XVIII. Языки и диалекты

Левий начал робко ухаживать за Доротеей после того, как она помешала торговцу дешевой древесиной обсчитать рассеянного парнишку на рынке. Подмастерье, счастливо избежавший нагоняя благодаря ее помощи, проникся к девушке уважением и благодарностью. Разговоры у них клеились неловко, но в глазах юной Доротеи застенчивость Левия до некоторых пор лишь придавала ему очарования. Он казался чувствительным и живым, как лист, трепещущий на ветру, и ей это нравилось. Когда он впервые пригласил Доротею погулять, Агнес и Иисус не выказали ни недовольства, ни одобрения – лишь попросили возвращаться домой к ужину. – Ты очень красиво вышиваешь, – сказал Левий, указывая на сложную вышивку, вьющуюся по рукавам платья Доротеи, когда они вдвоем прогуливались по побережью. Доротея на миг растерялась, ища связь между приглушенно-бордовыми птичками, перенесенными на кремовый хлопок искусными руками портнихи Марфы, и собственными умениями. Затем беспечно улыбнулась, поняв заблуждение приятеля. – Я не вышиваю – это платье сшила тетя Марфа, – объяснила она. – И птичек тоже она вышила – я только нарисовала эскиз. Мне самой очень нравится, как получилось. У тебя тонкий вкус. – Не вышиваешь? – искренне удивился Левий. – А что ты тогда делаешь? – простодушно спросил он. – Я пишу картины, – с профессиональной гордостью ответила Доротея. – Хочешь посмотреть мою мастерскую? – Пишешь картины… и всё? – непонимающе переспросил Левий. – Эм… еще я люблю читать эллинских поэтов и философов, – добавила Доротея, в свою очередь не в силах понять, как тонкое искусство живописи можно называть «и всё». – Но… для чего это нужно? – допытывался Левий. – Это нужно, потому что мне это нравится, – просто ответила Доротея. У нее складывалось ощущение, что они с Левием говорят на разных языках. Прогулка закончилась скомканно и неловко. Переступая порог своего дома, Доротея уже знала, что больше не пойдет гулять с Левием, даже если он позовет. Ей не было обидно – ей было скучно и непонятно. Агнес и Иисус, выслушав рассказ дочери, не удивились, лишь переглянулись с легкой печалью. – Понимаешь, солнышко, – мягко начал Иисус, – люди не всегда говорят на одном языке. Бывает так, что тебя не могут услышать и принять. Не потому что человек плохой, а потому что он просто не знает языка, на котором ты говоришь с детства, и не стремится ему учиться. Это не значит, что тебе нужно выучить его язык, если этот язык тебе не по душе. – Иногда одной симпатии недостаточно, радость моя, – добавила Агнес. – Сейчас тебе грустно, это нормально. Но ты всё делаешь правильно: не учишь языки, которые не отзываются в твоем сердце. Доротея задумчиво покрутила в руках кусок виноградного пирога. Откусила, медленно прожевала, запила пряным травяным настоем. И наконец серьезно заявила: – Вы правы. Я ищу того, кто говорит на моем языке. На нашем языке. И уж точно не того, кто не видит смысла в живописи и поэзии. – Она такая взрослая, – печально улыбнулась Агнес позже, когда Иисус бережно расчесывал ей волосы перед сном. – И ей будет непросто. – У нее есть мы, – ласково напомнил Иисус.

