XX. Резной сад из тиса

– Пап? – Доротея вошла в мастерскую и остановилась у верстака. – Судя по твоему виду, ты пришла как заказчица, – улыбнулся Иисус. – Как ты понял? – рассмеялась Доротея. – Я знаю свою дочь, – просто ответил он. – У тебя слишком серьезный вид для человека, пришедшего просто поболтать, и слишком спокойный для той, что пришла задавать вопросы. Так чем могу быть полезен? – Помнишь картину, которую я вам вчера показывала – где наш дом, сад, моя мастерская? – Да, конечно, – кивнул Иисус. Он не прекращал работы, но взгляд его лучился теплом. – У тебя вышел очень живой пейзаж. – Я хочу сделать для него раму из оливы. С резьбой: чтобы с одной стороны грецкий орех, что растет в нашем саду, с другой – розовый куст, а наверху они бы сплетались. Вот так, – Доротея показала отцу набросок углем на листе пергамента. – Как думаешь, получится? – Какая красивая идея, – тихо сказал Иисус, с интересом разглядывая рисунок, на котором могучее, но мирное дерево переплеталось ветвями со стеблями хрупких роз, цветущих под защитой острых шипов. – Только вот олива… Видишь ли, солнышко, это очень подвижное дерево. Со временем рама из нее может дышать, менять форму и повредить картину. Давай выберем кипарис или тис – они близки по цвету, но гораздо надежнее. Они будут оберегать твою работу, а не мериться с ней силой. Доротея на несколько мгновений задумалась, глядя на свой набросок. Рама из оливы, с ее неповторимым цветом и рисунком, виделась художнице идеальной, но могла стать ее картине врагом, а не верной подругой. – Я хочу обрамить эту картину деревом с приглушенно-зеленым или оливковым отливом, – сказала Доротея, вновь подняв взгляд на отца. – Получится ли найти именно такое? – Найдем, – твердо пообещал Иисус. – Хочешь, прямо сейчас снимем меру с твоей картины, а потом вместе пойдем на рынок за древесиной? Мама как раз собиралась в лавку Аполлония. – Ой, он же обещал, что сегодня привезут новые свитки из Пергама! – вспомнила Доротея. Ее глаза зажглись радостным предвкушением. – На них точно стоит посмотреть! – Вот и замечательно, – улыбнулся Иисус.

***

В лавке книжника царил прохладный полумрак, освещенный лишь простой, но изящной масляной лампой. Доротея, Агнес и Иисус с интересом разглядывали разложенные на прилавке свитки, прибывшие этим утром из Пергама. Аполлоний, пожилой эллин с аккуратно подхваченными кожаным ремешком седыми волосами и выцветшими, но живыми глазами, глядел на них со сдержанной, но добродушной улыбкой. Он был старым приятелем Агнес, ценившей его не только как человека, способного достать почти любые, даже самые редкие сочинения в сочетании с лучшим качеством материалов, но и как достойного собеседника, равного ей по образованности и глубине мысли. Она приходила к Аполлонию не только покупать свитки – она приходила поговорить о поэзии и философии, о науках, искусствах и ремеслах. Он не просто продавал истории – он искренне любил их. – Какие необыкновенные стихи, – сказала Агнес, почти с нежностью проведя кончиками пальцев по строкам на пергаменте. – Такие простые и живые, как вода из горного ручья. – Ионийская поэзия, – кивнул Аполлоний. – У тех, чьи стихи собраны в этом свитке, нет славы, но есть чувство жизни. Это лучше, чем иметь талант. Немногие способны оценить эту безыскусную простоту. – Мама, а какие здесь потрясающие рисунки! Каждая прожилка на листьях выведена! – восхитилась Доротея, разглядывая великолепный трактат о свойствах растений. – Да, – улыбнулась Агнес, взглянув