открывающая свои двери для знатных мальчиков. Она ловила в линиях красной сангины на пергаменте выращенные матерью розы – и с трепетом думала о том, сколько трудностей они преодолевают, чтобы расти и цвести. Писала ночное небо на большой загрунтованной панели из темного дерева – и знание путей, по которым плывут в предвечной тьме далекие звёзды, не нагружало, а вдохновляло ее. Доротея с наслаждением затерялась среди торговых рядов, вдыхая ароматы заморских пряностей и драгоценной древесины, любуясь игрой солнечных лучей в пестрых красках шумного рынка. Она приходила сюда пополнять свои запасы пигментов, набираться впечатлений и радовать себя маленькими диковинками. Сейчас Доротея вдумчиво выбирала лучшее для своих работ: лазурит, синий, как полночное небо, и азурит цвета морских волн в погожий день; малахит оттенка темной зелени; охру, закатно-красную и песчано-желтую; белую, как яичная скорлупа, глину. Торговец лучшими пигментами в городке уже знал дочь плотника в лицо и давно перестал предлагать ей ядовитую киноварь и свинцовые белила: Доротея была тверда в своем решении не впускать яд в свое призвание, какой бы красивый цвет он ни давал. Закупив все необходимые материалы для живописи, Доротея заглянула к знакомой торговке тканями, у которой Агнес обычно брала лучший александрийский хлопок: вдруг привезли что-нибудь интересное? Интуиция ее не обманула: торговка с заговорщицкой улыбкой достала из-под прилавка несколько отрезов шелка. – Лучший, – похвасталась она. – Из Александрии привезен. Доротея не выбирала долго. Ее мысли были как молнии. «Мое», – пронеслось у нее в голове, стоило взгляду упасть на небесно-голубой шелк. Это был ее любимый цвет – цвет светлого предрассветного часа, когда звёзды гаснут, а глубокая синева, разлитая в небесах, уступает место тончайшей нежной голубизне. «Мамино», – вспыхнуло следом, когда она увидела нежнейший персиковый оттенок. Доротея уже представляла, как чудесно он будет смотреться с мамиными рыжими волосами и теплыми веснушками. – Два-то тебе зачем? – покачала головой проходившая мимо соседка, пока Доротея, не торгуясь, отсчитывала монеты. – Выбрала бы один. Ох и разбаловали тебя, конечно… – Второй для мамы, – с безмятежной гордостью ответила Доротея, принимая из рук торговки два отреза шелка. – Она любит персиковый. Возвращалась она не тем путем, каким пришла, а через соседний ряд – так было интереснее, больше можно было увидеть, а быть может, даже найти что-нибудь особенное, свое, предложенное миром в награду за открытость к его дарам. Сегодня так и случилось. Доротея заметила торговца-египтянина, которого прежде ни разу не видела. Заинтригованная, она подошла к прилавку, разглядывая разложенные на нём диковинки. – Не торопись, юная госпожа, – посоветовал незнакомый торговец. – Выбирай то, что по-настоящему твое. Доротея выбрала око Гора из полупрозрачного цветного стекла, залюбовавшись поразительной игрой солнечных лучей в нём. Следом ее взгляд упал на подвеску из электрума – сокола с зорким гранатовым глазом. И, наконец, она заметила на прилавке маленькую гладкую статуэтку кошки, вырезанную из лазурита с золотистыми включениями пирита – Доротее, привыкшей растирать его для краски, было в новинку видеть, как из него извлекают красоту иным путем, являя миру тихо сияющую изнутри звездную кошку. – Госпожа умеет видеть красоту, – уважительно произнес египтянин, принимая монеты. Доротея возвращалась домой, довольная покупками, а главное, до макушки наполненная впечатлениями. В корзинке лежали краски – и в ее воображении уже роились идеи для новых картин. В корзинке лежал шелк – и Доротея предвкушала, как обрадуется подарку мама и как после они вместе пойдут к портнихе, тете Марфе, подруге Агнес, чтобы заказать самые чудесные платья. В корзинке лежали око Гора, подвеса-сокол и лазуритовая кошка – и Доротея представляла, как красиво будут играть солнечные лучи в стеклянном оке, если положить его на широкий подоконник в ее мастерской, как она закажет для сокола кожаный шнурок, окрашенный красным сандалом в приглушенный бордовый цвет, благородно оттеняющий глубокий алый блеск гранатового глаза, как звездная кошка уютно устроится на светлой кипарисовой полочке в ее спальне. Доротея щурилась на солнце и ела финики, купленные по пути – просто так, потому что захотелось. За ее спиной раздавались недовольные шепотки: – Смотри, плотникова дочка – всё с красками своими играет… – Совсем труд отца не ценит! – Муж-то небось спасибо не скажет! – Еще и сладостей накупила, денег не считает… – И куда только родители смотрят? Доротею не трогали чужие нападки. «Какими люди всё же бывают странными, – думала она, доставая из свертка очередной финик. – Зачем мне муж, который не восхитится моими картинами?» – Мам, пап, я дома! – оповестила она, переступая порог. – Нашла всё, что хотела? – спросила Агнес, поднимая глаза от нового трактата о свойствах растений, снабженного тончайшими цветными изображениями. – И даже больше, – таинственно отозвалась Доротея, водружая на стол корзинку. – Тете Марии привезли чудесный александрийский шелк, – она развернула перед матерью отрез цвета спелого персика. – Я выбрала этот для тебя. Он так красиво подойдет к твоим волосам! – Моя хорошая… – на лице Агнес расцвела растроганная улыбка. – Спасибо, мне так приятно! Он невероятно красивый! – Она нежно поцеловала дочь и повернулась к вышедшему из мастерской мужу: – Только посмотри, что мне наша девочка подарила! – Очень красивый цвет, – искренне восхитился он. И с теплом взглянул на Доротею: – Ты умница, что подумала о маме. – А какой ты себе выбрала? – с любопытством спросила Агнес у дочери. Доротея гордо продемонстрировала второй отрез. – О, да это же твой любимый цвет, – улыбнулась Агнес. – Очень красивый, прямо к твоим глазам! Завтра же пойдем к Марфе и закажем платья, – пообещала она. – И к дяде Марку зайдем, – добавила Доротея. И пояснила, продемонстрировав родителям электрумного сокола: – Ему нужен кожаный шнурок – тоже под цвет глаз. После Доротея делилась с родителями идеями для новых картин, посетившими ее на шумном пестром рынке, рассказывала об удивительном торговце-египтянине с полным прилавком диковинок и показывала те из них, что с первого взгляда ощутила своими, восторгаясь игрой солнечных лучей в стеклянном оке Гора, тонким рельефом перышек сокола с гранатовым глазом и грацией звездной кошки. Агнес и Иисус с искренним интересом слушали дочь и восхищались ее умением видеть и находить красоту. Самостоятельность Доротеи была предметом их величайшей гордости: они смогли окружить свою девочку заботой, не задушив в ней естественных порывов к познанию мира. Глядя на свою дочь, с горящими глазами рассказывающую о процессе выбора красок, о неожиданной поставке шелка, о встрече с незнакомым торговцем, Агнес и Иисус видели ясно как никогда: они всё сделали правильно.

