XVII. Василек

Полуденный зной сменился мягким сухим теплом. Агнес и Доротея шли через поле, с наслаждением вдыхая горько-сладкий аромат прогретого солнцем разнотравья. Легкий теплый ветерок развевал их волосы, касался прозрачной свежестью кожи сквозь тонкий хлопок платьев, слегка колыхал головки цветов в их руках. Высоко в небесной синеве беспечно пересвистывались жаворонки. Доротея с интересом разглядывала синий василек в своих руках. Агнес хорошо знала этот взгляд дочери – взгляд художницы в момент рождения новой картины, еще не перенесенной на загрунтованную деревянную панель, но уже явившей неизгладимый образ в воображении и в сердце. – Смотри, мама, – восхищенно говорила Доротея, крутя василек в солнечных лучах, – вот здесь, у основания, лепестки почти пурпурные, а на кончиках – лазурные. Какой чудесный переход оттенков! А тычинки у него такие темные, что на их фоне лепестки как будто светятся. Это словно день и ночь в одном цветке! Я сегодня же поставлю один у себя в мастерской – думаю, эту цветовую гамму получится поймать лазуритовой темперой, если правильно подобрать консистенцию. Для лепестков добавить белую глину, для сердцевины – марену, красную охру и жженую кость… Да, это будет чудесно! Агнес с теплой улыбкой слушала дочь – увлеченную, счастливую, вдохновленную. Каким счастьем было видеть ее такой! Каким счастьем было выстроить мир, в котором она смогла вырасти такой. Они плели венки из тех самых васильков, говорили о красках и травах, обсуждали прочитанные стихи и смеялись над забавными историями, которые Доротея приносила со своих первых прогулок с мальчиками. Агнес, поддерживая дочь, вспоминала собственный давний опыт таких же до смешного неудачных прогулок. – Всему свое время, солнышко, – ласково говорила она. – Я была уже взрослой, когда встретила твоего папу, и, думаю, это пошло на пользу нашей семье. Вот и для тебя жизнь готовит кого-то особенного. Вы обязательно встретитесь в нужный момент. На городок опускался теплый ранний вечер. Мать и дочь не спеша шли домой по пыльной дороге. На их солнечных кудрях покоились васильковые венки, а в руках пестрели пышные букеты полевых цветов. Яркие лепестки алых маков словно светились на фоне светлого хлопка платьев – пепельно-розового у Агнес и пыльно-голубого у Доротеи. – Удивительный цвет, – говорила Доротея, касаясь кончиками пальцев маковых лепестков. – Как будто зимнее закатное солнце посреди летнего дня. – Очень красиво, – соглашалась Агнес. – А посмотри, как васильки оттеняют медь в твоих волосах, – она приложила цветок из своего букета к локону дочери. – Словно отражение осеннего неба в реке, окруженное золотыми кронами засыпающих деревьев. – Всё бездельничаете, – недовольно пробубнил встретившийся им на пути сосед, гончар Яков. – Цветочки собираете, а Иисус, небось, с утра до вечера в поте лица… Агнес с легким, почти исследовательским удивлением приподняла брови. Затем безмятежно улыбнулась и повернулась к дочери: – Вот видишь, солнышко, даже полевые цветы нравятся не всем – куда уж до них нам, людям. Она мягко взяла Доротею под локоть и увлекла ее дальше по дороге к дому. Разговор о цветах продолжался, будто его и не прерывали. Жизнь шла своим чередом. Вечером Доротея писала василек на панели из светлого тополя. Она часто грунтовала их заранее, внутренне предчувствуя будущую работу еще до рождения ясного замысла. Иисус же никогда не позволял запасу панелей иссякать – в его мастерской Доротея всегда могла найти лучшее дерево самых разных оттенков, подготовленное отцом для ее картин. Слой за слоем ложилась краска, раскрывая глубину множества оттенков синего, заключенных в одном цветке. Лепесток за лепестком расцветал на светлом дереве василек. В медленно темнеющем небе догорал закат, когда Доротея отложила кисти и сняла живописно испачканный краской льняной передник. Она закончила лишь первый слой, поймала общий, почти эфемерный образ цветка, но уже чувствовала: работа идет как надо. Агнес и Иисус с нежностью наблюдали, как Доротея с аппетитом поглощает ужин – еще теплый, специально оставленный для нее в печи. – Сразу видно, что ты плодотворно потрудилась, – улыбнулся Иисус, убирая со стола стремительно опустевшую посуду, пока Агнес разворачивала льняное полотенце с большим куском инжирного пирога, оставленным для дочери. – Дядя Яков сегодня назвал нас с мамой бездельницами, – со смешком вспомнила Доротея, принимаясь за пирог – теперь уже спокойно, без голодной спешки. – А мне кажется, ему просто не нравится, когда кто-то делает то, что нравится, – философски заключила она, прежде чем сделать глоток сладковато-пряного травяного настоя. – Мне его даже немного жалко. – И впрямь, – согласилась Агнес. В тот вечер Доротея больше не рисовала, давая отдых рукам и душе. Иисус мыл посуду и слушал рассказ своих девочек – о прогулке под солнцем, о красоте полевых цветов, о васильках в волосах и маках в руках, о новой картине дочери, принесенной в сердце с просторов полей, а теперь оживающей на светлой тополевой панели. Встреча с соседом представала в этой истории как забавный курьез – точно неудачный грязноватый оттенок в палитре жизни, который аккуратно убирают чистой тряпицей, но о котором ничуть не переживают, ведь у них всегда будет довольно красок, чтобы получить нужный красивый цвет, достойный участия в непрестанно пишущейся слой за слоем картине их бытия. На столе горела теплым светом восковая свеча в резном подсвечнике с бронзовым гнездом. Звучал тихий разговор о полевых цветах и лазуритовой темпере. И не было в тот момент никого счастливее этой семьи, собравшейся на кухне и делившейся друг с другом своим днем, каким бы непонятным ни казалось со стороны их счастье.