на свиток, что показывала ей дочь. – В этой работе – единство красоты и пользы. – И добавила, обращаясь уже к Аполлонию: – Мы возьмем оба свитка. – У меня есть еще кое-что, – с таинственным видом сказал книжник. – Для юной госпожи, – он подмигнул Доротее. Юной госпожой Аполлоний звал ее скорее по привычке. Доротея давно перешагнула порог юности, но книжник помнил ее восьмилетней девочкой, едва достающей до прилавка. «Как быстро растут чужие дети», – качал головой он. И продолжал звать двадцатилетнюю Доротею юной госпожой, пока прочие считали ее «засидевшейся девицей». Доротея находила обращение Аполлония удивительно уютным. Он был для нее как дедушка, старый и мудрый, владеющий настоящей пещерой сокровищ прирученного слова. Аполлоний вернулся из задней комнаты с небольшим ладно сработанным ларцом из ливанского кедра. Аккуратно поставив его на прилавок, книжник вновь заговорщицки взглянул на Доротею и почти театральным движением откинул крышку. Внутри, на изумрудной шелковой подкладке, лежал не свиток – кодекс. Переплет, обтянутый кожей цвета темной листвы, украшало тиснение в виде листьев аканта. Такие же листья были выгравированы и на изящных серебряных застежках. Но главное – имя автора… – Апеллес… – прошептала Доротея, едва веря своим глазам. – Это же… легенда… – Легенды иногда бывают правдивы, юная госпожа, – улыбнулся Аполлоний. Доротея осторожно расстегнула увитые акантом застежки и раскрыла кодекс. На внутренней стороне переплетной крышки из золотистого полированного сандала были изображены палитра и кисть – художник смешал краски столь искусно, что сумел добиться необыкновенного перламутрового отлива, заметного даже в тусклом свете масляной лампы. – Поразительно, – выдохнула Доротея, разглядывая диаграммы смешения цветов и тонкие изображения инструментов. Затем подняла взгляд на Аполлония и спросила с обезоруживающей детской надеждой: – Это действительно… его труд? – Да, юная госпожа, – кивнул книжник. – Эти заметки и впрямь приписываются Апеллесу. – Я беру, – быстро сказала Доротея, продолжая жадно рассматривать тонко выделанные кремовые страницы, исписанные разборчивым летящим почерком, несущим мысли одного из величайших художников древности. Подумать только, найти такое сокровище в книжной лавке маленького приморского городка! Это была настоящая тайна, настоящее приключение – а ни к тому, ни к другому повзрослевшая Доротея ничуть не утратила вкус. – Семь тысяч пятьсот денариев за всё, – просто, но весомо произнес Аполлоний. Иисус молча кивнул. Не сомневаясь, не торгуясь. На прилавок с глухим звоном лег небольшой кожаный мешочек с тремя сотнями золотых ауреусов. Выходя из лавки, Доротея чувствовала себя маленькой девочкой, получившей невозможный, волшебный подарок. – Поверить не могу, – говорила она родителям, пока они шли дальше по торговым рядам. – Апеллес… если бы мне кто-то сказал, что он окажется у меня в руках, – я бы, наверное, только рассмеялась, – и она и впрямь рассмеялась, звонко и счастливо. – Рецепты красок, которых теперь никто не знает. Суждения о свете и тени. Его мысли… Это же… бесценно, – Доротея пораженно покачала головой, до сих пор не до конца веря в реальность своего приобретения. – Твоя радость – вот что по-настоящему бесценно, – сказал Иисус, с нежностью глядя на дочь – уже такую взрослую, но сохранившую детское умение видеть и принимать подарки мироздания. – Эта книга ждала именно тебя, солнышко, – тепло улыбнулась Агнес. – Ту, для кого живопись – не ремесло, а дыхание.