***

Симон казался свободным, как осенний ветер, а смех его звенел, как горный ручей. Они с Доротеей заметили друг друга на свадьбе одной из знакомых девочек – чопорной, напыщенной церемонии, каждая деталь которой так и кричала о том, сколько в нее вложили денег. По этой чопорности Симон и прошелся в беззлобной шутке, случайно услышанной Доротеей. Вместо того чтобы бранить парнишку, она не преминула отозваться о свадьбе столь же по-доброму искрометно. Так они и прохихикали вдвоем, разошедшись лишь когда пришло время танцев. Вскоре после этого Симон позвал Доротею на прогулку. Они взбирались на холмы, рвали дикорастущий инжир и тут же ели его, пачкаясь липким кислым соком. Они вместе потешались над чужим чванством – искренне, без капли высокомерия, – и некоторое время Доротее казалось, что Симон ее действительно понимает. Что они говорят на одном языке. – Видел, как ты на рынке самоцветы покупаешь, – сказал Симон, когда они, измазанные инжирным соком, возвращались в город, – это, наверное, куда интереснее золота и серебра. У тебя будет особенное приданое, это здорово. – Ты про мои пигменты? – беспечно уточнила Доротея, вытирая руки листом дикого гибискуса. – Это для красок. – Для красок? Самоцветы? – переспросил Симон, кажется, решив, что неверно расслышал ее слова. – Ну да, их растирают в порошок и смешивают с яичным желтком, – объяснила Доротея. – Получается темпера. – В порошок? – округлил глаза Симон. – Но… они же такие дорогие… – Искусство бесценно, – легко отозвалась Доротея. В ее словах не было ни капли гордыни и чванства, над которыми они недавно так смеялись, – лишь утверждение естественного для нее закона жизни, который замолчавший до конца прогулки Симон так и не смог понять. Остаток пути он был притихшим, в противовес своей обычной живости, но тишина эта была не задумчивой, а пустой. Как будто после того, как Симон узнал, что Доротея растирает для красок дорогие «самоцветы», ему стало неловко с ней шутить. – Мы говорим на одном языке, но на разных диалектах, – вздохнула Доротея, вернувшись домой. – В его диалекте есть слово «интересно», но, похоже, нет слова «красиво». Не думаю, что хочу его учить. – Главное, что ты это поняла, – мягко сказала Агнес, обнимая дочь. – Мам, пап, а как вы поняли, что говорите на одном диалекте? Что в нём есть все нужные слова? – спросила Доротея. – Мы говорили не только словами, – объяснила Агнес, – но и действиями. Одно без другого как лазуритовый порошок без яичного желтка – красиво, но краски не получится. Твой папа оберегал меня с самого первого дня, – она встретилась взглядом с Иисусом. – И я чувствовала, что он ничего не ждет взамен. – А твоя мама принимала мою заботу, как нечто единственно правильное, – добавил он. – Не отвергала и не рассыпалась в благодарностях. Всё, что я делал, было для нее естественным ходом вещей. И я это чувствовал. – Вот бы мне так, – мечтательно вздохнула Доротея. – У тебя будет своя история, – мягко ответил Иисус. – Со своими чудесами.

