XIV. Цена бесценного

Появление в городке торговца из Аравии стало настоящим событием. Дети, женщины и редкие мужчины толпились у прилавка, разглядывая чужеземные диковинки, проделавшие долгий путь через пустыню. Доротея шла на рынок с подругами, исполненная волнительного предвкушения: она любила рассматривать необычные вещи, находя в них вдохновение для новых картин, слушать истории торговцев, в которых причудливо, как краски в палитре, мешались правда и вымысел, и иногда пополнять чем-то особенным свою коллекцию красоты. Чего только не было на потемневшем от времени деревянном прилавке! Веера из павлиньих перьев, оправленные в слоновую кость, – Доротея нашла их необычными, но слишком уж вычурными. Белые рога нарвалов, закрученные длинной изящной спиралью, – Доротея отметила их интересную форму, решив непременно использовать ее в одной из следующих картин, но хранить такой рог дома не хотелось. Куколка-марионетка тончайшей работы, сделанная из того же золотистого сандала, из которого Иисус вырезал для жены и дочери шпильки для волос, и одетая в роскошные шелка, – ее лицо было выточено из слоновой кости, и это делало куколку одновременно утонченно-красивой и пугающе-неживой; Доротея поймала себя на мысли, что ей неуютно чувствовать на себе взгляд великолепно выполненных кукольных глаз. Маленькое зеркальце из полированной стали в эбеновой оправе – Доротея узнала дерево, из которого отец когда-то вырезал вставку-звездочку для той самой сандаловой шпильки, но общих восторгов не разделила: медные зеркала, висящие в ее спальне и мастерской, нравились ей гораздо больше, ведь давали мягкое, теплое отражение, куда более приятное глазу. Браслет из отполированных круглых бусин черно-зеленого камня, в котором Доротея сходу узнала зебровый жадеит, – он был красив, но темные глухие оттенки и жесткие графичные полосы казались ей слишком тяжеловесными для изящного украшения. Но вот взгляд Доротеи упал на маленькую, меньше мизинца, фигурку лисички, вырезанную из огненного опала, и все прочие диковинки перестали для нее существовать: Доротея нашла свое. Казалось, даже стоя в тени прилавка, лисичка сияет изнутри, точно в ее груди горит огонь предвечного творения. – Я беру ее, – завороженно сказала Доротея, не отрывая глаз от лисички. – Тридцать динариев, юная госпожа, – с сомнением ответил торговец. Доротея без торга сняла с тонкого кожаного пояска расшитый кошель. – Ты что, это же целое состояние! – предостерегающе зашипела Руфь, глядя, как Доротея отсчитывает восемь тяжелых тетрадрахм. – Что твой отец скажет?! – Папа будет рад, что я нашла такую красивую лисичку для своей коллекции, – бесхитростно ответила Доротея, с восхищением разглядывая находку. – Посмотри, как в ней играет свет – будто у нее внутри живет маленькое закатное солнце! – А что это за монеты? – с любопытством спросила Эстер – самая младшая из девочек. – Я таких никогда раньше не видела! Такие большие! Можно посмотреть? – Конечно. Доротея достала еще одну тетрадрахму и под всеобщий вздох изумления протянула ее Эстер. Девочки сгрудились вокруг них, на несколько мгновений позабыв о диковинках торговца. – А кто это? Кесарь? – спросила Руфь, указывая на отчеканенный на монете мужской профиль. – Нет, это Мелькарт – финикийский бог, – объяснила Доротея. – Его почитают в Тире. Там сделали эту монету – видите надпись вот здесь? – она коснулась кончиком пальца рельефных эллинских букв. Пока девочки дивились монете и слушали рассказ Доротеи о далеком Тире, Ревекка, главная мечтательница в их пестрой компании, похоже, тоже нашла свое. Ее взгляд был прикован к маленькой, но невероятно изящной голубке из нежного белого алебастра, сияющего изнутри мягким молочным светом. Девочка притихла, разглядывая находку, но не смея даже спросить цену, пока остальные, дослушав историю монеты, продолжили шумно рассматривать павлиньи веера и костяные рога. Доротея это заметила. – Голубку тоже беру, – без раздумий решила она. Прежде чем Ревекка успела опомниться, Доротея заплатила названные торговцем четыре динария и протянула голубку подруге. – Что ты, я не могу ее взять! – воскликнула Ревекка. – Это же очень дорого! – Почему не можешь? – удивилась Доротея. – Она с самого начала была твоя. Сразу, как ты ее увидела. Я просто помогла твоему стать полностью твоим. Девочки смотрели на Доротею как на непостижимое, иномирное существо, но она давно к этому привыкла: ей нередко случалось ловить на себе такие взгляды, когда она делала совершенно естественные, по ее мнению, вещи. Чаще всего поступки Доротеи выглядели странными в глазах окружающих именно тогда, когда для нее самой было бы странно поступить иначе. – Спасибо… – тихо сказала Ревекка, наконец приняв голубку из рук Доротеи.