***

Доротея придирчиво разглядывала бруски кипариса, разложенные перед ней торговцем, но ни в одном не видела той теплой зелени, что составила бы совершенный дуэт с ее пейзажем. – Нет, это всё не то, – вздохнула она, подняв взгляд на отца. Иисус кивнул торговцу: – Натан, покажи нам тис. – И добавил, повернувшись к дочери: – Только помни: к этому дереву нельзя прикасаться, пока я его не обработаю. Смотри, но не трогай. Доротея серьезно кивнула. Она знала, что тис ядовит, как знала и то, что ее отец, лучший из мастеров, способен поладить с любым, самым опасным деревом. – Тис… не всякий плотник решится с ним работать, – Натан с уважением взглянул на Иисуса. – Но ты-то, мастер, всегда знаешь, что делаешь. И он разложил перед Доротеей несколько брусков тиса. Цвет их разительно отличался. Художнице казалось, она видит перед собой не древесину, а неизвестные ей доселе редкие пигменты. Были здесь и насыщенные темные охристые оттенки, и такие, словно красную охру смешали с капелькой малахита, и даже благородный приглушенный королевский пурпур, отсверкивающий изумрудом на солнце. И наконец Доротея увидела тот самый – солнечный золотисто-оливковый цвет, что так ясно являлся ей в палитре ее воображения с момента завершения работы над пейзажем. – Вот этот, – выдохнула она, указав на брусок дерева, словно бы заключивший в себя солнечный свет, играющий в молодой листве. – Он подойдет? – Доротея с горящими глазами повернулась к отцу. Иисус аккуратно взял в руки тисовый брусок – так берут опасного дикого зверька, с которым умеют обращаться. Привычным, отточенным движением он взвесил дерево в руке. Внимательно осмотрел торец, провел ладонью вдоль волокон. Слегка, с точно выверенным усилием, сдавил брусок в руках, проверяя: не дрогнет ли дерево изнутри, не выдаст ли скрытой слабости? Затем простучал костяшками пальцев по всей длине, чутко вслушиваясь в чистый звонкий звук, извлеченный отрывистыми упругими ударами. Лишь после этого Иисус кивнул Доротее: – Подходит. – А затем Натану: – Беру. Отложив дерево, Иисус направился к большому глиняному пифосу, стоявшему в конце торгового ряда. Рядом, на плоском камне, лежали простой деревянный ковш и кусок грубого мыла. Иисус тщательно вымыл руки, смывая невидимый, но смертельно опасный яд, и лишь после этого вернулся к жене и дочери. – Четыреста денариев, мастер, – сказал Натан, плотно заворачивая опасное дерево в грубую ткань. Иисус кивнул и отсчитал шестнадцать золотых ауреусов. Идеальное обрамление для картины Доротеи было найдено. Оставалось лишь дать ему форму, достойную содержания.

***

Вот уже несколько вечеров мастерская Иисуса была закрыта для Агнес и Доротеи. Это было непривычно, даже немного неуютно. Они обе привыкли, что, уходя работать, Иисус всё равно остается рядом – лишь порог мастерской переступи. Это было так же естественно для них, как войти в любую другую комнату. Теперь же переступить его было нельзя. Конечно, это не становилось причиной для ссоры: Иисус запрещал не из отчуждения, а из стремления защитить своих девочек от опасной тисовой пыли, способной ослабить тело и помутить разум. Агнес и Доротея довольно знали о свойствах дерева, чтобы осознавать угрозу и не подвергать себя риску. И всё же вечера их, обыкновенно проводимые втроем, теперь стали тише и как будто бы печальнее. За те долгие, тягучие, как янтарный мёд, вечера мать и дочь сблизились еще сильнее. Когда Иисус уходил в мастерскую, заперев окна и двери и заткнув все щели плотной влажной тканью, чтобы ни одна пылинка ядовитого тиса не коснулась его девочек, они вдвоем поднимались в комнату Доротеи и раскрывали драгоценный кодекс с заметками Апеллеса. Доротея показывала матери диаграммы смешения цветов и с восторгом рассказывала, какие удивительные, неведомые ей прежде оттенки рождаются из-под ее руки благодаря мудрым наставлениям величайшего из живописцев, даже теперь, сквозь века, продолжающего служить своему ремеслу. Агнес же, рожденная в Элладе и глубоко знавшая родной язык, объясняла дочери старинные эллинские слова и обороты, ныне стершиеся из речи, и в ее устах они обретали еще бóльшую красоту и ясность, чем любой из современных