***

Саул хорошо разбирался в пигментах и древесине, ценил красоту и даже знал грамоту. Доротее было с ним интересно. Им всегда было о чём поговорить. Саул с видом знатока рассматривал ее картины, отмечал необычность техники и тонкость подбора палитры. Пару раз он спрашивал, как она добилась того или иного сложного оттенка, и Доротея увлеченно рассказывала, как смешать лазурит и красную охру, чтобы получить королевский пурпур, и как из сирийской желтой охры и белой глины получается призрачно-светлая лунная дорожка на морской глади. Саул всегда слушал ее с вежливым интересом, хоть и не демонстрировал бурного восторга, и до некоторых пор Доротее хватало его осведомленности и внимания к деталям. Однажды Саул подарил Доротее изящную фигурку куницы, вырезанную из темного дерева. В тот день он показал отменное знание ее вкуса и тонкость своего собственного. Работа резчика была совершенна: казалось, зверек вот-вот спрыгнет с кипарисовой полки и примется играть с кудрями Доротеи. Но когда она об этом сказала, Саул, похоже, не понял ее метафоры. – Мне тоже кажется, что она сделана очень изящно, – ответил он с едва уловимым самодовольством. – Это вещь для человека, умеющего ценить красоту, как ты. Так он споткнулся в первый раз, хоть и сам того не заметил. Спустя несколько дней они вдвоем сидели в саду, обсуждая свойства белой глины. Саул вдруг принял крайне загадочный вид и сказал: – У меня есть для тебя кое-что. Ты точно оценишь. Он достал из небольшой кожаной сумки темный глиняный кувшинчик с запечатанным воском горлышком и гордо протянул его Доротее. Она взяла подарок с любопытством, не спеша благодарить. Рассмотрела кувшинчик со всех сторон, не ломая восковой печати, – и увидела предупреждающие знаки, выведенные светлой краской на пузатом глиняном боку. Знаки, которые знал любой художник. Знаки, которых сама Доротея тщательно избегала. Свинцовые белила. – Убери это сейчас же, мы же отравимся! – в ужасе воскликнула Доротея, удерживая кувшинчик в вытянутых руках, как ядовитую змею. – Но… я думал… – начал было Саул. – Убери, – повторила Доротея. Ее голос теперь был спокоен, но тверд, как камень. – Сейчас же. Саул в недоумении повиновался. – Почему? – спросил он удивленно, убирая кувшинчик обратно в сумку. – Ведь все великие художники использовали свинцовые белила. А у тебя их нет. Твои работы достойны лучших красок! – Ядовитые краски не могут быть лучшими, – серьезно ответила Доротея. – Моя твердая рука и ясный разум стоят дороже самой ослепительной белизны. – Не понимаю я тебя, – вздохнул Саул, обдумывая, куда теперь девать дорогие белила, оказавшиеся даром не нужными Доротее. Так он споткнулся во второй раз. Решив загладить неловкость неудачного подарка, Саул предложил Доротее прогуляться. Она охотно согласилась – приятно было развеяться и размяться после целого утра работы над новой картиной. Они вернулись к своим обычным беседам: пигментам, темпере, техникам и кистям. Петляя по городским улочкам, они сами не заметили, как вышли к торговым рядам. – О, сушеный инжир, – обрадовалась Доротея, приметив одно из своих любимых лакомств. Саул замялся. Почти все его деньги ушли на свинцовые белила. Остатка могло бы хватить на маленький сверток фиников, но точно не на дорогой сушеный инжир. Но самое ужасное было то, что Доротея на его деньги и не рассчитывала. Не замечая заминки Саула, она подошла к прилавку и купила три свертка инжира. – Держи, – она с улыбкой протянула один сверток Саулу, второй убрала в маленькую поясную сумку из мягкой кожи, украшенную тиснением в виде кисти, чтобы позже угостить родителей, а из третьего достала крупный инжир и беспечно сунула его в рот, прикрыв глаза от удовольствия. Саул стоял со свертком инжира в руках и испытывал перед ним не меньший ужас, чем Доротея от свинцовых белил. – Ты чего? – спросила Доротея. – Не любишь сушеный инжир? Прости, надо было спросить… Хочешь, купим фиников или орехов? – Зачем ты так? – в голосе Саула прорезалась почти детская обида. – Если я не нравлюсь тебе – могла бы просто сказать, я бы понял… Зачем вот так, при всех? – Не нравишься? – искренне удивилась Доротея. – С чего ты взял? Разве я стала бы угощать сладостями того, кто мне не нравится? – Это же… – Саулу не хватало слов. – Я же мужчина! – выдохнул он наконец. – Разве мужчины не едят инжир? – приподняла брови Доротея. – Мужчины платят за инжир, – сокрушенно вздохнул Саул, – а не позволяют платить за него женщинам. – Вот глупости! – фыркнула Доротея. – Это не глупости, – упавшим голосом ответил Саул. – Это закон жизни. – Что ж, – голос Доротеи обрел непривычную холодность, – я живу по другим законам. Давай-ка возвращаться. Не дожидаясь ответа, она повернула к дому. Саул, униженный, поплелся за ней. Так он споткнулся в третий раз – и устоять уже не смог. – Мы говорим на одном диалекте, – сказала Доротея родителям, – но одни и те же слова для нас значат разное. Даже когда это слово – «инжир». Я не сразу это поняла, но теперь ясно вижу. Вы знали с самого начала, правда? – в ее голосе не было обиды – лишь тихое, задумчивое любопытство человека, пытающегося постичь тайны чужих сердец. – Мы догадывались, – мягко признала Агнес, – но не спешили судить. Саул вырос в другом мире, хоть и живет по соседству. И законы этого мира оказались для него сильнее, чем симпатия к тебе. – Не хочу жить по таким законам, – тихо, но твердо произнесла Доротея. – И не нужно, – серьезно кивнул Иисус. – Однажды в твоей жизни появится тот, кто будет чтить тебя выше любых законов. – Не соглашайся на меньшее, чем быть собой, – ласково сказала Агнес, коснувшись руки дочери. – Тогда всё будет правильно. Тем вечером Доротея рисовала сангиной куницу. Это было прощание. А наутро был вкусный завтрак, приготовленный отцом, свиток эллинской поэзии из библиотеки матери и образ новой картины, вспыхнувший на рассвете на границе меж сном и явью. Жизнь Доротеи вновь обрела яркие краски, ибо была полна любви.