XVI. Дневник

Вот уже много лет Доротея вела дневник. В детстве это были простые, короткие записи – об играх с подругами, о необыкновенных оттенках роз в саду, о красивых камешках, найденных на побережье. С годами им на смену пришли длинные изящные философские размышления, богатые яркими описаниями впечатления, порою даже сложные и смелые научные рассуждения. Доротее нравилось записывать свои мысли. В этих записях она, как и в беседах с родителями, могла свободно перескакивать с эллинского на арамейский в порыве подобрать самые точные слова. Почти каждую страницу Доротея украшала маленькими чернильными рисунками – так во всём, что она делала, проявлялась ее натура художницы. Доротея ненадолго задумалась, подбирая слова, любуясь, как играют льющиеся из окна солнечные лучи на спинке сердоликовой кошки размером с ладонь, свернувшейся в уютный клубок на углу пергамента. Эту кошку – полосатую, золотисто-рыжую, отполированную до гладкости морской гальки – Доротея получила в подарок от матери на семилетие, когда только начинала вести первые короткие записи. С тех пор кошка поселилась на ее письменном столе, и у Доротеи вошло в привычку прижимать ее рыжими лапками листы, чтобы они не сворачивались. Тогда же она получила от отца две круглые чернильницы, сделанные им из твердого как камень солнечного самшита и украшенные тонкой резьбой: на той, что побольше, для черных галловых чернил, вилась виноградная лоза; на той, что поменьше, для охряных красных, наливалась спелыми плодами гранатовая ветвь. Из изогнутой самшитовой ветки он сделал для дочери подставку для тростниковых каламов, сохранив естественное изящество природной формы. Из благородного светлого ливанского кедра розоватого рассветного оттенка – плоскую шкатулку со скругленными углами, чтобы Доротея могла хранить в ней мелкий прокаленный песок цвета бледного шафрана для просушки чернил на пергаменте. Внизу послышались голоса, следом раздались легкие шаги по лестнице. – Доротея? – робко позвали из-за двери. – О, Ревекка, входи! – радостно отозвалась Доротея, узнав голос подруги. – Подожди, один момент, – попросила она, когда Ревекка вошла в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. – Я уже заканчиваю. Доротея дописала строчку – нужные слова наконец нашлись, – затем обмакнула чистый калам в красные чернила и быстрым, легким движением изобразила в нижнем углу листа маленькую плодоносную ветку граната. Затем посыпала пергамент песком и с улыбкой развернулась к подруге. Ревекка глядела на Доротею так, будто та только что совершила сакральное таинство. – Ты чего? – удивилась Доротея. Она знала, что большинство девочек в их городке не учились писать и читать, но едва ли ее собственные умения могли остаться тайной для Ревекки, с которой Доротея дружила вот уже несколько лет. – Это… так красиво… – завороженно выдохнула Ревекка, указывая на посыпанный песком лист. – А что ты сейчас писала? Это, наверное, копия свитка для твоей мамы? – А, это мой дневник, – беспечно отозвалась Доротея, стряхивая песок. – Дневник? – переспросила Ревекка. – Записи, которые я веду – о своих мыслях, чувствах, впечатлениях, – пояснила Доротея. – Иногда хочется поверить их листу пергамента – чтобы остались, понимаешь? Это как зарисовать красивую бабочку, которую видела в саду. – Это… необычно, – призналась Ревекка. – Почему? Разве тебе никогда не хочется сохранить свои мысли? – искренне изумилась Доротея. – Не думаю, что мои мысли настолько важны, – Ревекка опустила глаза. – Смысл в том, чтобы они были важны для тебя, – попыталась объяснить Доротея. – Если с тобой происходит что-то особенное, или ты испытываешь глубокое чувство, или просто приходит в голову что-то интересное, и тебе самой это важно – значит… это важно, – неловко закончила она. – Ты говоришь интересные вещи, – задумчиво произнесла Ревекка. – Иногда мне хочется быть как ты, – призналась она. – Не нужно как я, – с теплой улыбкой попросила Доротея. – Оставайся лучше собой. А что до письма – если хочешь, я могу тебя научить, это совсем несложно. – Правда? – глаза Ревекки зажглись робким предчувствием чуда. – Конечно, – отозвалась Доротея. – Хочешь – по-арамейски, хочешь – по-эллински, хочешь – и то, и другое. Пойдем на побережье? Меня мама там учила, когда я была маленькой, – она рисовала буквы на песке, а я за ней повторяла. Вернувшись вечером домой, Доротея аккуратно свернет высохший пергамент с гранатовой ветвью в уголке, перевяжет его полночно-синей шелковой лентой и уберет в ящик письменного стола, хранящий множество таких же маленьких свитков. И, быть может, зажжет свечу из теплого золотистого воска и начнет новый – о том, как они с Ревеккой сидели на побережье и чертили буквы на песке, как соленый ветер ласково трепал их волосы, а в воздухе разливалась тихая, баюкающая песнь прибоя. Ведь именно из таких моментов и состоит счастье.