языков. В этом хрупком тихом единении, проведенном в неспешном чтении драгоценной книги, Агнес и Доротея ощущали особенную трепетную связь друг с другом. А теплый свет восковой свечи, горевшей в резном подсвечнике, сделанном Иисусом и хранившем тепло его рук, дарил им чувство незримого заботливого присутствия мужа и отца. Иисус работал со всеми предосторожностями, каких требовал тис. Перевязывал лицо влажной льняной тканью. Выстилал пол мокрой мешковиной. Сметал ядовитую стружку в большой глиняный кувшин с плотно прилегающей крышкой. Каждую поверхность, каждый инструмент протирал мокрой тряпицей, чтобы в мастерской не осталось и следа мельчайшей смертоносной пыли. Переступал порог дома, лишь полностью вымывшись и сменив хитон. И всё равно неизбежно вдыхал яд. Горло драло так, словно вернулась дикая, сводящая с ума жажда Голгофы. Виски сдавливало болью, точно на них сжимался тяжелый железный венец, терзая старые шрамы от терна. Труднее всего было скрывать слабость: после нескольких часов работы с тисом тело становилось неестественно-тяжелым, и даже самое простое движение требовало титанического усилия воли. Боль стигмат оставалась его верной спутницей. Тлела алыми остывающими угольями, на каждое движение рук полыхая росчерками кровавой киновари, что никогда не появится на картинах его дочери. А когда рукоятка тонкого резца упиралась в центр ладони – вспыхивала пронзительно-ясным белым солнцем, что могло бы быть написано лишь ослепительными свинцовыми белилами, от которых некогда без тени сомнения отказалась Доротея. Его дочь не использовала яды. Но Иисус укрощал их для нее. Домой он возвращался глубоко за полночь, когда Агнес и Доротея уже спали. Но иногда и они засиживались допоздна, увлекшись чтением и разговором. Тогда, увидев полоску света под дверью дочери и услышав доносящиеся из ее комнаты голоса, Иисус, тихо постучав, входил и присоединялся ненадолго к их миру знания и красоты, не обремененному болью и ядом. Они втроем сидели за столом, разбирали диаграммы, разглядывали миниатюры, расшифровывали ускользающие смыслы – и эти мгновения стоили каждой щепотки тисовой пыли, что он вдыхал в мастерской, каждой вспышки боли в пробитых руках.

***

Иисус собрал раму на соединение «ласточкин хвост», требовавшее безупречной точности, но дающее столь же безупречную прочность. Каждый удар деревянного молотка по рукоятке резца отзывался глухой вибрирующей болью в некогда расколотых ладонных костях, словно они вновь трескались, ломались, смещались под натиском тупых гвоздей. После он доводил до идеала стенки пазов и грани шипов – они должны были совпасть, ни на волос не отклоняясь от его расчетов. Теперь рукоятка резца упиралась точно в центр ладони, и Иисус вел ее не грубой силой, а выверенным, направленным давлением. Казалось, в стигмату вложили раскаленный уголь, и в ответ на каждое усилие от него расходились, точно круги по воде, жгучие тяжелые волны свинцовой боли. Но его рука оставалась твердой, а движения – точными. Боль была всего лишь болью. А мастерство всегда оставалось мастерством, пусть руки мастера и были пробиты насквозь. Рыбный клей сох медленнее, но Иисус никогда не использовал дурно пахнущий костный, чей тяжелый запах мог просочиться в дом и сад, пропитав их несмываемым духом смерти. На несколько счастливых дней жизнь вернулась на круги своя. Собранная и склеенная рама сохла в углу мастерской, крепко стянутая широкими ремнями из сыромятной кожи, и вечерами Иисус был свободен проводить время с семьей. По уже сложившейся в его отсутствие традиции они продолжали изучение кодекса, только теперь – втроем, после разлуки особенно остро ощущая ценность проведенных вместе часов. Когда Иисус всё же работал вечерами – готовил деревянные панели для живописи Доротеи, делал новую полку из ароматного кипариса для свитков Агнес – они обе вновь были желанными гостьями в его мастерской. Лишь плотно закрытый глиняный кувшин, до половины наполненный смертоносной тисовой стружкой, стоял в дальнем углу широкой полки с инструментами – у самой стены, там, где его невозможно было случайно зацепить и столкнуть на пол, – словно напоминание о яде и