***

Лия выходила замуж немного позже других подруг – зато выходила по любви. Жених ее был молодым ремесленником, добрым и честным. Даже придирчивая Доротея сочла его достойным Лии. – Он тебя любит, – сказала она подруге, после того как Лия их познакомила. – По глазам вижу, что любит. Я думаю, это самое главное. Лия серьезно кивнула: – Я тоже. Свадьба была скромной, зато душевной и веселой – Доротее такие нравились гораздо больше. В празднике Лии не было безвкусной чопорности, которая Доротею обыкновенно и забавляла, и печалила. Она получила несколько комплиментов своему платью из небесного шелка, но приняла их столь просто и бесхитростно, что всем сразу стало ясно: матримониальных намерений к дочке плотника питать не стоит, если только не собираешься всю жизнь есть на обед темперу. Когда Доротея убежала танцевать с подругами, к Агнес подсела знакомая ткачиха. – Какое у тебя красивое платье, – вздохнула она, и зависть в ее голосе мешалась с искренним восхищением. – Балует тебя муж. Агнес, одетая в тот самый персиковый шелк, что несколько недель назад выбрала Доротея, ответила с гордостью, но без гордыни: – Это не муж – это дочка выбрала ткань. У нашей Доротеи чудесный вкус. – Вы доверяете ей такие деньги? – поразилась ткачиха. – Мы во всём ей доверяем, – просто ответила Агнес. Ткачиха лишь изумленно покачала головой. Эту семью невозможно было понять. – Я думаю, они будут счастливы, – серьезно сказала Доротея, когда они все вместе возвращались домой. – Это зависит только от них двоих, – задумчиво отозвалась Агнес, скользнув взглядом по их с Иисусом переплетенным пальцам. – Так и есть, – кивнул он, нежно сжимая ладонь жены. И ни единая капля боли стигмат не отравила этой нежности.

***

Этот разговор случился спустя несколько дней. Иисус чинил покосившийся после бури забор – за этим занятием его и застал сосед. – Говорят, мастер, дочка твоя матери платья без спросу покупает, – с нескрываемым любопытством начал он. – Разбаловал ты их, должен тебе сказать, разбаловал… – А зачем ей меня спрашивать? – искренне удивился Иисус, не прекращая работы. – Доротея уже взрослая и сама знает, что нужно ей и что подарить матери. Ей не нужна в этом моя помощь. – Ох и блаженный ты человек, мастер, – покачал головой сосед, – хоть и руки у тебя золотые… Когда он ушел, в сад вышла Доротея, слышавшая разговор через приоткрытую дверь своей мастерской. – Пап, а почему этот человек решил, что мне нужно спрашивать тебя про шелк? – спросила она с недоумением. – Ты же не разбираешься в тканях. Вот если бы мне нужна была панель для картины, ты бы, конечно, помог мне выбрать дерево, отнес его домой и панель бы сделал – такую, как мне нужно. На сей раз Иисус отвлекся от работы, взглянул на дочь серьезно и немного печально. – Видишь ли, некоторые люди думают, что муж и отец должен контролировать всю семью, – объяснил он. – Но мы ведь с тобой так не считаем, правда, солнышко? – Нет, конечно! – воскликнула Доротея. – Это же странно и бессмысленно! О семье нужно заботиться, а не контролировать. – Вот и я тоже так думаю, – кивнул Иисус, возвращаясь к работе.