XV. Гроза

По крыше хлестал ливень. День только клонился к вечеру, но снаружи сгустилась такая непроглядная тьма, словно мир поглотила глубокая беззвездная ночь, пронзаемая лишь вспышками молний. Юную Доротею восхищало буйство стихии. В эти суровые темные часы она рисовала углем острые четкие линии – гнущиеся под порывами ветра деревья и умелые руки отца, продолжавшего работу в мастерской. Или изображала сангиной свет, особенно тепло сиявший в это время в доме – мягкие волны локонов матери, склонившейся над свитком, и восковые свечи, горящие в искусно сделанных отцом резных кипарисовых подсвечниках с безопасными бронзовыми вставками. Ее искусство в грозу становилось особенно простым и живым. Казалось, руки сами собой выхватывали из формы – суть, обнаженную в смешении пронзительно-ледяного света вспыхивающих молний, безжалостно бьющего сквозь ставни, и теплого свечного сияния, лелеявшего их домашний очаг. Однако так было не всегда. Доротея помнила, как в детстве, стоило ей заслышать раскаты грома, врывалась в мастерскую к отцу, напуганная бушующей за окнами стихией. Иисус откладывал инструмент, брал дочку на руки и терпеливо укачивал, рассказывая сказку про небесных ангелов-кузнецов, кующих новые звёзды. – Слышишь, как громко они бьют по наковальням? – говорил он, когда гремел гром и Доротея вздрагивала, вцепившись в его хитон. – Представь, какая красивая и крепкая звезда получится. Как думаешь, какого она будет цвета? – Голубого, – дрожащим голосом отвечала Доротея, невольно отвлекаясь от страха на фантазии о яркой звезде, выкованной небесным кузнецом. – А мы с тобой завтра разотрем лазурит для ночного неба и азурит для звездочки и нарисуем ее – хочешь? – И желтую охру с белой глиной – для месяца, – деловито добавляла Доротея, даже позабыв дрожать. А когда сверкала молния и Доротея испуганно прятала лицо на плече отца, он говорил всё так же спокойно и размеренно, продолжая укачивать ее на руках: – Видишь, какие искры летят – значит, новая звездочка будет яркая-яркая, светлая-светлая, совсем как маленькое солнце. Какого она будет цвета, как ты думаешь? – Розового, как закат, – приглушенно отвечала Доротея, продолжая прятаться в его надежных объятиях. – Пап, а ты мне сделаешь розовую краску? – Конечно, солнышко, – ласково говорил Иисус, целуя ее в макушку. – Смешаем красную охру и белую глину – и у нас получится самая красивая розовая краска. Он укачивал Доротею на руках, вместе с ней придумывая звездочки на каждый раскат грома и на каждый высверк молнии, – и так продолжалось, пока гроза не уходила. После Агнес готовила для дочери теплое молоко с мёдом и корицей, и Доротея засыпала под мысли об ангелах-кузнецах, которые выковали много-много звезд и теперь, наверное, тоже отдыхают. А на следующее утро они все вместе рисовали звёзды.

***

В грозу боль стигмат всегда становилась особенно жестокой. Казалось, ладони и ступни заново пробивают тупыми гвоздями, разрывая плоть и ломая кости. Иисус продолжал работу. Его лицо оставалось сосредоточенно-спокойным, дыхание – ровным, движения – точными. В пробитые руки ввинчивалась рвущая боль, но рубанок, что они держали, скользил по дереву с той же плавной уверенностью, что и всегда. Шаги Доротеи за дверью мастерской почти утонули в сокрушительном раскате грома. Позволь себе Иисус мгновение слабости – и едва ли успел бы скрыть ее прежде, чем его дочь переступила порог. Но слабости не было. Выкручивающая жилы боль ничего не меняла в их жизни. Дверь мастерской Иисуса была всегда открыта для его девочек. И он всегда был им рад. Доротея устроилась на одном из табуретов у стены, привычным движением подобрав ноги и положив на колени пергамент, развернутый на золотистой сандаловой дощечке, много лет назад изготовленной для нее отцом. – Помнишь, пап, как я боялась грозы, когда была маленькой, – Доротея улыбнулась воспоминанию, набрасывая углем сосредоточенный профиль отца. – А ты брал меня на руки и рассказывал про ангелов-кузнецов, кующих новые звёзды. – Всегда вспоминаю об этом в грозу, – голос Иисуса был исполнен нежности и тепла. – Ты не слезала с папиных рук, – в дверях возникла Агнес со свернутым свитком в руках. В ее словах звучала светлая ностальгия, не отравленная ни каплей осуждения детских страхов дочери. – Для того и нужны мои руки, – с улыбкой отозвался Иисус, продолжая работу. Рукоятка резца уперлась в стигмату, но белоснежная вспышка боли не затмила ни зрение, ни разум. – А ты делала мне молоко с мёдом и корицей, – вспомнила Доротея. – Самое вкусное на свете. – Это я и сейчас могу, – ласково рассмеялась Агнес. Она села рядом с дочерью и ненавязчиво заглянула в ее рисунок. Доротея, воспользовавшись моментом, достала сангину и принялась ловить мягкие черты матери в отсветах восковых свечей – на том же пергаменте, рядом с отцовским профилем. За окном яростно сверкнула молния, оглушительно прогремел гром, но это не принесло забытого страха. От него остались лишь воспоминания о безопасности отцовских рук, волшебных сказках об ангелах-кузнецах и вкуснейшем на свете напитке. И всё это Доротея в любой момент могла испытать снова. Просто теперь – без страха. – Много работы сегодня у ангелов-кузнецов, – беспечно улыбнулась она, заканчивая рисунок.