цене. Еще одним напоминанием служило его собственное отравленное тело. Непрестанно, монотонно ломило кости. Незримый обруч яда жестоко сдавливал виски. Слабость наваливалась на плечи тяжелым свинцовым одеялом. От особенно резких движений мутнело в глазах и кружилась голова. Пробитые ладони словно заново проламывали изнутри, а после грубо, неестественно сращивали перемолотые осколки. Но об этой цене Иисус никому не позволял узнать. Его руки оставались сильными и умелыми, лицо – спокойным, улыбка – теплой. И пусть каждое движение теперь давалось через усилие, усилие это всегда оставалось невидимой, молчаливой расплатой за воплощение замысла дочери. Агнес и Доротее будто бы стало легче дышать. Вернулись долгие разговоры после ужина, привычные визиты в мастерскую, летящие живые наброски, в которых Доротея углем и сангиной ловила ловкие движения пробитых рук отца за работой и умиротворенное лицо матери за чтением. Долгие вечера за изучением Апеллеса теперь обогащали их естественный жизненный уклад, а не заменяли его. Зная обо всех предосторожностях, принятых Иисусом, видя его спокойным и полным сил, Агнес и Доротея не смогли бы догадаться о яде, поселившемся в его теле. И Иисус делал всё, чтобы они о нём даже не задумались. В те дни он был особенно ласков и внимателен, будто бы возмещая жене и дочери свое присутствие, отнятое у них на несколько долгих дней. Работа с тисом была их общим решением, и всё же он чувствовал себя в ответе за свое ядовитое затворничество. Потому, когда он обнимал жену и дочь, а в его ладонях словно проворачивались тупые зазубренные клинья, заново кроша и ломая сросшиеся десятки лет назад кости, Иисус считал эту плату более чем справедливой. За их объятия, за их спокойствие любая плата была справедливой, пока расплачивался только он один. Клей высох. Но прежде чем вновь закрыться в мастерской, Иисус позвал Агнес и Доротею. С ядовитой резьбой он будет работать в одиночку, но как эта резьба будет выглядеть, решать не ему. Развернув на верстаке эскиз дочери, Иисус аккуратно копировал его углем на отшлифованную поверхность рамы. Агнес и Доротея, обладающие утонченным художественным вкусом, добавляли тонкие детали и доводили до совершенной гармонии каждый завиток, а Иисус сразу же учитывал внесенные ими изменения в угольном контуре. Голос Доротеи был решающим: это была ее картина, ее рама, ее ви́дение. Это были счастливые мгновения общего творчества – радостные, сближающие, свободные, наполненные оживленными обсуждениями, смехом и волнующим предвкушением. В глазах жены и дочери Иисус превратил свою работу из медленной токсической пытки в вызов искусному мастеру, чтобы даже мысли его девочек не были отравлены тисовым ядом, что сгущался в его костях и сводил тягучей ломотой сжимающие уголь пальцы. Когда угольный контур был завершен, Иисус вытер руки потертой льняной тряпицей и взял серебряный штифт. – Теперь – начисто, – сказал он мягко. В его голосе не было отрывистой, почти суровой жесткости умелого мастера. Он не требовал – он просил. – Может немного пылить. Не нужно вам этим дышать. Эта просьба не стала для Агнес и Доротеи неожиданностью, потому не расстроила их всерьез, лишь вызвала легкую понимающую грусть. Так чувствуешь себя после завершения яркого, искрящегося восторгом праздника, возвращаясь домой по тихим пустеющим улочкам: краткий миг растерянной пустоты, для заполнения которой всегда найдется нечто прекрасное. Пустота Агнес и Доротеи, переступающих порог мастерской, наполнялась сладким трепетным предвкушением. Наверху их ждал труд Апеллеса, а на горизонте близкого будущего уже переливалось золотистой зеленью переплетение роз с ветвями грецкого ореха, которое прямо сейчас твердо выводил штифтом Иисус. Агнес и Доротея зажгли свечу и раскрыли книгу, погрузившись в сложное увлекательное чтение. Они читали медленно, без спешки, обмениваясь мыслями о техниках живописи и тонкостях языка. И в этом единении матери и дочери творилось особенное тихое волшебство. Вдыхая едкую тисовую пыль и ведя резец сквозь боль стигмат, Иисус думал о них – о своих девочках, создавших собственный островок живого света в мягко сгущающейся ночи