XIX. Не от мира сего

К двадцати годам за Доротеей окончательно закрепилась репутация девушки «не от мира сего». У нее не было ни мужа, ни жениха. Она писала картины, но не стремилась их продать. Время от времени подруги юности звали ее в гости. Доротея с радостью приходила, играла с их детьми, приносила маленькие подарки – не обязывающие, но неизменно выбранные с уважением к своему вкусу и вкусу одариваемых. Все ее поклонники давно женились или разъехались, а невинные прогулки превратились в редкие обстоятельные беседы о ценностях, которые, ожидаемо, никогда не оказывались в достаточной мере схожими. Время от времени добросердечные соседки пытались сосватать Доротее своих сыновей или племянников. Она отказывала вежливо, но твердо, не пренебрегая лишь теми мужчинами, что казались ей достойными людьми. Впрочем, и с ними ей чаще всего довольно было короткого разговора, чтобы понять, до какой степени они не принадлежат ее миру. Доротея не торопилась, и ее, разумеется, никто не торопил. – Ох, девица, провыбираешься, – качали головой старушки, когда даже редкие избранные поклонники уходили из дома плотника ни с чем. – Отец в гроб сходит, работая, а она всё со своими картинками, – возмущались старики. Время от времени эти шепотки долетали до самой Доротеи. Впрочем, ей они казались скорее странными, нежели обидными. – Пап, почему они так говорят? – спрашивала она. – Ты ведь любишь свою работу. – Не все понимают, как можно любить то, что необходимо, – отвечал Иисус. – Мне повезло делать то, что люблю, и любить то, что делаю. Но еще больше мне повезло, что мне есть ради кого это делать, – ласково добавлял он, обнимая жену и дочь. Пусть Доротея и была уже взрослой, на любой ее вопрос Агнес и Иисус находили мудрый ответ. И девушка знала, что, сколько бы ей ни было лет, родители всегда будут ее опорой. С чем бы она к ним ни пришла, они терпеливо объяснят и ласково утешат. Это знание делало Доротею неуязвимой. – Скажут же, – качал головой Иисус, когда Доротея уходила в свою мастерскую. – Они не знают, что в гробу ты уже был, – нервно хихикала Агнес. Вместе с тем Доротея не была беспомощна перед лицом будущего. Она знала, под какими половицами в мастерской отца хранится небольшой, но крепкий, им же сработанный сундук, доверху наполненный серебряными тетрадрахмами – гарант ее одинокой, но безбедной жизни после ухода родителей. Ключ от сундука, полученный Доротеей в шестнадцать лет вместе со знанием, какую половицу подцепить и как именно это сделать, был спрятан под двойным дном в ящике ее письменного стола, где хранились наброски углем и сангиной, дневниковые записи и рецепты красок. Невинное дитя, взлелеянное солнцем, заливавшим золотом сад, и морем, напевающим мирную, монотонную колыбельную прибоя, Доротея навсегда останется защищенной трудом отца и мудростью матери, оберегаемая их любовью, что нашла свое воплощение в ней, их дочери. – А тебе не страшно одной? – спрашивала Лия в минуты откровенности, уложив детей и сидя с Доротеей в полутьме кухни, освещенной лишь остывающим очагом. – Одной? – искренне удивлялась Доротея. – У меня есть мама и папа, ты и Ревекка, мои картины. Разве же это одиночество? – Но разве ты не хочешь найти достойного мужа? Родить детей? – не понимала Лия. – Конечно, хочу, – лицо Доротеи озарялось мечтательной улыбкой, словно она воображала, как откроет для себя новый, особенный пигмент, дающий неизвестный ей прежде цвет. – И обязательно найду, как придет время. – Но ведь… – начинала было Лия – и тут же осекалась: – Нет, прости, я не должна так говорить. – Да уж договаривай, – смеялась Доротея. – Сколько лет дружим. – Ну… тебе ведь уже двадцать, – Лия неловко опускала глаза. – Это… много. То есть, так говорят, – поясняла она, окончательно смутившись. Доротея пожимала плечами, ничуть не обидевшись: – Моя мама встретила папу, когда ей было двадцать пять. Она говорит, что для семьи это даже лучше: когда сначала научишься понимать себя, а потом уже, с этим пониманием, учишься понимать другого. Тогда легче понять, хорошо вам будет вместе или нет. – Тетя Агнес мудрая, – признавала Лия. – Наверное, раз она так говорит, значит, и впрямь лучше. – А еще она говорит, что у каждого свой путь, – улыбалась Доротея. – Ты вот Иосифа в пятнадцать встретила – разве вам плохо? – Что ты, он замечательный! – искренне восклицала Лия. – Вот видишь, – довольно подводила итог Доротея. – У каждой из нас – своя история. Так и должно быть. – Ты такая смелая! – восхищалась позже Ревекка, притягивая к себе на колени двухлетнюю дочку, то и дело норовившую потянуть за распущенные кудри Доротеи. – Выбрать живопись, да еще не на продажу, а для себя! Я бы никогда так не смогла… – А ты бы хотела? – проницательно спрашивала Доротея. – Нет, что ты, – смеялась Ревекка. – Мне нравится моя жизнь. Я ращу инжир, рассказываю сказки Мириам, – она нежно гладила светлые кудряшки дочери. – Иногда даже веду дневник, как ты научила. А всё остальное… успевается как-то, и ладно. Матфей хороший, во всём мне помогает. – Ну вот и для меня живопись – всё равно что дыхание, – отвечала Доротея с улыбкой. – Ты ведь не спрашиваешь себя, стоит ли тебе дышать – просто дышишь, потому что не можешь иначе. Так и я не могу без своих картин. Это просто… мое дело. То, чем я живу – как ты живешь инжиром, сказками для Мириам и дневником. Мои картины – то же самое. Просто другое. Не лучше и не хуже, понимаешь? – Кажется, да, – задумчиво кивала Ревекка. – Хоть это и необычно. Впрочем, – тут же улыбалась она, – необычно ждать обычного от нашей Доротеи. И они вместе смеялись, и малышка Мириам смеялась вместе с ними, хоть и не понимала взрослого разговора. Возвращаясь домой от подруг, Доротея всякий раз испытывала удивительное чувство: казалось, она прикоснулась кончиками пальцев к радости Лии и Ревекки, отщипнула от нее маленький солнечный кусочек, а взамен подарила сверкающую каплю своей. И эта радость, такая разная, но одинаково чистая, обогатила мир каждой из них своим особенным уникальным светом. Доротея уже предвкушала, как изобразит остывающий очаг Лии, очаровывающий безыскусной простотой линий, и миску на столе Ревекки, наполненную свежим инжиром, лежащим живописной, изобильной горкой. А сейчас Доротея шла туда, где ее всегда будут ждать и любить. К ароматам готовящегося ужина, таким густым и вкусным, что они словно ощущаются на языке. К ровному свету восковых свечей, вплетающих в прогретый печью воздух тонкую ноту мёда. К мерному шелесту рубанка, эллинской поэзии и бархатным розам. К маме и папе. Домой.