***

Вернувшись домой, Доротея увлеченно рассказывала родителям о диковинках, привезенных аравийским торговцем, о тихом восхищении Ревекки голубкой и, конечно же, о том, как нашла свою опаловую лисичку. Агнес оценила игру закатно-рыжего огня в крошечной статуэтке, Иисус отметил высочайшее мастерство резчика, добившегося безупречной плавной гладкости линий, но главным, бесценным приобретением для них оставалась радость Доротеи. – Девочки на меня так глазели, когда я ее купила, – поделилась она позже, задумчиво крутя лисичку так и эдак в свете восковой свечи. – Как будто у меня крылья выросли или рога… А когда подарила Ревекке голубку – и вовсе смотрели, как если бы я прошла по воде как посуху – не несколько шагов, как обычно, а по-настоящему, как только папа умеет. Не понимаю, почему? – Ты была внимательна и добра и подарила Ревекке радость, – ласково сказала Агнес. – Для многих людей внове видеть такие поступки. А мы с папой можем лишь гордиться, что вырастили такую дочь. – И Руфь потом пыталась мне объяснять что-то очень странное, – продолжала Доротея. – Что наши деньги только твои, пап, потому что ты их зарабатываешь. А я пыталась ей объяснить, что деньги наши общие, потому что мы семья. Но, кажется, она меня не поняла, – Доротея задумчиво вздохнула. – Честно говоря, я ее тоже. – Все люди живут по-разному, солнышко, – мягко ответил Иисус. – Вы с Руфью по-разному смотрите на мир, вот и не поняли друг друга. Так бывает. И это вовсе не значит, что вам нельзя дружить. – Мы с тетей Марфой тоже не всегда согласны друг с другом, – добавила Агнес. – Иногда мы спорим, и это даже интересно. Видишь, это совсем не мешает нашей с ней дружбе. – А еще мимо проходил сосед, – вспомнила Доротея, – и сказал: «Можно подумать, отец работает с утра до вечера, чтоб она себе безделушки покупала». И я снова не поняла – ты ведь для этого и работаешь... То есть, конечно, сначала чтобы были еда и одежда, потом потому, что тебе нравится твое дело, но разве деньги нужны не для того, чтобы тратить их на радость для себя и других? Иисус подошел к дочери и ласково обнял ее за плечи. – Всё верно, солнышко, – тепло произнес он. – Для того я и работаю. Чтобы вы с мамой могли радовать себя, не оглядываясь на количество монет. Без вашей радости моя работа утратила бы главный смысл. Как и моя жизнь. – И помни, радость моя, – серьезно сказала Агнес, – когда мы тратим деньги на то, что приносит нам удовольствие, – свитки, краски, просто красивые вещи, которые будут стоять на полке и радовать глаз, – мы обмениваем их на нечто несравнимо большее, чем то, чем они были до этого обмена. Мы превращаем их в моменты своего счастья – а счастье не имеет цены.