и находящих радость в чтении редкой книги и друг в друге. И пусть его отсутствие по вечерам нарушало естественное течение их жизни, он был рад, что их яркий счастливый мир может жить без его участия. Этот мир не был хрупок, как яичная скорлупа. Он был крепок и упруг, как ветвь молодого дерева. А значит, Иисус мог быть спокоен за своих девочек. Вновь потянулись долгие вечера в запертой мастерской. Резьба была тончайшей, объемной. Тис – твердым, несговорчивым. Боль ввинчивалась в пробитые ладони с такой силой, что, казалось, раскрошатся кости. Каждый глоток воздуха обдирал горло даже сквозь влажную повязку на лице. Поселившийся в теле яд вновь набирал силу, и лишь немыслимым напряжением воли Иисус преодолевал жестокую истощающую слабость. Для жены и дочери он оставался сильным, спокойным, внимательным мужем и отцом. Даже возвращаясь из мастерской глубокой ночью, когда всё тело казалось прошитым нитями тупой костной боли и придавленным свинцовой тяжестью мучительной ядовитой слабости, Иисус находил в себе силы на теплую, совсем немного усталую улыбку для своих девочек. Входя в комнату дочери, он никогда не позволял себе выказать слабость, не считая естественной легкой усталости человека, выполняющего трудную, но прекрасную работу, и по-прежнему присоединялся к Агнес и Доротее в те вечера, когда они, увлекшись книгой, засиживались допоздна. Но гораздо чаще Иисус заканчивал работу, когда все в доме уже спали. По комнатам разливались густая, как насыщенная лазуритовая темпера, темнота и мягкая, как пуховое одеяло, тишина. Закончив уборку в мастерской и приведя себя в порядок, Иисус тихо поднимался наверх. Не было ни полоски света под дверью Доротеи, ни голосов, ни смеха. Лишь сладковато-свежая прохлада ночи снаружи и металлический скрежет боли внутри. Неслышно притворив за собой дверь спальни, он несколько мгновений вслушивался в мерное дыхание спящей Агнес, словно бы убеждаясь, что покой их мира не нарушился в его отсутствие. В темноте тело теряло последние ориентиры, и пол под ногами казался зыбким, как песок, шатким, как корабельная палуба, но движения Иисуса оставались такими же выверенными и точными, как при работе с тисом. Если в мастерской он вел безмолвный диалог с опасным неподатливым деревом, то здесь, в спальне, охранял покой спящей жены. Бесшумно подойдя к постели и скользнув под одеяло рядом с Агнес, он обыкновенно обнаруживал, что она обнимает его подушку. Сердце сжималось от щемящей нежности: даже во сне она искала его присутствия, его объятий. Он ложился на самый край подушки, чтобы не потревожить сон Агнес, обвившей ее руками, как ребенок обнимает любимую игрушку. Слушал ее дыхание – медленное, ровное, воплощающее покой. И наконец позволял себе чувствовать боль. Не проявлять, нет – просто чувствовать, как кипит в костях расплавленный свинец, как ладони пылают, точно он сжимает в руках раскаленные угли. Растворялось в ночи ощущение пространства и времени. Оставались лишь любовь и воля. И когда Агнес, перевернувшись во сне, отпускала подушку и закидывала руку ему на грудь, привычно находя ладонью давний шрам от копья, и, сладко вздохнув, прижималась щекой к его плечу, его воля служила их любви. Иисус не искал менее болезненного положения. Лишь с осторожной трепетной нежностью обнимал жену в ответ, и благодарность за возможность быть рядом с ней, быть любимым ею, вспыхивала в его сердце ярко и чисто, затмевая угольный жар стигмат в ладонях и свинцовое тление яда в костях. И рука Агнес, покоившаяся на шраме под его ребрами, была высшим из возможных благословений, какая бы под нею ни кипела боль. Каждое утро он по обыкновению готовил завтрак, и в этом не было подвига, ибо его воля снова служила любви. Каждый вечер резец, направляемый его рукой, входил в неподатливое дерево, и в этом тоже не было подвига, ибо его воля служила искусству его дочери, медленно, но неуклонно высекая задуманный Доротеей узор. Рукоятка резца безжалостно вдавливалась в центр пробитой ладони, но Иисус и не думал щадить поврежденных рук. Рез за резом проступали на гладком дереве текстура коры могучего грецкого ореха, нежные лепестки розовых бутонов, острые колючие шипы, тончайшие прожилки листьев. Так постепенно на тисовой раме вырастало дерево и расцветали цветы – то было не чудо, но мастерство, поставленное на службу любви. Когда последний, самый тонкий побег ореха переплелся с нежным стеблем розы, лелея в своих объятиях еще не раскрывшийся бутон, Иисус испытал не облегчение мученика, но спокойное усталое удовлетворения мастера, вложившего в работу все свои умения. Резьба получилась именно такой, как хотела Доротея, – живым диким кружевом, переливающимся на золотисто-оливковой поверхности отшлифованного тиса. Оставалось лишь запечатать его смертоносную красоту в масле и воске, окончательно превратив яд для тела в защиту для картины. – Папа… это же… – Доротея не находила слов, что с ней случалось до крайности редко. – Они как живые! – восторженно выдохнула она и, счастливо рассмеявшись, бросилась на шею отцу. Иисус мягко поймал ее в объятия. Старые рубцы на плечах вспыхнули болью под ее ладонями. В стигматах уже привычно провернулись фантомные тупые кинжалы, когда он подхватил ее, почти повисшую на нём от избытка чувств. Мастерская качнулась перед глазами, но он не пошатнулся. – Да, – с тихой, восхищенной нежностью сказала Агнес. – Это и впрямь наш сад. Я узнаю́ его здесь в каждом цветке. И не было для Иисуса похвалы выше и награды желаннее этих объятий и этих слов. Мастерская вновь была открыта. Тисовая пыль больше не летела. Теперь, заглядывая вечером в мастерскую, Агнес и Доротея могли наблюдать, как Иисус плавными, почти ритуальными движениями втирает в раму ароматное оливковое масло. Дерево под его руками оживало хризолитовыми бликами, вплетая в рукотворный узор свою собственную природную текстуру, и с каждым днем в нём всё глубже проявлялся тот сложный золотисто-оливковый цвет, о котором мечтала Доротея. После долгих вечеров порознь это зрелище особенно согревало и умиротворяло. Они снова были вместе и вместе созерцали красоту, ради которой пережили разлуку. Кувшин, почти доверху наполненный ядовитой стружкой, Иисус унес подальше от жилья и воды и закопал глубоко в землю, чтобы тис, укрощенный его руками для обрамления картины дочери, никому и никогда не причинил зла. Пробитые ладони горели от напряжения, но лопату сжимали с той же твердостью, с какой прежде сжимали резец. Свинцовая слабость – последствия отравления тисом – превращала каждое усилие в мучительное преодоление пределов собственного тела. Но Иисус закончил работу лишь когда счел яму достаточно глубокой. Позволь он себе поблажку – и она могла стоить кому-то жизни. Засыпав кувшин землей, он тщательно разровнял ее, чтобы никому и в голову не пришло, будто здесь что-то закопано. Чтобы ни один ребенок не собрался искать здесь «клад». Чтобы тисовая стружка осталась похоронена в земле навеки. Чтобы ее больше никто никогда не вдохнул. Когда последний тончайший слой оливкового масла высох, придав резной раме ровное глубокое внутреннее сияние, Иисус принялся за полировку. В те вечера мастерскую заполнял тонкий медовый аромат растопленного воска, смешанный с горьковатыми хвойными нотами очищенной смолы. Лишь когда дерево приобрело мягкое шелковое сияние, а на ощупь стало гладким, как теплый камень, отшлифованный морскими волнами, Иисус счел свой труд законченным. Картина заняла свое место в глубоком ковчеге рамы. Солнечный пейзаж их жизни обрел лучшее обрамление из возможных – обрамление отцовской любви для таланта дочери. Глядя на то, как играет свет в теплых оттенках темперы и тонких завитках резьбы, они не вспоминали о разлуке и боли. Тисовый яд, отравивший тело Иисуса, оказался не властен отравить их мысли. Переплетение ореха и розы на золотисто-оливковой раме, придававшей картине еще большее глубинное сияние, было рукотворным воплощением любви Иисуса к жене и дочери, высшей данью восхищения искусству Доротеи. И видя картину, созданную дочерью, в раме, созданной отцом, никто из них не думал о долгих часах ядовитого титанического труда. Все трое видели в них любовь и восхищение, что они оба вложили в свою работу. Яд был запечатан в дереве, как боль была запечатана в теле Иисуса. Ни то, ни другое не могло причинить вреда его близким.